Искусство и современный мир (Мих. Лифшиц) - часть 5

Комиксы

Люди естественных и точных наук говорят, что к их способу мышления нужно привыкнуть. Если, услышав слова «возьмем точку А и опустим из нее перпендикуляр», вы сразу спрашиваете: «А на кой это?» — вам никогда не добраться до уравнения Шредингера. Нужно привыкнуть к языку науки — в этом требовании есть большая доля истины.

Однако часто забывают, что к языку общественной мысли также нужно привыкнуть. Эту привычку героически создавали такие люди, как Белинский, Герцен, Плеханов, Ленин... Но от этой привычки можно отвыкнуть, и тогда беда — останется или мертвое догматическое единство или базар необязательных житейских мнений.

Стихийная обывательская логика имеет свои ходячие схемы, своего рода комиксы умственной жизни. Их раскрашивают самыми яркими красками, а там уже не разберешь, где кончается сознательная демагогия и начинается испуганное воображение. В настоящее время существуют два главных комикса,

разделяющих людей по ложным признакам и мешающих подъему их общественного сознания. Один комикс на Антона, другой — на Онуфрия.

Существует также преемственность между ними, и А. Дымшиц — живое доказательство ее существования. Одной рукой он грозит еретикам отлучением от марксизма, другой — разоблачает заговор против свободы и прогресса. Но что такое марксизм А. Дымшица? Сомнительная ортодоксия, собрание воинственных общих мест на шестьсот слов. Это — марксизм, превращенный в комикс. После такой операции остался, конечно, обширный вакуум, а природа не терпит пустоты, особенно в настоящий момент. Гораздо легче заполнить эту пустоту посредством всякого мусора, взятого из модных источников, чем искать действительное решение вопросов современной жизни, опираясь на вековую марксистскую традицию и весь аппарат передовой общественной мысли. К тому же в средствах ощущается естественный недостаток. Многие возможности утрачены —потеряно время, силы, живые индивидуальности, да и гудошники не дремлют.

И вот перед нами новый комикс, размалеванный в самые пестрые цвета. Теперь уже не так страшно прослыть еретиком, как показаться слишком ортодоксальным. Нужно плыть по течению, играть в поддавки, иначе вы сразу почувствуете на себе обратное действие общих мест. Ваши слова слушать не станут, а будут подгонять вас под заранее известный грубый трафарет, так же, как раньше подгоняли под гегельянца, декадента, ученика Шпенглера, отрицателя классовой борьбы или антипатриота. Теперь вы будете по меньшей мере консерватором, поддерживающим гонения. Этот новый комикс обрастает уже непробиваемой чешуей и всякими необходимыми реальностями, он становится обыкновенной житейской силой. Иначе как объяснить присутствие здесь А. Дымшица?

Среди полученных мною писем, относящихся к спору о модернизме, есть несколько весьма ядовитых и враждебных. В одном из них говорится, что взгляды, изложенные мною на страницах печати, выгодны темным силам и будут одобрены самим автором романа «Тля». Фантазия убогая, но злости много. Так как, видимо, не я один нахожусь в таком положении и так как всей нашей школе придется пройти между двух комиксов, чтобы возбудить привычку к общественной мысли, мне кажется существенным раз навсегда отвергнуть этот новый вид демагогии. Нечего бояться грязных обвинений— важно не защищать реакционных позиций на самом деле!

Возьмем точку А и опустим из нее перпендикуляр... Не так давно, 9 марта 1967 года, известная правая газета «Фигаро» вмешалась в наш спор о модернизме на стороне моих противников. Понравится ли им, если я скажу, что они работают на «Фигаро» или на радиостанцию «Свобода»? Нет, не понравится.

Почему же они считают себя вправе пользоваться устарелыми методами, как пишет А. Дымшиц, по отношению к другим?

Некоторое время назад у нас часто пускали в ход такую, например, логику — если кого-нибудь похвалили недруги советского строя за рубежом, значит, его произведения вредны для социализма. Ныне такие рассуждения сильно упали в цене, и слава богу. Ибо враги советского строя не являются оракулами абсолютной истины, и они не так хорошо понимают, что полезно и что, наоборот, вредно для социализма. Пропустив Ленина через свою территорию, немецкие генералы думали разложить русскую армию, а получили ноябрьскую революцию в Германии. Можно было, конечно, ожидать, что

«пломбированный вагон», в котором Ленин проехал через Германию, даст удобный повод для грязной демагогии, и, действительно, большевиков травили как немецких шпионов. Но эта грязь к ним не пристала, а другого пути в революционную Россию не было.

Возьмем еще один пример. Газета русских черносотенцев «Новое время» преследовала своими издевательствами декадентов начала века. Может ли это бросить тень на критику декадентов в революционной печати — у Горького, Воровского и других авторов самого лучшего направления? Подумайте сами. Не менее вздорным является ходячий аргумент-комикс насчет того, что гитлеровское правительство преследовало модернистов. Одних преследовало, других поддерживало. Во всем этом никакого оправдания для модернизма почерпнуть нельзя. Болтайте, что хотите, а все-таки Ленин, ненавидимый реакцией всех стран, решительно возражал против навязывания революционной России продуктов вырождения буржуазной культуры и был прав.

Иметь понятие о том, какие бывают на свете совпадения и антитезы, необходимо. Так же необходимо учитывать возможные отклики на наши шаги в стане врагов. Но заменить объективный анализ этой вторичной системой ориентации — значит погубить любое дело. Тут легко потерять всякую самостоятельность, стать марионеткой в руках чужого дяди, знающего, какую ниточку нужно тянуть, чтобы вызвать желаемый эффект.

Допустим, что \тоя критика модернизма понравилась защитникам темных идей. Ну и что? Дает ли это право утверждать, что она действительно отвечает их интересам? Разве они боги, с абсолютной точностью знающие, что им выгодно и что нет? Напротив, они — люди и тоже могут ошибаться, да еще как! Если верно, что цыплят по осени считают, то кому полезна моя критика, будет видно со временем. Чтобы выяснить этот вопрос, нужно знать объективную истину, а не строить ее, исходя из принципа пользы. Чтобы проверить любые аналогии или антитезы, необходимо установить сходство или противоречие между идеями по объективному содержанию дела. Все остальное — комикс, имеющий целью подавить сознательную мысль общества слепым настроением толпы.

А. Дымшиц оскорблен в своих лучших чувствах, ему не ответили. Но жалобы его напрасны. Еще не так давно статьи, состоящие в разжигании страстей посредством сильно действующих средств,— например, обвинения в том, что критик кого-то очернил, унизил, оскорбил и на кого-то «замахнулся пером», как пишет наш тонкий стилист, действовали с такой магической силой, что на них вообще нельзя было отвечать. А теперь на них и отвечать не стоит. Даже буржуазная «Фигаро», стоящая за модернизм, нашла, что моя точка зрения изложена объективно, с уважением к противнику, а наш чувствительный А. Дымшиц запрещает мне «оскорблять крупнейших, сложных, порой трагических художников». Как видит читатель, комикс новый, а демагогия старая.

Некоторые полагают, что демагогия бывает оправдана, если она применяется для защиты униженных и оскорбленных. Одним словом, «цель оправдывает средства». Может быть, вы и правы, но вы бьете лежачего, пишет один из защитников модернизма. Нет, лежачего я не бью и никогда не бил, а ваш лежачий уже настолько ожил, что требует себе высокий забор для ограждения от посторонней публики, и сам А. Дымшиц берется этот забор охранять. Читая статьи о Пикассо в распространенных органах печати, таких, как «Неделя», «РТ», «Новое время» и многие другие, а также слушая речи по радио, выдержанные в самых высоких тонах, всякий непредубежденный человек скажет, что мой слабый голос не в силах спорить с этим могучим оркестром. Отсюда видно, что гражданский пафос наших гудошников можно рассматривать как обычный призыв к порядку. Смотрите — вся рота шагает в ногу, один солдат вышел из строя, и вы сразу же хотите показать ему кузькину мать.

Не буду подсчитывать реальное соотношение сил между двумя комиксами. На сегодняшний день — как видно, в разных областях и разрезах это подвижное равновесие складывается по-разному. Но меня сие не интересует, так же, как битва широких и узких штанов, ныне решенная всемирной историей. Кроме борьбы за раздел влияния на поверхности общественной жизни и прочих «междоусобных разговоров», по выражению Лескова, есть на свете немало других вещей, есть и другая точка зрения на них. Пусть А. Дымшиц считает ее устаревшей— это хорошо, люди увидят разницу взглядов и что-то поймут. Подъем общественной мысли неизбежен, и эта старая великая духовная сила еще скажет свое верное слово — самое передовое и новое.

Очерки бурсы

Никто в настоящее время не в силах отменить тот факт, что любой обыватель, далекий от малейшего желания поссориться даже со своим ближайшим начальником, может прослыть передовым человеком современности, повесив у себя репродукцию с картины, изображающей, например, женщину, четвертованную и потом снова сшитую на другой фасон. Никто не может этого отменить, потому что дело уже сделалось и причины, способные создать такие оптические иллюзии, уже вошли в историю наших дней. Конечно, грубые несправедливости, совершенные во имя реализма, еще не забыты, но многие терновые венцы уже греют как чепчик.

На дорогах существует правило: обгон разрешается только с левой стороны. Это правило, отнюдь не новое, усвоили многие опытные водители собственных машин, желающие всегда быть впереди, а

многие неопытные, наивные или растерянные люди готовы с горящими глазами принять «и старый вздор и вздорную новинку». Никто не может отменить такого смешения действительной воли к дальнейшему развитию советской демократии с модной фразой, имеющей совсем другое, часто весьма устаревшее содержание. Но можно и должно стремиться к ясности.

Либеральный А. Дымшиц изящно намекает, что мои статьи не льют воду на мельницу социалистического реализма. Отвечу на это словами Гоголя: «Чем истины выше, тем нужно быть осторожнее с ними; иначе они вдруг обратятся в общие места, а общим местам уже не верят. Не столько зла произвели сами безбожники, сколько произвели зла лицемерные или даже просто неприготовленные проповедыватели бога, дерзавшие произносить имя его неосвященными устами».

Гоголь был религиозный человек, но мысль свою великий писатель выразил хорошо.

Да, много зла причинили лицемерные и неприготовленные ревнители нашей веры, если позволено будет применить здесь это выражение, разумеется метафорически, в переносном смысле слова. Они превратили всякий реализм в казенное общее место, и за это зло нам долго придется платить. Но все еще поправимо и обязательно будет исправлено, потому что ход вещей таков. Первое, что мы можем для этого сделать, состоит в том, чтобы верно понять действительные причины зла. Долой иллюзии, затемняющие эти причины, увлекающие людей детской игрой вместо настоящего дела! Реализм — основа всякого подлинного искусства — здесь ни при чем, анатомия и перспектива не виноваты в тех

«устарелых» методах, которые были пущены в ход для их утверждения. И не надо скрывать от современного читателя тот факт, что первые лицемерные или неприготовленные ревнители нашей веры, причинившие ей столько зла применением «устарелых» методов, вышли из ультралевых течений. Да, так оно было и в искусстве и далеко за его пределами.

Пишу это не из книг, а из жизни, отчасти моей собственной. В те времена я был еще очень молод и впервые столкнулся с толпой лицемерных или неприготовленных ревнителей, дышавших тогда

«новаторскими» идеями, которые ныне считаются признаком особого гуманизма. Как бы они, гордившиеся своей фантастической непримиримостью, посмеялись над теми, кто изображает их теперь кроткими агнцами! Я свято храню один автограф А. В. Луначарского. Спасибо ему, он пытался оказать поддержку неизвестному молодому человеку, защитить его от ярости этих людей, которые, не стесняясь, пускали в ход страшные политические обвинения. И если мне удалось отбиться — это произошло, конечно, не от излишнего гуманизма наших милых и кротких новаторов.

Значит, зло лежит в теории и практике «устарелых» методов, а не в реальных формах изображения жизни. Истина, добро и красота также могут быть превращены в общие места, которым уже не верят, но сами по себе они остаются абсолютной ценностью, и никакие детские (и отвергаемые марксистской диалектикой) софизмы насчет того, что объективных критериев нет и все хорошо в свое время, не могут изменить этот факт.

Есть в русской литературе замечательно глубокое произведение — это «Очерки бурсы» Помяловского. Втеснением истины посредством розги можно создать отвращение к светлому миру культуры и жажду диких бурсацких подвигов не только в искусстве — вот горькая правда этой книги. Помните грустное пение бурсаков на исходе еще одного потерянного среди всяких мерзостей дня?

Сколь блаженны те народы Коих крепкие природы

Не знали наших мук, Не ведали наук!

Тут целая философия истории... В самом деле, многие народы не знали ни перспективы, ни анатомии, а создавали удивительные произведения. Значит, долой науки! Андре Дерен, едва ли не столь же влиятельный, как Пикассо, думал именно так. «Настоящий художник,— говорит он,— человек некультурный. Если бы культура стала всеобщей, искусства больше не было бы, мы не нуждались бы в искусстве». Ход мыслей Дерена в точности совпадает с общим движением идей в модернистской эстетике двадцатого века, и я привожу его мнение лишь для того, чтобы лишний раз не тревожить другие имена.

Но дело не только в эстетике. Не так давно мы слышали новое откровение с Востока: «Чем больше читаешь книг, тем глупее становишься». Бурсачество одинаково везде — в Азии и Европе, на Востоке и на Западе. Это — явление мирового диапазона, имеющее свои объективные корни, стихийную логику, свои соблазны.

Одних эта логика антимышления привела в лагерь сочувствующих фашизму —таков упомянутый выше Дерен или не менее даровитый Вламинк. Другим внушила детскую болезнь «левизны». Но тут уже особый, политический счет, который нужно обязательно иметь в виду, хотя он полностью не совпадает с другим счетом, тоже имеющим свое политическое содержание, конечно, более отдаленное. Даже в области теории с такими несовпадениями нужно считаться. Так, престарелый немецкий мыслитель Карл Ясперс, живущий в Швейцарии[2], еще несколько лет назад писал, что атомная смерть лучше коммунизма, теперь же он выступает против запрета Коммунистической партии в Западной Германии. Можно ли оставить в стороне политическую эволюцию Ясперса? Никоим образом. Значит ли это, что экзистенциализм немецкого философа стал ближе к марксистскому мировоззрению? Этого не скажет даже А. Дымшиц.

Так же точно никто не может вычеркнуть Дерена из французской живописи двадцатого века и назвать его, пользуясь лексиконом А. Дымшица, «фашистским мазилой», несмотря на то что этот художник действительно— вопреки тенденциозной версии западной буржуазной пропаганды, утверждающей, что фашизм и «левое» искусство несовместимы,— был с распростертыми объятиями принят в гитлеровской Германии.

Речь идет о другом. Все модернистское искусство, независимо от политической позиции тех или других его адептов, есть протест против истины, добра и красоты, превращенных в казенные общие места, которым уже не верят. Где же выход из этой уродливой ситуации? Выход есть. Нужно освободить прекрасное от пошлости и казенщины, а не топтать его во имя освобождения, иначе вы будете только человеческий материал для всяких дикостей и правых и «левых», а в конце концов обязательно правых. Бурсак — существо несчастное и до известной черты заслуживающее сочувствия, но только до известной черты. В качестве идеала человеческого существа он опасен — не давайте ему развиться в себе. Все виды отдушины, компенсации, внутренней гримасы, даже мести обществу, известные бурсе, никуда не ведут. В них нет ничего, кроме бегства от самого себя и жалкого самоопьянения.

Конечно, нельзя отказать бурсакам Помяловского в своего рода эстетическом чувстве. Помните этот поход в баню, наводивший ужас на все окрест? «Шествие их,— рассказывает летописец бурсы,— знаменуется порчей разных предметов, без всякого смысла и пользы для себя, а просто из эстетического наслаждения разрушать и пакостить». Действительно, есть особое эстетическое наслаждение не только

«бездны мрачной на краю», но и в разрушении, отрицании, оскорблении красоты, творимых из мести окружающему миру. Эту психологию с глубокой тревогой исследовали такие знатоки человеческой души, как Достоевский, о «бескорыстном зле», с другим настроением, писали Ницше, Андре Жид и многие другие. То же явление имеют в виду социологи и юристы, говоря о немотивированных преступлениях, столь частых в нашем веке.

Любопытно, что эпиграфом к своей эстетической программе 1918 года известный в истории современного искусства Родченко взял изречение Отто Вейнингера: «Убийство служит самооправданием для убийцы, он стремится им доказать, что существует ничто». Заранее поворачиваюсь спиной к тем гудошникам, которые скажут, что я обвинил Родченко в убийстве или подстрекательстве к нему. Во всяком случае, этот человек не был гудошником и принимал собственные слова всерьез. Слова же эти заключали в себе анархизм чистой воды, и, следуя этому взгляду, Родченко старался понять мир искусства, исходя из формулы: «В основу моего дела я положил ничто». Все это звенья общей цепи, которые в одних случаях принимают форму философии иррациональной воли, в других — создают отрицательные ценности модернистского искусства, а в самом низу имеют совсем другие модели.

Буржуазная цивилизация сделала из жизни бурсу и породила обратное движение умов. Наиболее ярким признаком этого движения является та серия «переворотов в искусстве», которую во всем мире зовут модернизмом. Однако проблема эта есть и в философии, есть и в нравственной жизни, есть во всем.

Наследие бурсы сложно переплетается в современном мире с главным содержанием нашей эпохи — развитием общества к коммунизму, тем более, что само это развитие оказалось более сложным, чем думали многие современники полвека назад.

Теоретически оценка различных форм бурсацкого протеста против казенщины, от первых еще очень тонких форм этого протеста до всякого рода дикостей нашего времени, от ранних декадентов до современных «хиппи», не представляет трудности. Но дело не только в теории. Единственный сильный аргумент в пользу моих противников— это воспоминания о том, что А. Дымшиц назвал «устарелыми» методами. Такие воспоминания есть и у меня, но мы делаем из них разные выводы. Проверим же эти выводы в их практическом значении, ведь практика есть критерий истины.

Метод скальпеля

С моей точки зрения, вопрос о причудах современного вкуса и праве художника им предаваться запутался во всем мире в сложный гражданский и эстетический узел, который может быть развязан только советской демократией, поскольку ей в принципе чужды «устарелые» методы казенщины и секуции. Вывод моих противников состоит в том, что нужен пересмотр понятия «модернизм». Сечь можно только за плохой модернизм, а для того чтобы не вышло ошибки, нужно дифференцировать, то есть разделить тех, кго подлежит и кто не подлежит сечению. Но прежде всего нужно избавить от розги знаменитых поэтов и художников, особенно состоящих в одной из коммунистических партий или антифашистов. Если я верно понял неуловимую мысль А. Дымшица, он считает отрицательное отношение к модернизму в целом устаревшей позицией и предлагает заменить мою страшную дубину более тонкой работой посредством скальпеля.

В общем картина ясна. На одной стороне — передовые люди эпохи, стоящие за прогресс, на другой — темные силы в лице автора этих строк. Ну что же — давайте проверим эту конструкцию. Сравним метод скальпеля с теми практическими выводами, которые заложены в моей устаревшей позиции, посмотрим, в чем заключается больше возможностей для всякого произвола и утеснения. На этом примере, товарищ читатель, я попробую показать разницу между либеральным и демократическим подходом к любому вопросу в современных условиях. Если мне это удастся, значит, нет худа без добра и наши словопрения будут полезны.

Для этой цели представим себе живую картину — А. Дымшиц в белом халате, вооруженный скальпелем, начинает дифференцировать модернизм. Перед началом операции напомним, что скальпель не только тонкое, но и острое оружие — то, что отрезано скальпелем, трудно потом пришить, а если эта операция на живом теле будет повторена несколько раз, то дело может принять совсем плохой оборот.

Но А. Дымшиц не ошибается, ведь у него под рукой такое руководство, как сборник Института имени Горького, а там, если верить нашему рецензенту, все точно указано — кто полный модернист и кто лишь частичный, то есть принадлежит к тем «отслаивающимся», у которых даже самый модернизм уже доброкачественный. Мне не удалось прочесть эту книгу, и я ничего плохого о ней сказать не хочу, кроме того, что А. Дымшиц извлек из нее много ходячих фраз. Следуя своему руководству, он отмечает наличие в современности критического реализма и романтизма, а также вводит еще один параметр — гуманизм. С другой стороны, как видно из всей его литературной деятельности, не всякий даже социалистический реалист может быть отпущен с миром. Одним словом, А. Дымшиц не запутается, будьте спокойны! Некоторые образцы его хирургии известны читателю журнала «Октябрь» и других органов печати, а многие писатели могли бы представить медицинские справки о том, какое действие оказал на них метод скальпеля.

Чтобы поставить наш опыт в наиболее благоприятных условиях, допустим, что при А. Дымшице будет состоять ученый совет в лице докторов Л. Гинзбурга, Д. Лихачева и других авторов коллективного письма «Осторожно — искусство!» («Литературная газета», 15.111967). Не подлежит никакому сомнению, что это люди высокой культуры и строгой врачебной этики. Говорю это без всякого оттенка иронии, напротив — с чувством горечи. Мне жаль, что пришлось еще раз обратиться к их неосторожному письму.

Итак, начнем. Прежде всего А. Дымшиц делает общий полостной разрез и выясняет, что у художника внутри, затем совершенно безнадежных режет на части и отправляет в хирургическое ведро, другим удаляет операбельный модернизм, а третьих пока отпускает на волю — посмотрим, куда они будут

«отслаиваться».

Но здесь возникает первое затруднение. Если, например, кубизм относится к модернистскому движению, как это полагает весь мир, то нужно его ампутировать. Но такой метод был бы слишком

«устарелым», думает А. Дымшиц, и принимает соломоново решение'—отрезать половину. Недоброкачественный модернизм начинается, с его точки зрения, «у части экспрессионистов и кубистов и доходит до своего омерзительного предела у всех и всяческих абстракционистов». Последние неизлечимы.

По какому же признаку одни кубисты будут отправлены в хирургическое ведро, а другие оправданы? Все знают, что кубизм был создан Пикассо и Браком. Брак не написал «Гернику», которая играет большую роль в рассуждениях моих противников; может ли он рассчитывать на снисхождение? Мы чувствуем, что ученый совет в этом пункте колеблется. На счет абстрактной живописи он глухо молчит и правильно делает. Во-первых, «абстракция» вышла из кубизма. Это я придумал ее, сказал однажды Леже; по другой, более распространенной версии заслуга принадлежит кубисту Делонэ. А. Дымшиц этого не знает, поэтому он готов резать сплеча, но ученому совету известно, что, например, наш товарищ Пиньон, заслуженный антифашист, также является абстрактным художником, как и многие другие антифашисты. А если речь идет о том, чтобы спасти от проклятия виднейших, известнейших деятелей, допуская, что модернистами бывают только ничтожества, то как же можно назвать

«омерзительными» таких прославленных во всем мире лидеров абстрактного искусства, как Малевич, Кандинский и Мондриан? Неудобно. И в самом деле, чем они хуже основателей других модернистских течений? Зачислить их в реалисты, как это делают некоторые представители «марксизма XX века» на Западе, ученый совет не решается. Поэтому он молчит.

Но вот слово сказано, и мы сразу видим, что операционный зал являет собою зрелище чистого произвола. «Важнейшей задачей нашего литературоведения и искусствоведения,— пишут известные ленинградские ученые Л. Гинзбург, Д. Лихачев, Д. Максимов и драматург Л. Рахманов,— является борьба против человеконенавистнической идеологии, против торгашества и шарлатанства, против эстетизированной шизофрении в искусстве или в том, что выдается за искусство». Итак, вопрос о кубизме остался неясным, резать ли абстрактное искусство, как «омерзительное», мы не знаем, зато у нас появилось определение модернизма, вполне точное, без той «зыбкости границ», в которой упрекают меня авторы коллективного письма. Мы знаем теперь, что модернизм есть явление, по существу, лежащее за пределами искусства,— это шизофрения, торгашество, шарлатанство и прочий маразм. Вот что следует удалить, а все остальное— не модернизм.