содержание   ..  2  3  4  5   ..

Искусство и современный мир (Мих. Лифшиц) - часть 4

В моей статье было сказано приблизительно следующее: «Всякие действия обращаются на того, кто заранее расположен их претерпеть». Это слова Аристотеля, приведенные чертом в беседе с композитором-модернистом Адрианом Леверкюном, героем известного произведения Томаса Манна

«Доктор Фаустус». Вот, например, по мнению Г. Померанца, в современном мире не хватает «дерзкого неразумия», другими словами — ему хочется быть битым. И если он достигнет своего, то ему все же останется то утешение, что у него бока трещат не по вине излишнего «нигилизма», а потому, что он является жертвой восстановления традиционных, прадедовских ценностей. Доктор Брейзахер (из того же романа), который в своей философии культуры, направленной против культуры, особенно издевался над «прогрессом живописи от примитивно плоского изображения к перспективе», проявляя полное презрение к эпигонству, тоже не думал, что его, может быть, сожгут во имя восстановления и утверждения перспективы, ибо, если верить некоторым знатокам, искусство гитлеровской империи было «грубым натурализмом».

Однако вернемся к Томасу Манну. В западной литературе есть много художественных произведений на тему о модернистском искусстве как явлении современного мира, в том числе, например, отличный роман Дюамеля «Архангел авантюры», у нас почему-то не переведенный. Но книга Томаса Манна, конечно, выше всего, написанного на эту тему. «Доктор Фаустус» — произведение большого и притом вполне современного писателя, который с величайшей тонкостью и болью рисует изнутри то, что ему превосходно известно — речь идет о трагедии буржуазной культуры XX века.

В сцене искушения Адриана Леверкюна расцветают сатанинским пламенем ядовитые цветы зла. Здесь все есть, коли нет обману, все обратные общие места современного буржуазного сознания в их соблазнительной наготе— и множественность разумов, и демонический «историзм», переходящий в полное отрицание объективной истины, и неизбежность разрушения, как творческого начала, и смесь реакционно-мистических идей с ультралевым новаторством, и превосходство дерзкого неразумия над логическим трупом, и обращение не к прекрасному, а к самому грубому примитиву, как высшей культуре, а также равенство болезни и здоровья с некоторым преимуществом для первой. Одним словом — все новейшие открытия наших провинциалов, примеряющих модный костюм вчерашнего дня.

Томас Манн, конечно, не изображает своего Леверкюна, возникшего из реальных черт Ницше и композитора Шенберга, «пособником фашизма». Этот созданный фантазией писателя музыкальный гений сошел с ума еще до победы гитлеризма, а произведения Леверкюна были нежелательны в гитлеровском рейхе, но прозрачная аналогия между судьбой художника, продавшего душу черту, и судьбой Германии проходит через всю книгу Томаса Манна, достигая последней ясности в заключительных словах ее эпилога.

«Германия, с лихорадочно пылающими щеками, пьяная от сокрушительных своих побед, уже готовилась завладеть миром в силу своего того единственного договора, которому хотела остаться верной, ибо подписала его собственной кровью. Сегодня, теснимая демонами, один глаз прикрывши рукой, другим уставясь в бездну отчаяния, она свергается все ниже и ниже. Скоро ли она коснется дна этой пропасти? Скоро ли из мрака последней безнадежности забрежжит луч надежды и — вопреки вере! — свершится чудо? Одинокий человек молитвенно складывает руки: боже, смилуйся над бедной душой моего друга, моей отчизны!»

Авторы коллективного письма «Осторожно — искусство!», конечно, знакомы с романом Томаса Манна. Неужели они считают его постановку вопроса прямым кощунством? Или этот роман возвещает необходимость гонений против Александра Блока, Иннокентия Аннен-ского, Рильке, Анны Ахматовой? Может быть, Томас Манн хотел обвинить композитора Шенберга в «пособничестве фашизму?»

Тема «Осторожно — искусство!» имеет свое практическое значение для нашего общества, и я надеюсь коснуться этой стороны дела в другой статье, а пока обратимся к широким философским обобщениям Г. Померанца. У него своя теория фашизма. При возникновении этой адской машины, думает мой уважаемый противник, идеи никакой сколько-нибудь серьезной роли не играли. Идеи вообще более или менее безразличны. Основатель династии Цинь закапывал в землю книжников во имя вульгарного материализма. «Было бы хамство и будут погромы. Интуиция Бергсона здесь ни при чем».

Однако сам Г. Померанц с его глубоким знанием истории (о чем свидетельствуют отнесение школы

«фацзя» к вульгарному материализму) напомнил читателю, что «фашизм — специфическое явление XX века». При чем же здесь Ши Хуан, уничтоживший литературу своих противников-конфуцианцев более двух тысяч лет назад? Если фашизм происходит из хамства, то хамство, вероятно, существовало всегда, а фашизм, как вы говорите, специфическое явление нашего времени. Одним словом, Г. Померанц не в состоянии свести концов с концами на протяжении нескольких строк. Зато он может ответить, что мои слова — логический труп, а на него снизошла благодать «неразумия», и это исторически необходимо.

Итак, «интуиция Бергсона здесь ни при чем». Ладно, не верите мне, поверьте старику Бертрану Расселу

— его-то вы, наверно, считаете беспристрастным свидетелем. Между тем Рассел пишет: «Основная тенденция философии Бергсона консервативна, и ее легко согласовать с тем движением, которое достигло своего конечного пункта в Виши»[6]. Вы помните, что в Виши заседало прогитлеровское правительство Петэна.

Рассел отнюдь не считает Бергсона «пособником фашизма», он признает самостоятельное значение его мысли, его бесспорный талант. Но преувеличенный культ активности, торжествующий над логическим трупом либерального XIX века, тянет больше к Виши. Это неотразимый факт. Г. Померанц, придающий, видимо, большое практическое значение той идее, что идеи никакого практического значения не имеют, может указать на пример анархиста Сореля, теоретика революционного насилия, который тоже связан с бергсонианством. Совершенно верно. И все же Сорель при всей его внутренней сложности войдет в историю как учитель Муссолини и предшественник его «Корпоративного государства».

Не следует придавать чрезмерного значения борьбе идей, но лишь до тех пор, пока перед нами потешные бои самодовольных мудрецов дивана. Когда же идеи овладевают массами, они становятся материальной силой, и если эти идеи ложны, то они становятся силой разрушительной и страшной. Монтень, Локк, Шефстбери, Вольтер и многие другие авторы, которых Г. Померанц, видимо, относит к презренным «рационалистам», не раз писали о мрачных последствиях тупого энтузиазма, оставляющего после себя руины. Мы живем в такую эпоху, когда мысль этих людей, при всех традиционных оговорках об «ограниченности» ее, снова приблизилась к истине, и теперь она ближе к ней, чем все рассуждения о дерзком безумии, тоже имеющие свои основания и далеко не новые, но превращенные ныне в ересь, опасную для самого существования человеческого общества.

Наш век стоит перед задачей, которая является для человечества вопросом жизни и смерти. Как победить ограниченность буржуазной цивилизации, не возвращаясь к худшим формам жизни? Полное уничтожение культуры в духе китайских хунвейбинов было бы одним из таких путей назад. Разве это не парадокс, вполне реальный, что под видом непримиримости к старому развязаны все силы разрушения? Жаль великой китайской живописи на шелку, печально слышать, как громят Стендаля и Лу Синя эти новые ультралевые или, может быть, правые — кто их разберет? Мы понимаем, что под этой словесной вывеской происходит борьба за власть.

Но слова «революция есть бунт» не первый раз произносятся на земле. Только идеи научного коммунизма могут служить оплотом против этой стихии голого отрицания.

Оглянитесь вокруг, и вы увидите, что величайший технический прогресс современности сопровождается не только такими ужасными фактами варварства, как бомбардировки Вьетнама, но и темными ретроградными настроениями, ведущими человеческий дух далеко назад. Пищи для них достаточно, оттенки их очень разнообразны, они заряжены часто противоположным электричеством, но где-то в последнем содержании совпадают друг с другом и часто до смешного совпадают даже по

форме, например в идеализации «агрессивности» и «творческого нигилизма». Проникнуты эти настроения культом силы или чувством ничтожества перед ней, иррационализмом или сверхрациональностью, психологией одинокой личности или обожанием толпы, в которой растворяется все индивидуальное,— это уже другой, частный вопрос. Как в искусстве Адриана Леверкюна лед и пламень, так во всем этом различные plus ultra, чрезмерности, бросают человека из одной части ада в другую.

Моральный климат нашего времени, как любят теперь говорить, изменился. В двадцатом веке можно с отдельным человеком и даже с целым народом сделать то, чего нельзя было сделать сто лет назад, хотя историк вам скажет, что девятнадцатый век тоже не был идиллией. Эти новые материальные факты окружены особой духовной атмосферой — иначе и быть не может. Одним из ретроградных знамений времени является подъем общественной роли средневековой религии, которая иногда становится серьезным соперником коммунистических идей.

«Наступает ночь»,— сказала сивилла Кумекая, и современный английский ученый Арнольд Тойнби выбрал ее слова эпиграфом к своему известному сочинению по философии истории. Как убежденный сторонник другого мировоззрения, я не верю в это пророчество и, сохраняя свой, вытекающий из этого мировоззрения отнюдь не розовый оптимизм, стараюсь видеть неотразимое движение прогрессивных сил в сторону коммунизма, через все неожиданные изгибы времени. Как человек, я достаточно знаком с этими изгибами и понимаю опасения тех читателей, которые не согласны с моей критикой модернизма. Мне известно, что во имя истины тоже можно делать ошибки и даже совершать действия, которые уже никак нельзя отнести к ошибкам. Слишком ясно, что такие деяния усиливают не коммунизм, а именно защитников ночи. С другой стороны, люди, формально принадлежащие к защитникам ее (например, прелат католической церкви, желающий «диалога» и сотрудничества с атеистами), могут вольно или невольно содействовать наступлению дня.

Во всей этой изменчивой обстановке, способной вызвать головокружение, необходимо найти верную позицию. Здесь замешаны вопросы мировой важности, они недаром занимают умы. Многие отзывы читателей на мою статью лишний раз показали мне, что найти эту верную позицию не так просто, даже при самых лучших и честных намерениях.

Но, по крайней мере, в самом общем виде одно правило нам известно. Большинство людей хочет завтрашнего дня без возвращения к худшим формам общественной психологии и реальной жизни. Ретроградные движения, выступающие как победа нового над старым, научили нас осторожности.

Конечно, людям свойственно ошибаться, и ошибки бывают везде, даже в медицине. Так, например, некоторые лекарства были объявлены целебными, а потом оказалось, что они приносят вред. Излишнее применение лекарственных средств вообще вредит. Кажется, даже существует международное общество по борьбе с такими излишествами. К этому нужно прибавить, что теперь уже никто не смотрит сверху вниз на традиции народной медицины и все жалеют о том, что многие ее секреты безвозвратно утрачены.

Но что сказал бы доктор медицины Д. Голубев, если бы кто-нибудь создал теорию, согласно которой врач и знахарь-чародей одинаково правы, и мы даже должны нарочно стремиться к тому, чтобы возродить смелое знахарство, способное заменить собой эпигонскую медицину, ибо, как пишет Г. Померанц, общего разума нет — у каждого времени свой разум?

Вы скажете, что речь идет не о теории, но об искусстве. Ну что же, возьмем искусство врачевания. Человек, знающий этнографическую литературу, найдет достаточно случаев полезного действия самых фантастических приемов первобытной медицины. Да и в наше время на Западе у врачей есть много конкурентов из числа современных чародеев. Все это не следует сбрасывать со счета одним взмахом руки, все это, может быть, заслуживает внимательного изучения. Но я надеюсь, что доктор медицины Д. Голубев не примет аргументы тех, кто проповедует наступление ночи, даже если ему укажут на весь бюрократизм и печальные ошибки современных медицинских учреждений. Он все же скажет, что нужно исправить эти медицинские учреждения, а не возвращаться к знахарству во имя нового, которое всегда борется со старым.

Могут заметить, что это сравнение не годится, ибо не следует сравнивать искусство с наукой, а искусство врача все же коренится в научном естествознании. Но вот, например, столь осуждающий меня Э. Кольман сравнивает положение модернизма в искусстве с положением теории относительности, квантовой химии, кибернетики и других научных дисциплин, которые подвергались «третированию» со стороны некоторых философов. Разница только в том, что я сравниваю модернизм с чародейством, а он с наукой.

Нетрудно было бы доказать, что его сравнение никуда не годится, но оставим этот вопрос. Э. Кольман сам пишет, что он не компетентен в эстетике, а я полный невежда в области естествознания. И так как мои познания в этой области равны нулю, то я о естественных науках не пишу, и уже по этой причине не мог никогда третировать квантовую химию, кибернетику и прочие серьезные предметы. Э. Кольман очень хорошо знает естествознание, поэтому он часто и много пишет об этих предметах, так что, помнится, в прежние времена от него досталось и Бору и Гейзенбергу, если не самому Эйнштейну.

Но я согласен с Э. Кольманом — во имя истины можно совершать грубые ошибки, так же, как во имя добра можно унижать, преследовать и даже истреблять невинных людей. А сколько преступлений было совершено во имя божественного милосердия! Но если на этом основании вы скажете, что все идеи одинаково способны приводить к ужасным последствиям, то вы уже продали душу черту, тому самому, который погубил талант Адриана Леверкюна. Ибо это безразличие к идеям, этот страшный современный сатанинский релятивизм, так хорошо изображенный Томасом Манном, это низвержение

«вечных канонов» разума, добра и красоты, как отсталых, эпигонских понятий,— это и есть та моральная атмосфера, в которой хамство горделиво поднимает голову, становится убеждением и даже признаком настоящего, сильного, современного человека.

Нет, идеи —это не шутка. Каждая идея, каждое духовное явление имеет свое магнитное поле, свои практические возможности и заключает в себе свою судьбу. Жизнь сложна, в ней возможны всякие изгибы, но об этом уже была речь. А для того, чтобы этих изгибов было меньше, нужно прежде всего понять главное. Если преступления совершаются во имя истины, добра и красоты, то перед нами глубокое противоречие и есть еще надежда на исправление. Это — в природе вещей. Если же они совершаются во имя системы взглядов, которая проповедует «дерзкое неразумие», то есть утонченный культ хамства, то здесь никакого противоречия нет, это закономерно.

Почему Томас Манн невидимой нитью соединил своего дошедшего до последних пределов утонченности и самоиронии Леверкюна с грубой демагогической реальностью «нового порядка» гитлеровской Германии? Потому что в этом есть большая историческая правда. То, что произведения Леверкюна оказались ненужными этой демагогии, когда она вполне развернулась, это тоже правда, с которой нужно считаться, но гораздо меньшая и более частная. Если в революционном движении появляются такие черты, как «нечаевщина» или китайское хунвейбинство, то знайте, что в большом историческом смысле — это чудовищное влияние на революцию старого мира, враждебного ей. Если же этот враждебный мир излучает ретроградные идеи, принимающие обаятельную форму революционного новаторства, — не доверяйте этому оптическому обману, потому что вы погубите свою последнюю надежду. При всех диалектических переходах и взаимных отражениях, бог остается богом, а черт — чертом.

Простите, что я принимаю здесь язык Адриана Леверкюна, который учился на богословском факультете. Вот его последнее покаянное слово перед тем, как сознание в нем совершенно погасло:

«Был у меня светлый быстрый ум и немалые дарования, ниспосланные свыше,— их бы и взращивать рачительно и честно. Но я слишком ясно понимал: в наш век не пройти правым путем и смиренно- мудрому; искусству же и вовсе не бывать без попущения дьявола, без адова огня под котлом. Поистине, в том, что искусство завязло, отяжелело и само глумится над собой, что все стало так непосильно и горемычный человек не знает, куда же ему податься, в том, други и братья, виною время. Но ежели кто призвал нечистого и прозаложил ему свою душу, дабы вырваться из тяжелого злополучия, тот сам повесил себе на шею вину времени и предал себя проклятию. Ибо сказано: бди и бодрствуй! Но не всякий склонен трезво бодрствовать; и заместо того, чтобы разумно печься о нуждах человека, о том, чтобы людям лучше жилось на земле и средь них установился порядок, что дало бы прекрасным людским творениям вновь почувствовать под собой твердую почву и честно вжиться в людской обиход,

иной сворачивает с прямой дороги и предается сатанинским неистовствам. Так губит он свою душу и кончает на чертовой живодерне».

Товарищ читатель, вам часто доказывают, иногда даже по радио, что это не «чертова живодерня», а святое место, и вы видите, что отрицание полезности для искусства «адского огня под котлом» сравнивают с отрицанием современной науки. Однако наука вполне доказала свою ценность, хотя и вокруг нее вьется какой-то философский модернизм. А вот объективная ценность такого искусства остается сомнительной даже на Западе, где для утверждения «чертовой живодерни» уже в течение более полувека работает громадная машина рекламы и капитала.

Действительная ценность течений, претендующих на исключительное право выражать современную эпоху, остается сомнительной для создателей этой моды, и покаянные речи, вроде тех, которые Томас Манн вложил в уста своего композитора-модерниста, теперь не редкость. Вот, например, слова апостола модернизма в Англии Роджера Фрая: «Мы испробовали на практике все возможные направления, мы отрицали на своем пути все принципы, господствовавшие в искусстве прошлого. И этот процесс оставил нас совершенно парализованными, без всякого сколько-нибудь определенного понятия о том, как создается произведение искусства».

А вот недавно прочитанные мною слова одного из участников движения дадаистов, возведенного теперь в ранг настоящей классики. Рибемон-Дессень пишет в своих воспоминаниях: «Выступления различных теорий и школ, следующие друг за другом в постоянно ускоряющемся темпе, позволяют лучше понять то положение, которое создалось в конце концов: доля Абсолютного, заключенная в законах искусства, становилась все более жалкой и разбитой на мелкие осколки, как бывает с зернами риса, и таким образом сам закон, перетертый в стремительной работе зубчатых колес этих Школ и Течений, превратился в муку из закона, в муку из ценностей».

Бодлер, гениальный поэт и первый сознательный декадент, предвидел этот итог:

На мягком ложе зла рукой неутомимой Наш дух баюкает, как нянька, Сатана, И мудрым химиком в нас испарен до дна

Душевной твердости металл неоценимый.

Эти слова из «Цветов зла» имеют прямое отношение к теме Адриана Леверкюна. Недаром он объяснял своему наперснику Цейтблому, что человек, это высшее развитие жизни на земле, возникшей, может быть, из «плодородного болотного газа какого-нибудь соседнего светила», — есть цветок зла, расцветающий среди зла.

Томас Манн надеется, что его грешный художник, обманутый призраком спасительного выхода из своего внутреннего кризиса, будет на страшном суде прощен. Допустим, что это будет так, если не в чисто эстетическом смысле, то, по крайней мере, морально. Что касается Бодлера, то есть основания думать, и я даже уверен в этом, что он спасется и в чисто эстетическом смысле. Ибо его поэзия есть раскаяние до совершения греха. Неподкупная честность, с которой он говорит о запахе тления в окружающем мире, ставит искусство Бодлера на уровень высокой поэзии, и есть еще особые исторические основания, объясняющие нам, почему именно произведения первых декадентов внесли свежую струю даже в историю французского стиха, так же, как есть особые причины, позволяющие это сказать о русских символистах.

Бодлер питает действительное отвращение к запаху тления, хотя и чувствует потребность выразить присутствие его. Но чем больше этот вкус к «отталкивающим предметам» и всяким отрицательным ценностям становится самодовольной позой художника, тем ближе он к «чертовой живодерне». Нечего говорить о тех плутогениях, которые уже познали, что сила рекламы, агрессивное наступление на вкус обывателя и прочие средства массового гипноза могут превратить любой вздор в перл создания. Тут, разумеется, есть свои градации, свои противоречия, своя неравномерность упадка и свои способы отличать людей, не виноватых в том, что искусство «завязло, отяжелело и само глумится над собой», от тех, которые сами хотят «повесить себе на шею вину времени» и раздувают адское пламя под котлом.

Из этого видно, что критика модернистских школ и течений вовсе не означает отрицания современного искусства. Можно любить и уважать подлинное стремление к правде, даже в искаженной, испорченной обстоятельствами форме, можно понимать трудности современного художественного сознания и глубоко сочувствовать художнику, если он не застыл в самодовольной позе новатора, торгующего своей манерой, своими страданиями. И в то же время — вы не заставите нас принять участие в раздувании адского пламени под котлом. Хорошего модернизма не бывает.

В начале этого спора я писал от своего имени. Это для того, чтобы никому не пришло в голову, что автор выдает свои личные взгляды за предписания коллективного разума. Лучше, чтобы его подозревали в излишнем уважении к собственной личности, чем в желании командовать другими посредством аргументов, не подлежащих критике. Никто не может сказать, что в этом споре я защищал свою позицию другими средствами, кроме чистого убеждения. Но под конец мне хочется напомнить, что большое число голосов, поданных против моей критики модернизма в литературной анкете, которую представляет собой эта дискуссия, не вполне отражает действительные настроения массы читателей. Среди них защита реалистического искусства найдет себе много сторонников. Не забывая об этом и твердо помня традицию всей марксистской литературы, я не чувствую себя одиноким.

Впрочем, подсчет голосов роли не играет. Модернизм начался как движение небольшого меньшинства, а его основатели сознательно «эпатировали», дразнили буржуазного обывателя. В настоящее время обыватель помирился с прежними бунтарями, усыновил их, и лидерам так называемого «авангарда» становится все труднее придумывать новые конфликты с господствующим вкусом.

Однако роли могут перемениться, и, если некоторое время сторонникам классической традиции придется кого-нибудь «эпатировать», мы плакать не станем. Истина, сказанная в виде парадокса, все- таки лучше, чем дрянной парадокс, выдающий себя за истину.

К тому же, проходя через испытания, всякая точка зрения теряет ложных друзей, примыкающих к более сильной стороне из нечистых соображений. Стало быть, нет худа без добра. Реализм в своей высокой, прекрасной или трагической форме требует самой чистой любви, пожертвования личными интересами, отсутствия всякой казенщины и влияния моды. В современной советской литературе есть много примеров такого реализма, который, с моей точки зрения, можно назвать социалистическим в самом почетном смысле этого слова. Есть, вероятно, такие примеры и в других видах искусства, но у меня нет основания выдавать дипломы и составлять списки достойных. Это — не мое дело. Я говорю о том, что мне доступно и кажется верным.

[1] Ответ на коллективное письмо «Осторожно — искусство!» и другие критические отклики, вызванные статьей «Почему я не модернист'» (см «Литературную газету» от 15 февраля 1967 г). [2] А. Дымшиц Против схематизма — «Литературная газета», 1966, 20 декабря.

[3] Л. Гинзбург, Д Лихачев, Д Максимов, Л Рахманов Осторожно — искусство! — «Литературная газета», 1967, № 7.

[4] Г. Померанц Кто совратил Калибана? — «Литературная газета», 19S7, Л° 7.

[5] Эти сведения автор взял из моей статьи о Гегеле, написанной в 1932 году См. – Мих. Лифшиц Вопросы искусства и философии М, 1935, с 118, 119.

[6] Bertrand Russell. A history of Western Philosophy, N.Y, 3945, p. 791.

ЛИБЕРАЛИЗМ И ДЕМОКРАТИЯ*

Люди благоразумные советуют не тратить силы на полемику Не говоря о более высоких целях, научная диета полезнее для здоровья И люди благоразумные, конечно, правы Но посмотрите на историю общественной мысли — нет мира под оливами, а без горения сердца даже чистый свет науки начинает меркнуть

Ну, а личный элемент, неизбежный в «битвах площадных», неужели он тоже играет полезную роль' Отчасти, да Живые черты невыдуманных лиц придают критике ее реальность, так же, как это бывает в художественной литературе благодаря участию лиц воображаемых Некоторые реальные образы таковы, что, если бы их не было, их нужно было бы выдумать Но они есть, поэтому выдумывать ничего не надо Пусть же критика говорит то, что есть Лишенная всякой личной стороны, она будет похожа на сатиру XVIII века с ее Злотворами и Безрассудами, абстрактными воплощениями зла Такая критика бессильна и скучна

1. Кто есть кто?

   
   

   Все дороги ведут в Рим, все вопросы сводятся к одному Нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сказать, в чем состоит этот основной вопрос, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять сложность этого вопроса в наши дни Есть много фактов разного веса и значения, в которых по-своему отражается сложный ход современной истории

   
   

   На Западе существует направление мысли, принимающее за очевидное истину, что все жестокости XX века происходят из чрезмерного и самостоятельного развития разума в его борьбе с природой Освобожденная от всех препон идея пользы неизбежно должна, так сказать, привести к целесообразному устройству концлагерей и крематориев. Отсюда следует, что мракобесы нашего времени являются прямыми наследниками эпохи Просвещения

   
   

   Прежде люди думали, что дело обстоит как раз наоборот-— что передовая традиция Дидро, Гольбаха, Гельвеция является прямой противоположностью изуверства великих и малых инквизиторов. Но вот теперь, говорят, выяснилось, что это не так. И среди известных умов, играющих роль в этой

   «переоценке ценностей», не какие-нибудь темные люди, а будто даже многие просвещенные и либеральные господа.

   
   

   Вот и другой пример, не менее, если не более того удивительный. Заметное направление в современной западной марксистской литературе, представленное довольно известными именами, находит, что традиция Возрождения выражает в настоящее время реакционную буржуазную идеологию и, кроме того, связана с культом личности в эстетике. Необходимо вернуться к идеалам раннего средневековья, созвучным коммунистическому будущему. Без мифологии и религии вообще не обойтись, ибо сам по себе марксизм не может объяснить смысл жизни. Утверждают, что в таком возвращении к средним векам состоит «марксизм XX столетия».

   
   

   Для идей и настроений не существует границ. Поэтому можно было бы привести несколько примеров из нашего внутреннего умственного быта. Но подождем еще, пожалуй, не будем спешить. Во всяком случае, ясно, что в мире существует некое затмение умов, проистекающее, должно быть, из особой сложности основного вопроса времени. Люди уже привыкли слышать самые удивительные вещи.

   Прогрессом называют воскрешение религии, свободой — идеал средних веков, реализмом — отказ от реального взгляда на мир. Правое горделиво считает себя очень левым. Принимая во внимание нынешнюю склонность строить из всяких подручных материалов антимиры, все это можно было бы назвать антимышлением. Согласно моде на антимышление вы должны считать передовые идеи темными, а темные — передовыми, иначе вас самих зачислят в мракобесы.

   
   

   Для оправдания этой странной игры ссылаются на противоречия и травмы времени. В популярном журнале «Ньюсуик» (13.XI.1967) приведены слова американского писателя Нормана Мейлера, который объясняет «революцию секса» в современной литературе следующим образом: «Традиций больше нет. Мы живем в такую эпоху, когда наши нервные системы переделаны на другой лад. Вокруг нас необозримая масса непристойности, она присутствует и в моей последней книге. Я должен был написать ее так, хотя мне самому противно способствовать всей этой непристойности». Зачем же, черт

   возьми, писать против собственной воли? Причина состоит в том, объясняет Норман Мейлер, что непристойность — «единственная метафора, пригодная для выражения ситуации, которая породила Вьетнам».

   
   

   Я ничего плохого не хочу сказать о книге Мейлера. Может быть, несмотря на грязную внешность, содержание ее чище, чем можно предположить,— я ее не читал. Но любование собственными язвами и манерное объяснение своей развинченности чужими страданиями давно уже стали шаблоном изысканной обывательщины. Так объясняют, например, гримасы новейшего искусства. По правде сказать, надоела эта ребяческая болтовня взрослых людей, принимающих разные позы перед историческим зеркалом.

   
   

   Причин всегда достаточно, однако человек не является простым созданием известных причин, иначе он не человек, способный отвечать, по крайней мере, перед самим собой. Напор обстоятельств бывает иногда так силен, что любой ум не устоит. И у талантливых, очень талантливых людей могут быть темные черты. Тут человеческая слабость, ошибка, и ее можно простить, ее даже необходимо простить под страхом худшего. Бывает, что никаких ошибок нет, а дело все-таки дрянь, «и верно, да скверно», как говорил своим ученикам один старый русский художник. Но отсюда далеко до антимышления или жалкого потакания ему! Ведь наша задача— в любых условиях способствовать прояснению умов, а не затуманивать их, прибавляя к обстоятельствам времени свое собственное активное недомыслие.

   
   

   И пусть не ссылаются на обстоятельства времени, как бы ни были они запутаны. При всех диалектических смешениях белого и черного в реальной истории разница между ними есть, и никакие зигзаги, слияния, противоречия этого изменить не могут. Идейный разврат в тысячу раз менее простителен, чем тот, который с таким комическим ужасом и восхищением описывает «Ньюсуик».

   Физические усилия мысли, необходимые для того, чтобы сохранить прямое значение слов в любой головокружительной ситуации, поистине святы. Ибо в этом — первое условие продолжения нашего великого дела, его размежевания со всякой гадостью во имя крови героев, во имя лучших идей.

   
   

   Конечно, слова — это не все, и как далеко они могут расходиться с делом, мы знаем не меньше вас. Но повернуться спиной к верным словам — не ответ, а худшая гадость. Говорите, по крайней мере, слова, умейте их сказать — ведь слово тоже есть дело, значение его впереди. А что означают ваши антиидеи в свете всех обратных движений мировой истории и всех ее реакционных эпох, давно известно.

   
   

   Теперь от общего перейдем к частному. Когда редакция одного иностранного журнала просила меня высказаться на темы современной эстетики, я решил обозначить мою позицию более ясно и написал статью под названием «Почему я не модернист?». На первом плане здесь было выражение личной точки зрения. Во-первых, потому, что вольному воля, не нравится — можем разойтись. Достаточно, если наша старая марксистская традиция будет выражена в печати наряду с другими точками зрения. Это уже хорошо. Во-вторых, потому, что за рубежом принято писать в более личном тоне, чем у нас, в-третьих, просто потому, что название моей статьи было шуткой. Оно должно было напомнить читателю известные памфлеты Бертрана Рассела «Почему я не коммунист?», «Почему я не христианин?»

   
   

   Мне не хотелось печатать эту статью у нас и по причинам литературного порядка и потому, что она давала возможность лжеортодоксам доброго старого времени выказывать перед публикой свою либеральность за мой счет. Однако спустя три года статья все же была напечатана в «Литературной газете» и послужила поводом для возражений, достаточно резких. Я отвечал на них, по мере возможности, в той же газете. Не ответил я только на воинственные окрики А. Дымшица.

   
   

   Последнее вызвало с его стороны глубокую обиду, выраженную этим автором на страницах еженедельника «Литературная Россия» (10 марта 1967 г.); за сим последовали другие акции. Сообщая читателю эти сведения, я надеюсь, что мне нет надобности доказывать необоснованность претензии А. Дымшица как с юридической, так и с моральной точки зрения. Частное лицо не может требовать других к ответу. Нет ни закона такого, ни инструкции. Каждый имеет право отвечать кому он хочет или вовсе не отвечать, если указанное лицо этого не заслуживает.

   Теряясь в догадках, А. Дымшиц приходит к выводу, что тон его статьи показался мне недостаточно почтительным. Конечно, статьи этого автора очень развязны, но грубостью нас не удивишь.

    

    

    

    

    

    

    

   содержание   ..  2  3  4  5   ..