Вторая камчатская экспедиция Витуса Беринга (Свен Ваксель)

нул обратно с ужасным криком, как будто рассказывая своим

товарищам о случившемся с ним. Я хотел подарить ему кое-

какие мелочи, вроде швейных иголок, стеклянных бус, неболь-

шого чугунного котла, курительных трубок и так далее, но он

не пожелал ничего от меня принять и ушел обратно на берег.

Я оставался на этом месте почти целый час и все время

знаками звал их подойти поближе, но мне не удалось добиться

Этого. Я пытался говорить с ними, пользуясь английской кни-

гой La Hunton'a—«Описание Северной Америки»,

4 8

которую

имел при себе и которая содержит много американских слов

с английским переводом, расположенных в алфавитном порядке.

Я спрашивал у них про воду, они показали мне небольшой

ручей, протекавший поблизости; я спросил про дрова, (так как

на острове, где они находились, не росло никаких деревьев),

и они указали на другой остров, на котором, как я сам мог

видеть, было много деревьев. Я спросил у них также мяса,

и они притащили мне большой кусок китового жира. Подоб-

ные вопросы я задавал для того, чтобы узнать, действительно

ли эти люди — американцы. Так как они на все мои вопросы

сразу давали желаемые ответы, то я вполне убедился, что мы

находились действительно в Америке.

Между тем наступал вечер, начало темнеть, поднялась бур-

ная погода с дождем, а наше судно стояло на рассюянии при-

мерно четверти немецкой мили от берега. Я приказал трем

моим людям, находившимся на берегу, возвратиться в лодку.

Двух русских матросов американцы немедленно и беспрепят-

ственно отпустили; переводчика же, чукчу, во внешнем виде

которого они усмотрели некоторое сходство с собой, они не

пожелали отпустить с берега, а насильно задержали у себя.

Я делал им различные знаки, требуя, чтобы они его отпустили,

ови, однако, не хотели понять моих требований и делали вид,

будто не замечают моих знаков. К тому же наш причальный

канат был закреплен на берегу, и вместо того, чтобы, как мы

рассчитывали, сбросить его в воду, пятеро или шестеро из них

взялись за него и стали тянуть к себе изо всех сил, надеясь,

вероятно, что наша лодка ударится о камни и разобьется и нам

не удастся вернуться на борт корабля и волей-неволей мы

останемся у них. Я вынужден был поэтому перерубить канат,

чтобы помешать им выполнить свое намерение.

Тем временем они продолжали силой удерживать нашего

переводчика, и он никак не мог освободиться, хотя всеми

силами отбивался от них и умолял меня слезно не бросать его

в таком положении. Эта была излишняя просьба, так как

я и мои люди твердо решили не терять ни одного человека,

даже если придется вступить из-за него в борьбу. Я приказал

поэтому сделать одновременно два выстрела в воздух из муш-

кетов. Мои люди имели сильное желание выстрелить в самих

американцев, что я, однако, им запретил самым строгим обра-

зом. Так как мы находились у подножия высокой горы, то

выстрелы из двух мушкетов произвели очень сильный шум, от

которого американцы повалились на землю, однако довольно

скоро снова поднялись. Тем временем переводчик вывернулся

из их рук и добрался до лодки. Американцы так сильно тянули

за причальный канат, что якорь лодки подался и застрял под

большим камнем, и нам никак не удавалось его высвободить.

Пришлось обрубить якорный канат, бросить якорь и вернуться

без него на корабль. Отчаливая, я делал им знаки и с улыбкой

приглашал их посетить нас на корабле.

Оба русских матроса и переводчик, которые успели побро-

дить немного вокруг места высадки (однако не удаляясь на-

столько, чтобы потерять нас из виду), сообщили, что видели

девять байдарок, изготовленных из тюленьих шкур. В каждой

байдарке помещалось по одному человеку; снизу и сверху бай-

дарки были крепко сшиты, в средней части их было устроено
возвышение, вроде деревянной чашки, а в середине возвыше-

шения было сделано отверстие такого размера, что взрослый чело-

век мог нижнею частью туловища забраться внутрь байдарки

и сидеть в ней. Затем кругом байдарки была приделана тюленья

шкура в виде мешка, которая при помощи длинного ремня

укреплялась вокруг тела. Когда человек сидел в байдарке и за-

креплялся ремнем, то ни одна капля воды не могла попасть

внутрь байдарки. К плаванию по морю на таких байдарках
местные жители приучаются с детства и умеют с таким искус-

ством сохранять равновесие (а в этом в большинстве случаев

и заключается главная трудность), что могут даже при довольно

сильных ветрах разъезжать с одного острова на другой, про-

ходя даже при сильном волнении расстояние иногда по четыре

или пять немецких миль. Ни луков, ни стрел, ни другого ору-

жия, из которого можно стрелять и которое в других местах

жители обычно постоянно носят при себе, мы не заметили;

только у одного из них сбоку был нож, изготовленный совер-

шенно необычным образом: спереди он был широкий и довольно

толстый, длина его составляла около восьми дюймов. Верхняя

одежда, или парки, была сделана из китовых кишек, разрезан-

ных вдоль и сшитых вместе; штаны — из тюленьих шкур,

а шапки — из шкур морских львов (сивучей); шапки были обса-

жены кругом различными перьями, в большинстве, повидимому,

соколиными. Носы у них были плотно набиты какой-то неиз-

вестной острой травой, а когда они вынимали траву, то из

носа вытекало много жидкости, которую они слизывали язы-

ком. Лица их были раскрашены в красный, а у некоторых

в синий цвет;

4 9

выражение лиц уних было различное, как

у европейцев, и не все имели плоские лица, как у калмыков.

Ростом они были довольно высоки и хорошо сложены. Их пища,

по всей вероятности, состоит из различных морских животных

и китового жира, так как большой кусок его они хотели пода-

рить мне. Они едят также различные травы и дикие корни,

которые в моем присутствии выкапывали из земли, очищали

от песка и съедали сырыми. Я полагаю, что они так же хорошо

разбираются в растениях, как камчадалы, которые тоже упо-

требляют в пищу многочисленные коренья, однако никогда не

прикоснутся к растению, которое могло бы принести им вред,

хотя таких вредных растений разных видов на Камчатке имеется

очень много. Дальнейших сведений об американцах, их образе

жизни и занятиях я не мог собрать за незнанием их языка,
так как при мне не было никого, кто умел бы с ними раз-

говаривать.

На следующее утро, 6 сентября, к нам подошло семь бай-

дарок, которые остановились совсем близко у нашего корабля;

в каждой из них сидело по одному человеку. Двое из них подо-

шли к самому кораблю и пришвартовались к нашему фалрепу.

Они привезли нам в подарок две шапки, палку длиной при-

близительно в пять футов, на тонком конце которой были

укреплены перья птиц разных пород и небольшое резаное из

кости изображение человека. Как мы полагали, оно являлось

идолом, которому они поклонялись

°. Они также и от нас

приняли подарки и наверно в конце концов пришли бы к нам

на корабль, если бы в это время ветер не начал свежеть.

Тогда они поспешно направились обратно к берегу и, как

только высадились там, собрались все вместе и подняли ужас-

ный крик, который продолжался добрых четверть часа —

с какой целью они это делали, я не могу сказать. Во всяком
случае, можно думать, что огнестрельное оружие и порох им,

еще не были известны, так как если бы они знали, что при

выстрелах из мушкетов, которые я накануне вечером велел

произвести в их присутствии (о чем уже упоминалось выше),

некоторые из них легко могли быть убиты, то, по всей веро-

ятности, они не решились бы снова подойти к нашему кораблю

на такое близкое расстояние. Я мог бы всех девять человек

забрать в плен и даже об этом доложил капитану-командору

Берингу, но последний письменно запретил мне это и не велел

чинить над ними никаких насилий. Вскоре мы снова поста-

вили паруса, и когда проходили мимо острова, на котором нахо-

дились американцы, они опять собрались все вместе и начали

кричать изо всех сил. Делали ли они это с намерением поже-

лать нам счастливого пути или же кричали от радости, что мы

уходим от них, — об этом я ничего сказать не могу.

Мы взяли направление к югу, чтобы возможно дальше

отойти oт берега, так как все время держался устойчивый за-

падный и WSVV ветер. В течение почти всего времени, кото-

рое мы пробыли в открытом море, то есть до 5 ноября, напра-

вление ветра оставалось почти неизменным, колеблясь от WSW

до WNW, так что я имею основание полагать, что в течение

почти всего юда в этих местах дуют западные ветры. Если

изредка мы встречались с восточным ветром, то он держался

не больше нескольких часов, а затем снова перескакивал на

западные румбы, на которых и продолжал держаться в течение

нескольких недель. К тому же йостоянно стояла туманная

и облачная погода, иной раз в течение двух-трех недель не

удавалось увидеть солнца, а ночью — звезд; следовательно, мы

были лишены возможности делать астрономические наблюде-

ния и определять широту, а потому не имели никаких данных

для уточнения своего местоположения, определяемого только

счислением. Мы должны были плыть в неизведанном, никем не

описанном океане, точно слепые, не знающие слишком ли

быстро или слишком медленно они передвигаютя и где вообще

находятся. Не знаю, существует ли на свете более безотрадное

или более 1яжелое состояние, чем плавание в неописанных

водах. Говорю по собственному опыту и могу утверждать, что

в течение пяти месяцев этого плавания в никем еще не изведан-

ных краях мне едва ли выдалось несколько часов непрерывного

спокойного сна; я всегда находился в беспокойстве, в ожидании

опасностей и бедствий. Мы заметили здесь также очень силь-

ное и переменчивое отклонение компаса к востоку или декли-

нацию на 22, 17, 14 и 11 градусов. Мы шли, по большей части

борясь с противными ветрами и сильными штормами, не видя

Земли до 25 сентября.

В этот день в 3 часа пополудни увидели справа землю

с очень высокими горами, а перед ней множество островов,

далеко отстоящих от берега. Мы находились в это время, по

нашим расчетам, на 51° 21' северной широты и на 21° 39' к во-

стоку от Авачинской бухты. Далеко в глубине материка мы

заметили высокую юру; на нашей карте мы обозначили ее под
названием горы св. Иоанна.

Так как в течение долгого времени мы не имели возмож-

ности определить широту по солнцу, то уже впоследствии мы

установили, что южная оконечность этой земли расположена

на 52° 30' северной широты. Так как мы не могли подойти

к этой земле, то нам пришлось снова повернуть к востоку.

Тут мне опять пришлось помянуть недобрым словом ту про-

клятую неверную карту, о которой я несколько раз уже упо-

минал. Держался штормовой южный ветер, и все же пришлось

поставить паруса на марсе, чтобы нас не прибило к берегу.

На следующее утро мы уже не увидели земли и считали поэтому,

что отошли от нее на приличное расстояние, а так как шторм

все еще усиливался, то мы спустили паруса и легли в дрейф.

Между тем к 4 октября от постоянного шторма и сырости

из-за дождей многие из нашей команды заболели. Они до такой

степени были разбиты цынгой, что большинство из них не

могло шевельнуть ни рукой, ни ногой и тем более не могло

работать. При этом, однако, они испытывали сильнейший ап-

петиг, для удовлетворения которого у нас, к сожалению, оста-

валось очень мало провизии, равно как уже в течение несколь-
ких недель у пас не было водки, от которой наши больные,

пока мы имели возможность ее давать, испытывали немалое

облегчение. Многие из наших людей стали в это время поми-

рать, так что редко проходил день, когда бы нам не приходи-

лось бросать в море покойников.

Ветер все еще сохранял

направление с запада, так что пришлось и в дальнейшем лежать

в дрейфе до 12 октября, когда мы по счислению находились

на 48° 18' северной широты (ибо нам приходилось все время

итти по счислению, не имея никакой возможности определиться

по солнцу).

Когда шторм немного утих, мы снова, насколько возможно,

старались продвинуться к западу и по пути открыли три не-

больших острова, которые на нашей карте назвали: первый

остров св. Маркиана, второй — св. Стефана и третий — св. Ав-

раама. Острова эти расположены примерно в сорока или пяти-

десяти милях друг от друга в направлении приблизительно от

WtN к OtS, между 51 и 52° северной широты. В нашей ко-

манде оказалось теперь столько больных, что у меня не оста-

валось почти никого, кто бы мог помочь в управлении судном.

Паруса к этому времени износились до такой степени, что

я всякий раз опасался, как бы их не унесло порывом ветра.

Заменить же их другими за отсутствием людей я не имел воз-

можности. Матросов, которые должны были держать вахту

у штурвала, приводили туда другие больные товарищи, из числа

тех, которые были способны еще немного двигаться. Матросы

усаживались на скамейку около штурвала, где им и приходи-

лось в меру своих сил нести рулевую вахту. Когда же вахтен-

ный оказывался уже не в состоянии сидеть, то другому мат-

росу находившемуся в таком же состоянии, приходилось его

сменять у штурвала. Сам я тоже с большим трудом передви-

гался по палубе, и то только держась за какие-нибудь предметы.

Я не мог ставить много парусов, так как в случае необходи-

мости не было людей, которые могли их снова убрать. И при

всем том стояла поздняя осень, октябрь-ноябрь, с сильными

бурями, длинными темными ночами, со снегом, градом и дож-

дем. К тому же мы не имели понятия, что может встретиться

нам по пути, и каждую минуту были готовы испытать послед-

ний гибельный для корабля удар. Немногие державшиеся на

ногах люди были до последней степени изнурены и пали духом

настолько, что просили не поручать им больше никакой работы,

так как чувствовали себя совершенно обессилевшими. Чтобы

избавиться от своего ужасного состояния, они нередко призы-

вали смерть, говоря, что предпочитают лучше умереть, чем вести

такой образ жизни. В пресной воде у нас также появился недо-

статок, короче говоря, мы испытывали самые ужасные бед-
ствия.

Наш корабль плыл, как кусок мертвого дерева, почти без

всякого управления, и шел по воле волн и ветра, куда им

только вздумалось его погнать. Я старался поднять мужество

своих матросов и уговаривал их (ибо силу я уже не мог при-

менить, так как люди были близки к отчаянию), чтобы они не

падали духом и не отказывали мне в помощи по мере остав-

шихся сил. Я обещал им, что если мы, с божьей помощью,
вскоре увидим землю, м ы сразу ж е причалим туда, чтобы с

свою жизнь, — пусть то будет хоть какой бы то ни было

берег, затем, быть может, найдем какие-нибудь средства, чтобы

обеспечить дальнейшее наше возвращение. После этого неко-

торые из матросов через силу заставляли себя выходить на па-

лубу и по мере возможности принимали участие в работах.

В таком ужасном состоянии мы дрейфовали по морю в раз-

ных направлениях до 4 ноября, когда в 8 часов утра увидели

землю — высокие горы, покрытые снегом.

В течение долгого времени мы не могли определить свое

положение по солнцу. Вместе с тем вследствие продолжитель-

ного плавания в шторме и непогоде мы не были уверены

в правильности сделанных нами определений, встреченные же

нами земли были неизвестны не только нам, но никому на

свете. Ввиду этого мы и не имели никакой возможности с точ-

ностью определить землю, которую мы, наконец, увидели, тем

более, что в течение пяти месяцев плавания мы ни разу не встре-

тили на своем пути изведанную и описанную землю, исходя из

чего могли бы исправить и привести в порядок наши судовые

журналы и расчеты. Мы не имели ведь даже морской карты,

которой могли бы руководствоваться, но шли как слепые,

ощупью, не зная куда идем. Единственным нашим пособием

была чистая меркаторская карта, которую мы сами себе изго-

товили перед выходом из Камчатки и на которой мы ежедневно

отмечали суточный переход во время плавания к востоку; по

этому же пути нам следовало возвращаться обратно. Все это

получилось бы в конце концов неплохо, если бы нас не ввела

в заблуждение неоднократно уже упомянутая мною неправильная

карта.

Мы находились еще на довольно большом расстоянии от

земли и с наступлением вечера вследствие темноты и облач-

ности не могли ее разглядеть, ветер же очень усилился. Мы

были вынуждены в течение ночи поставить много парусов,

чтобы нас не поднесло близко к берегу. На следующее утро,

то есть 5 ноября, мы обнаружили, что все главные снасти по

правому борту лопнули, а под рукой не было людей, которые

могли бы при помощи обычных инструментов их починить.

Оказалось также, что ванты на грот-стеньге также разорвались

с правой стороны, почему пришлось убрать грот-марс и грот-

рею, чтобы не потерять грот-мачты. Увидя, что мы находимся

в таком угрожаемом и беспомощном состоянии, я доложил об

этом капитану-командору Берингу, который уже в течение

многих недель не покидал постели. Он приказал собрать в его

каюту всех старших и младших офицеров, а также всю команду,

чтобы держать совет: как поступить лучше всего, чтобы до-

биться спасения. При этом пришлось принять во внимание,

что большинство наших людей были больны и значительней-

шая часть их уже в течение долгого времени не в состоянии

была покинуть постели, так что не оставалось никого, кто бы

мог обеспечить управление кораблем. Наш такелаж, как не-

подвижный, так и подвижный был в скверном состоянии, за-

пасы провизии и пресной воды были также очень невелики.

К тому же наступала глубокая осень, впереди мы не имели

никакого надежного маршрута, и если бы мы покинули эту

землю, то у нас не было бы никакой уверенности встретить

в ближайшем будущем другую землю. Поэтому все согласи-

лись на том, чтобы высадиться здесь и попытаться спасти

нашу жизнь и, если удастся, то сохранить также в целости

судно. Позднее мы обнаружили, что две главных снасти на

фок-мачте также лопнули с правой стороны. Поэтому мы по-

вернули судно и взяли направление прямо к берегу, поставив

столько парусов, сколько имели возможность держать. Из опа-

сения за сохранность мачт мы вынуждены были поставить

лишь небольшое число парусов, а потому приближались к бе-

регу очень медленно.

Ветер был северный, и шли мы курсом WSW и SW. Лотом

определили глубину в тридцать семь сажен при песчаном грунте;

спустя несколько часов, а именно ровно в 5 часов вечера, лот

показал глубину двенадцать сажен при таком же грунте. Мы

бросили якорь и стравили три четверти каната. Ровно в 6 часов

наш якорный канат как раз позади клюзов лопнул. Нас понесло

большой и сильной волной, которая разбивалась о каменный

риф. Несколько раз волны ударяли в наш корабль с такой

силой, что все судно содрогалось, и мы опасались, что палуба

не выдержит тяжести волны. Бросили лот, глубина оказалась

пять сажен, и все же мы дважды ударились днищем корабля

о камни. Бросили другой якорь, канат его немедленно разо-

рвался, и пользы от него было столько же, как если бы его

вовсе не бросали.

Не могу не рассказать при этом, как, при всех наших

неудачах, нам улыбнулось неожиданное счастье. Дело в том,

что мы не успели бросить третий якорь, что по морским

правилам обязаны были сделать. Если бы это было сделано,

то мы, конечно, потеряли бы и этот якорь и, следовательно,

у нас не осталось бы ни одного якоря, которым могли бы

удержаться на месте после благополучного перехода через

каменную гряду. Пока мы были заняты подготовкой к спуску
третьего якоря, наш корабль перебросило волнами через ка-

менную гряду, и мы оказались в спокойной тихой воде. Мы

бросили якорь на глубине четырех с половиной сажен на чис-

том песчаном грунте, примерно в трехстах саженях от берега,

и остались там стоять в течение всей ночи в ожидании на-

ступления дня. Впоследствии мы узнали, что по побережью этого

острова, на всем его протяжении, не г другого места, пригод-

ного для причала судна, кроме этой единственной бухты.

Повсюду в других местах остров окружен большими каменными
рифами, простирающимися в море на расстояние более половины

немецкой мили. Место, где нам удалось проскочить, настолько

узко, что, пройди мы на двадцать сажен севернее или южнее, —

мы неизбежно сели бы на каменный риф, и ни одному из нас

не удалось бы спасти свою жизнь. В то время, когда мы бро-

сали якорь, уже было совершенно темно, и мы отнюдь не могли

выбирать места, где его бросить, а должны были делать это

наудачу.

Дав нашим людям немного передохнуть, мы с превеликим

трудом спустили на воду лодку, и 6 ноября в 1 час пополудни

я с адъюнктом Стеллером поплыл к берегу, чтобы найти место,

куда можно было бы высадить наших больных.

Мы увидели,

что земля вся покрыта снегом, с гор вытекает небольшая

речка с отличной пресной водой, но что на этом берегу не

растет никакого леса и нет никакого топлива, если не считать

выброшенного морем плавника, который, однако, в это время

уже был покрыт снегом и который разыскать было нелегко.

На берегу упомянутой маленькой речки было много песчаных

холмов, а между ними довольно глубокие ямы, которые без

особого труда можно было покрыть парусом и приспособить

для помещения больных. К вечеру мы снова возвратились на

борт и доложили капитану-командору Берингу обо всем, что

видели на берегу. Было решено послать на берег на следую-

щее утро всех людей, которые могли хоть сколько-нибудь ра-

ботать, чтобы приспособить упомянутые ямы для жилья боль-

ных. Это было выполнено 7 ноября, а 8-го с самого утра мы

приступили к перевозке больных на берег. Многие из них

умерли, как только попали на свежий воздух, несколько чело-

век скончалось в лодке, так и не ступив на берег, а несколько

человек умерло уже на берегу вскоре после высадки.

Песцы,

весьма многочисленные на этих островах, отгрызали им руки

и ноги, прежде чем удавалось похоронить их. Капитана-коман-

дора Беринга мы перевезли на берег 9 ноября, и после вы-

садки четыре человека перенесли его на носилках, сделанных

из двух перевязанных веревками шестов, в небольшую, отдельно

для него приготовленную, землянку. По мере наших сил мы

продолжали доставлять больных на берег.

19 ноября я еще оставался на борту с семнадцатью людьми,

в большинстве тяжело больными, и с пятью мертвецами. У меня

было на борту лишь четыре ведра пресной воды, а шлюпка

находилась на берегу. Я дал сигнал бедствия, поднял на ван-

тах грот-мачты красный флаг, а на гафеле вывесил пустой

бочонок из-под воды и одновременно дал несколько выстрелов

из пушки. Из этих знаков находившиеся на берегу люди могли

усмотреть, что я нуждаюсь в пресной воде; однако ветер дул

с такой силой от моря к берегу, что они не могли на шлюпке

выгрести и добраться до корабля. Я приказал бросить покой-

ников в море. На наше счастье ночью выпал такой обильный

снег, что можно было собрать его с палубы и заменить им

недостающую пресную воду. Я оставался на корабле до 21 но-

ября, когда, наконец, на корабль прибыла лодка. Меня на

руках перенесли в эту лодку, а затем четыре человека таким же

способом, как командора Беринга, перенесли меня в ту же зем-

лянку, где находились остальные больные. Люди, находившиеся

вместе со мной на борту корабля, одновременно со мной

были также перевезены на берег. За несколько дней до этого

ради тепла я переселится в камбуз корабля, так как видел, что

многие из наших людей, как только их головы показывались

из люка, немедленно умирали, словно мыши, из чего было

ясно, какой опасности подвергаются больные, попадая из духоты

на свежий воздух; в виду этого при переезде на берег я при-

нял некоторые меры предосторожности. Я покрыл свое лицо

почти целиком теплой и плотной шапкой, а другую такую

шапку надел себе на голову, — и все же на пути от камбуза

до фалрепа три раза терял сознание. Я вполне уверен, что

если бы не предохранил себя вышеописанным способом от со-

прикосновения со свежим воздухом, то неизбежно умер бы

еще на корабле, так как силы мои уже подходили к концу.

Конечности мои в это время уже были совсем парализованы,

я не в состоянии был сделать ни одного шага, не опираясь

на двух людей, которые поддерживали меня под руки.

Заразился я этой болезнью еще во время плавания в откры-

том море, но, заставляя себя постоянно находиться на палубе,

в непрестанном движении, мне удалось не свалиться в постель

до самого момента постановки судна на якорь. Особенно плохо

мне стало тогда, когда я переселился в камбуз. Я полагал, что,

имея возможность поддерживать там небольшой огонь, я буду

жить там с большими удобствами, чем на берегу, где пришлось

бы валяться под открытым небом, все равно что на снегу.

Однако я жестоко ошибся: дурной и нездоровый воздух, исхо-

дивший из кубриков корабля, в которых помещалось столько

людей, в течение двух или трех месяцев не покидавших места,

неподвижно лежавших в закрытом помещении на своих койках

и справлявших на них все свои естественные нужды, этот

дурной и нездоровый запах, повторяю, так скверно на меня

подействовал, ч го я перестал владеть руками и ногами, у меня

стали шататься зубы, — я был уверен, что близок час моей

смерти. Мой товарищ, Софрон Хитрово, тоже держался на но-

гах все время, пока мы находились в плавании, хотя и у него

цынга проявлялась в довольно сильной форме; он был мне все
это время добрым и преданным помощником. Только тогда,

когда его перевезли на остров и высадили на берег, выясни-

лось в полной мере, как сильно он поражен болезнью. Он сва-

лился в постель и настолько обессилел, что совершенно не

мог держаться на ногах; оставалось очень мало надежды, что

удастся сохранить ему жизнь. Болезнь затянулась у него гораздо

дольше, чем у меня: когда я уже поднялся и стал ходить, он

еще долгое время оставался лежать.

Описание острова, на котором мы зимовали и которому

впоследствии мною было присвоено название острова Беринга,
о нашем образе жизни там, а также о плавании оттуда на

Камчатку и о прочих примечательных происшествиях

После того как все больные были доставлены на берег,

а прочие, кто хоть немного мог самостоятельно передвигаться,

также высадились на берег, наше судно оставалось стоять на

своих якорях до 28 ноября. В этот день ночью поднялась силь-

ная буря с OSO, при которой все якорные канаты лопнули,

а корабль был выброшен на берег неподалеку от места, где мы

все разместились. Немногие наши люди, остававшиеся еще на

ногах, наблюдали это печальное зрелище, несомненный даль-

нейший шаг на пути к полной нашей гибели, но не могли подать

судну никакой помощи. Как мы впоследствии установили, следует

считать еще большим счастьем, что судно прибило именно

к берегу, так как нельзя допустить, чтобы какое бы то ни

было судно могло в течение всей зимы остаться неповрежден-

ным, стоя на якорях у берега открытого моря; а если бы его

унесло в открытое море, то нам пришлось бы навсегда остаться

на этом острове, так как никакого леса на нем не росло, и мы,

следовательно, не могли бы раздобыть материала, чтобы построить

другое новое судно. Судно не пролежало и двух дней на берегу,

как под действием сильных приливов стало погружаться

в рыхлый песок, из которого здесь состоит грунт, и ушло на

глубину восьми или девяти футов, а изнутри наполнилось

соленой морской водой. В таком состоянии оно оставалось

лежать со всем своим такелажем до марта следующего 1742 года,

когда оставшиеся у нас немногие люди собрались с силами.

Людей, остававшихся еще на ногах, мы разбили на два отряда

и командировали их к северу и к югу, чтобы разведать землю,

на которой находились. Оба отряда отправились каждый в свою

Таким вот образом, все мы, здоровые и больные, оказались

на берегу этого пустынного острова. Корабль же наш остался

стоять на якоре. Для верности мы завели еще наш запасный

якорь, а также верповые якоря, сняли стеньги и реи, словом,

для сохранения судна применили все средства, бывшие в на-

шем распоряжении, и в таком состоянии оставили судно стоять

на якоре, так как не могли ничего предпринять более для его

сохранности.

сторону, пока не дошли до высоких крутых гор, спускавшихся

прямо к морю, через которые им не удалось найти прохода.

Через два или три дня они вернулись и сообщили, что ни разу

не встретили людей и даже не заметили признаков присутствия

их, как то: тропинок, костров и тому подобного, но они видели

по всему побережью множество морских бобров, а на суше бес-

численное количество песцов, которые совершенно не боялись

людей. Можно думать, что им никогда не приходилось встре-

чаться с человеком. Это также подкрепило наше мнение о том,

что мы находимся на острове. Впоследствии мы направили

также нескольких людей вглубь страны, которые, пройдя по
высоким горам, по нехоженным дорогам, вернулись обратно

через два дня и принесли известие, окончательно убедившее

нас в том, что мы действительно находились на острове. Они

прошли приблизительно две немецких мили и взобрались на

высокую гору, где и увидели с противоположной стороны, то есть
с запада, снова открытое море. Это известие подействовало на

всех наших людей, словно удар грома. Мы ясно поняли, в какое

беспомощное и тяжелое положение попали и что нам угрожает

полная гибель. В самом деле, мы оказались выброшенными на

неизвестный и пустынный остров без корабля, без леса для

постройки другого судна, без провизии, с большим количеством

людей, до последней степени больных, без лекарств или каких-либо

средств для лечения больных, без жилья, — выброшенными, так

сказать, под открытое небо. К тому же вся земля покрыта сне-

гом, впереди предстоит длительная зима с неизбежными силь-

ными морозами, у нас совсем нет дров. От таких тревожных

мыслей немудрено дойти до отчаяния и усомниться в возмож-

ности нашего спасения. При подобных обстоятельствах не

оставалось, однако, ничего другого, как запастись терпением

и покориться неизбежному. Как перезимовать на этом пустын-

ном острове, было невозможно придумать, и приходилось только

надеяться, что те из нас, кому удастся пережить зиму, по на-

ступлении весны найдут какое-нибудь средство спасти всех

остальных.

Остров этот, южную оконечность которого мы назвали мыс

Манати (морской коровы), расположен на 54

37' северной

широты и простирается к NWtN еще полностью на один гра-

дус к северу. Долгота его восточная от Петербурга, примерно,

130°; в ширину он имеет в некоторых местах приблизительно

около трех немецких миль, а в иных, в зависимости от распо-

ложения бухт, и того менее. От материка он удален примерно

на тридцать немецких миль; непосредственно к западу против
него находится Камчатка. На нем имеется много высоких гор,

Вторая камчатская экспедиция Витуса Беринга (Свен Ваксель) - часть 5