содержание   ..  113  114  115  116  117  118  119  120  .. 

Поэтическое косноязычие Андрея Белого

   В мифологии различных народов существует представле-

ние:  пророки  косноязычны.  Косноязычен был библейский

Моисей. О нем в Библии сказано: "И сказал Моисей Госпо-

ду:  о,  Господи!  человек я не речистый, и таков был и

вчера и третьего дня, и когда Ты начал говорить с рабом

Твоим:  я  тяжело говорю и косноязычен.  Господь сказал

Моисею:  кто дал уста человеку?  кто делает немым,  или

глухим,  или зрячим,  или слепым?  не Я ли Господь Бог?

итак пойди,  и Я буду при устах  твоих..."  (Исход,  4:

10-12).  Пушкин показал своего пророка в момент оконча-

ния немоты и обретения им речи. Косноязычие Демосфена -

один из многих примеров легенды о том,  что способность

"глаголом" жечь "сердца людей" рождается из  преодолен-

ной немоты.                                           

   Андрей Белый был косноязычен.  Речь идет не о реаль-

ных свойствах речи реального "Бореньки"  Бугаева,  а  о

самосознании Андрея Белого,  о том,  как он в многочис-

ленных вариантах своей биографической  прозы  и  поэзии

осмыслял этот факт.  А. Белый писал: "Косноязычный, не-

мой, перепуганный, выглядывал "Боренька" из "ребенка" и

"паиньки"; не то чтобы он не имел жестов: он их перево-

дил на "чужие", утрачивая и жест и язык...            

   Свои слова обрел Боренька у символистов,  когда  ему

стукнуло уж шестнадцать-семнадцать лет (вместе с проби-

вавшимся усиком);  этими словами украдкой пописывал он;

вместе с мундиром студента одел он как броню,  защищав-

шую "свой " язык,  термины Канта,  Шопенгауэра, Гегеля,

Соловьева;                                            

   на языке  терминов,  как на велосипеде,  катил он по

жизни; своей же походки - не было и тогда, когда кончик

языка, просунутый в "Симфонии", сделал его "Андреем Бе-

лым",  отдавшимся беспрерывной лекции в  кругу  друзей,

считавших его теоретиком; "говорун" жарил на "велосипе-

де" из терминов;  когда же с него он слезал, то делался

безглагольным и перепуганным, каким был он в детстве".

   Свой путь  А.  Белый осмыслял как поиски языка,  как

борьбу с творческой и лично-биографической немотой. Од-

нако эта немота осмыслялась им и как                  

1 Белый А. Между двух революции. Л., 1934. С. 7.   

проклятье, и как патент  на  роль  пророка.  Библейский

Бог,  избрав  косноязычного пророка,  в ответ на жалобы

его сказал:  "...разве нет у тебя Аарона брата, Левитя-

нина?  Я знаю,  что он может говорить [вместо тебя],  и

вот, он выйдет навстречу тебе... ты будешь ему говорить

и влагать слова Мои в уста его, а Я буду при устах тво-

их и при устах его... итак он будет твоими устами, а ты

будешь ему вместо Бога..." (Исход, 4: 4-16). Таким об-

разом, пророку нужен истолкователь.                   

   Андрей Белый отводил себе роль пророка,  но роль ис-

толкователя он предназначал тоже себе. Как пророк ново-

го искусства он должен был создавать  поэтический  язык

высокого косноязычия,  как истолкователь слов пророка -

язык научных терминов - метаязык, переводящий речь кос-

ноязычного пророчества на язык подсчетов,  схем, стихо-

ведческой статистики и стилистических диаграмм. Правда,

и  истолкователь  мог  впадать в пророческий экстаз.  И

тогда,  как это было,  например, в монографии "Ритм как

диалектика",  вдохновенное бормотание вторгалось в пре-

тендующий на научность текст.  Более того, в определен-

ные  моменты  взаимное вторжение этих враждебных стихий

делалось сознательным художественным приемом и порожда-

ло стиль неповторимой оригинальности.                 

   То, что мы назвали поэтическим косноязычием, сущест-

венно выделяло язык Андрея Белого среди  символистов  и

одновременно приближало его,  в некоторых отношениях, к

Марине Цветаевой и В.  Хлебникову. При этом надо огово-

риться, во-первых, что любое выделение Белого из симво-

листского движения возможно лишь  условно,  при  созна-

тельной схематизации проблемы,  и, во-вторых, что столь

же сознательно мы отвлекаемся от эволюционного момента,

имея  в  виду тенденцию,  которая неуклонно нарастала в

творчестве Белого, с наибольшей определенностью сказав-

шись в его позднем творчестве.                        

   Язык символистов эзотеричен,  но не косноязычен - он

стремится к тайне,  а не к бессмыслице.  Но более того:

язык,  по сути дела, имеет для символистов лишь второс-

тепенное,  служебное значение:  внимание их обращено на

тайные глубины смысла.  Язык же их интересует лишь пос-

тольку,  поскольку он способен или,  вернее, неспособен

выразить эту онтологическую глубину. Отсюда их стремле-

ние превратить слово в символ. Но поскольку всякий сим-

вол  -  не адекватное выражение его содержания,  а лишь

намек на него,  то рождается стремление  заменить  язык

высшим  -  музыкой:  "Музыка  идеально выражает символ.

Символ поэтому всегда музыкален" (Андрей Белый, "Симво-

лизм,  как миропонимание"). В центре символистской кон-

цепции языка - слово. Более того, когда символист гово-

рит  о языке,  он мыслит о слове,  которое представляет

для него язык как таковой.  А само слово ценно как сим-

вол  - путь,  ведущий сквозь человеческую речь в засло-

весные глубины.  Вяч. Иванов начал программные "Мысли о

символизме"  (1912)  стихотворением "Альпийский рог" из

сборника "Кормчие звезды":                            

   И думал я: "О, гении! как сей рог,                  

   Петь песнь земли ты должен, чтоб в сердцах         

    Будить иную песнь. Блажен, кто слышит".           

   А из-за гор звучал ответный глас:                   

 "Природа - символ, как сей рог. Она          

   Звучит для отзвука. И отзвук - Бог.                

   Блажен, кто слышит песнь, и слышит отзвук" .       

Слово "звучит  для отзвука" - "блажен,  кто слышит".

Поэтому язык как механизм мало интересовал символистов;

их  интересовала  семантика,  и  лишь область семантики

захватывало их языковое новаторство.                  

   В сознании Андрея Белого шаг  за  шагом  формируется

другой  взгляд:  он  ищет  не только новых значений для

старых слов и даже не новых слов - он ищет другой язык.

Слово  перестает  для  него быть единственным носителем

языковых значений (для символиста все,  что сверх слова

- сверх языка,  за пределами слова, - музыка). Это при-

водит к тому,  что область значений безмерно усложняет-

ся.  С одной стороны,  семантика выходит за пределы от-

дельного слова - она "размазывается" по  всему  тексту.

Текст делается большим словом, в котором отдельные сло-

ва - лишь элементы, сложно взаимодействующие в интегри-

рованном семантическом единстве текста:  стиха, строфы,

стихотворения.  С другой - слово распадается на элемен-

ты,  и  лексические значения передаются единицам низших

уровней: морфемам и фонемам.                          

   Проиллюстрируем это примером одного текста:        

БУРЯ

   Безбурный царь! Как встарь, в лазури бури токи:    

   В лазури бури свист и ветра свист несет,           

   Несет, метет и вьет свинцовый прах,  далекий,

Прогонит, гонит вновь; и вновь метет и вьет.      

Воскрес: сквозь сень древес - я зрю - очес мерцанье:

   Твоих, твоих очес сквозь чахлые кусты.             

   Твой бледный, хладный лик, твое возликованье       

   Мертвы для них, как мертв для них воскресший: ты.  

Ответишь ветру - чем? как в тени туч свинцовых     

   Вскипят кусты? Ты - там: кругом - ночная ярь.      

    И ныне, как и встарь, восход лучей багровых.      

   В пустыне ныне ты: и ныне, как и встарь.           

Безбурный царь! Как встарь, в лазури бури токи,    

   В лазури бури свист и ветра свист несет -          

   Несет, метет и вьет свинцовый прах, далекий:       

   Прогонит, гонит вновь. И вновь метет и вьет .      

 Стихотворение буквально   "прошито"   разнообразными

повторами:  целых слов и словосочетаний,  групп  фонем,

которые образуют здесь морфемы или псев-              

1 Иванов Вяч.  Собр.  соч.  Брюссель, 1974. Т. 2. С.

605.                                                  

   2 Белый А.  Стихотворения и поэмы.  М.; Л., 1966. С.

311  -312.  В дальнейшем ссылки на это издание даются в

тексте с указанием страниц.                           

доморфемы, воспринимающиеся как морфемы,  хотя таковыми

в русском языке не являющиеся,  и,  наконец, отдельными

повторяющимися фонемами. В первом стихе:

   Только группа согласных ест ("встяръ") осталась  без

повтора,  но  зато она богато промодулирована во втором

стихе:  свет ("свист"),  втр ("ветра"), cm ("несе/я") и

переходит в третий:  свнцв ("свинцовый"), вовлекая ц из

"царь".  Повторяются флективные части слов и  коренные,

чем акцентируются грамматические признаки и лексико-се-

мантические значения отдельных слов,  повторяются и це-

лые  слова.  В  результате  создаются два семантических

пятна:                                                

   безбурная лазурь,  царь лазури,  с одной стороны,  и

образ смятенной бури - с другой. Каждое из этих пятен -

"большое слово",  вбирающее в себя всю колеблющуюся се-

мантику отдельных лексических единиц языка и их грамма-

тических форм. Но и антиномические "безбурность" и "бу-

ря"  отчетливо воспринимаются как однокоренные - проти-

воположные и единые. Противостоя друг другу, они на бо-

лее  высоком  уровне  сливаются как варианты некоторого

высшего инварианта смысла.                           

Но одновременно протекает  противоположный  процесс:

смысл  не только интегрируется,  но и дезинтегрируется:

значимой и символической становится уже отдельная фоне-

ма,  которая, в результате многочисленных повторов, об-

ретает автономность и семантически  укрупняется.  Более

того,  разложение  аффрикат ц-тс-ст и особенно образная

значимость фонемных  контрастов  в  построении  гласных

заставляют  ощущать как значимые уже не целостные фоне-

мы, а их дифференциальные признаки.                   

   Во второй строфе на фонетическую вязь  накладывается

система  местоимений:  "ты" и "они" закрепляют за выде-

ленными надсловесными группами статус слов. Введение же

"я",  в  сочетании  с  не  нейтральностью повествования

(восклицания и вопросы),  вводит третий смысловой комп-

лекс - говорящего и превращает текст в монолог.       

   Глубокая значимость этого монолога сочетается с про-

роческим косноязычием, "невнятицей", по выражению само-

го  Белого.  Далеко за пределы обычных норм поэтической

речи выходит смысловой вес интонации.  Это демонстриру-

ется,  например, тем, что точный повтор на лексико-син-

таксическом уровне первой строфы в конце стихотворения

создает контрастный фон для меняющейся интонации: двое-

точие в конце первого стиха заменено запятой  (отменена

длительность паузы,  резко удлиняется дыхание). В конце

второго стиха перечислительная интонация сменяется  вы-

ражением  динамической  смены,  третий  стих получает в

конце интонацию каузальности.  Но особенно  важна  дли-

тельная пауза в середине последнего стиха:  бедный зна-

чением союз "и" в сочетании с превращением грамматичес-

ки неполного фрагмента предложения в самостоятельную и,

более того, финальную фразу создает образ непрерывности

мятежа.  То, что было вначале временным возмущением из-

вечной ясности,  превращено в постоянную и сосуществен-

ную лазурной ясности стихию.                          

   Поражает обилие синонимов, которыми пользуется Белый

для определения создаваемого им языка пророческого кос-

ноязычия:

   Ах, много, много "дарвалдаев" -

Невнятиц этих у меня (с. 410).

   Невнятицы, дарвалдаи, но и вяк, чушь. Последнее, ча-

ще всего, - оценка пророческого косноязычия непосвящен-

ными: "Чушь, Боренька, порешь!"                      

 "Да, мои голубчик, - ухо вянет:                    

   Такую, право, порешь чушь!" (с. 410)               

"Святые ерунды" (с.  434),  "метафорические  хмури",

"лазуревые дури" (с. 408) и многое другое.            

   Этот создаваемый Белым язык далеко выходил за грани-

цы норм символизма,  приближаясь к дадаизму Хлебникова,

"простому  как мычание",  или языковым экспериментам К.

Чуковского.  Сдвигались с места все уровни языка и исс-

ледовались на предмет того,  сколько из этой руды можно

выплавить новых смыслов.                              

   Возможность соединить в одном и том же тексте  "нев-

нятицы"  и  "дарвалдаи" и научно-терминологическое об-

суждение их,  соединить "обе полы" языка таила  в  себе

возможность  "онегинской"  иронии.  И Белый использовал

эту возможность в "Первом свидании". Здесь сфера проро-

ческого косноязычия - "невнятицы" - выступает в двойном

освещении.  С одной стороны,  она факт истории: истории

личности Белого,  его поисков адекватного языка самовы-

ражения и эпохальных поисков "безъязыким"  (Маяковский)

веком средств для обретения языка. По отношению к этому

факту объективной истории повествователь выступает  как

историк   и  анализатор,  пользующийся  совсем  другими

средствами в собственной речи. Правда, он не только ис-

торик,  но  и летописец-мемуарист,  широко включающий в

свое повествование свою прошлую и сейчас уже экзотичес-

кую  для него речь.  От вчерашнего дня собственной речи

он отстранен иронией. Но повествователь - еще и пророк.

И  здесь  "вдохновенное бормотание" (Пушкин) становится

его собственной речью, уже свободной ото всякой иронии:

    Благонамеренные люди,                                

Благоразумью отданы:                            

   Не им, не им вздыхать о чуде,                      

   Не им - святые ерунды...                           

   О, не летающие! К тверди                           

   Не поднимающие глаз!                               

   Вы - переломанные жерди:                           

   Жалею вас - жалею вас!                             

1 Белый А. Между двух революций. С. 8.             

      Не упадет на ваши бельма                               

   (Где жизни нет - где жизни нет!) -                 

   Не упадет огонь Сент-Эльма                         

   И не обдаст Дамасский свет (с. 434).                

При этом не следует забывать,  что выходящие за пре-

делы символистской языковой техники эксперименты Белого

не отменяют и достижений символизма,  в частности смыс-

лового обогащения за счет "просвечивании" значений  че-

рез значения. Строки типа:                            

 Фантомный бес, атомный вес -                        

соединяют "отзвуки" Вяч.  Иванова с поэтической тех-

никой и языковым чутьем Маяковского.                  

   Смысл семантической  структуры  "Первого   свидания"

особенно  наглядно раскрывается системой употребления в

поэме собственных имен. Дело не только в том, что Майя,

Упанишады,  Серапис,  призыв: "Воанергес" ведут к одним

культурным  ассоциациям,  а  Максвелл,  Кюри,  Бойль  и

Ван-дер-Ва-альс - к другим и что для многих читателей в

строке:                                                

Хочу восстать Анупадакой, -                        

последнее имя - заумное звукосочетание, свободный от

конкретных  ассоциаций знак культурной традиции (в дан-

ном случае - буддийской).  Важно и другое: читатель мо-

жет не знать (или не понимать) уравнений Максвелла, за-

быть закон Бойля - Мариотта.  Но он знает, что это умо-

постигаемые вещи:  их можно понять,  есть люди, которые

их понимают.  Они относятся к языку науки, языку терми-

нов  (сами  их имена - лишь названия формул и законов).

Второй же ряд - знаки туманных пророчеств и прозрений и

принадлежат языку "невнятиц". Это о них говорится:    

Язык!.. Запрядай: тайной слов! (с. 406)            

Язык таинств, эзотерический, непонятный пигмеям ("О,

не понять вам,  гномы, гномы", где само слово "гномы" в

духе барочной поэзии запрятано в загадку),  есть однов-

ременно и жреческий и кружковой:  отсюда обилие намеков

на интимно-кружковые реалии,  требующие для посторонних

комментария.  Но автор одновременно и иронический исто-

рик и научный истолкователь изображаемой им эпохи.    

   Такая задача  требовала  совершенно  особых решений.

Андрей Белый искал себя и "велосипед" - язык для  само-

выражения.  Отсюда  параллельность  постоянных языковых

экспериментов и в такой же мере постоянного автобиогра-

физма.  Однако "поиски языка" были одновременно задачей

эпохи,  и автобиографизм перерастает неуклонно в  исто-

ризм.  Для  этой  сложной  задачи нужно было совершенно

особое художественное мышление.  Мы видели,  как поиски

Белого вели его вперед - к Хлебникову и Маяковскому. Но

они вели его еще дальше вперед - к Пушкину,  к "Евгению

Онегину",  языковое совершенство которого все еще оста-

ется недостигнутой целью (а не вчерашним днем!) русской

поэзии.  И  если русской поэзии суждено идти к Пушкину,

то "Первое свидание" - веха на этом пути.             

1988    

содержание   ..  113  114  115  116  117  118  119  120  ..