КНИГА ДЛЯ РОДИТЕЛЕЙ (А.С. Макаренко) - часть 13

ничего себе:

—  Я  задаю  потому,  что  читаешь  и  ничего  не  понимаешь:

«неоцененную награду». А какую награду, и не разберешь.

Но  учитель  вдруг  выбрался  из  трясины  и,  честное  слово,  выбрался

здорово:

— У нас сейчас идет разговор о другом. Чего мы будем отвлекаться? А

я на днях зайду к вам домой и объясню. И родители ваши послушают.

Александр Волгин побледнел до полного вежливого изнеможения:
— Пожалуйста.
Володька  бросил  на  Александра  убийственный  взгляд  и  сказал,  не

вставая с места:

— Если спрашивают в классе, так чего домой?
Но  учитель  сделал  вид,  что  ничего  не  расслышал,  и  пошел  дальше

рассказывать о капитанской дочке.

Александр  Волгин  хотел  что-то  еще  сказать,  но  Костя  Нечипоренко

дернул его за рубаху, силой усадил на место и посоветовал добродушно:

— Не хулигань! Влопаешься!
Честь задней парты была спасена, но какой дорогой ценой!
Об этом сейчас с тревогой вспоминает Александр Волгин. Прошло уже

три дня. Дома Александр нервно отзывался на каждый звонок, но учитель
все  не  приходил.  Александр  теперь  особенно  аккуратно  готовит  уроки,  в
классе помалкивает, а на Володьку старается даже и не смотреть. Если этот
Иван  Кириллович  в  самом  деле  придет  ябедничать  отцу,  трудно  даже
представить,  чем  это  может  кончиться.  До  сих  пор  у  Александра  не  было
конфликтов  с  отцом  по  вопросам  школы.  Александр  учился  на  «хорошо»,
скандалов никаких не было. Дома он старался о школе мало разговаривать,
считая, что это во всех отношениях удобнее. А вот теперь такая история!

По  вечерам,  укладываясь  в  постель,  Александр  раздумывал  о

случившемся.  Все  было  ясно.  За  то,  что  он  задает  в  классе  посторонние
вопросы,  отец  ничего  не  скажет,  это  пустяк,  а  вот  за  эту  самую
«неоцененную  награду»,  черт  бы  ее  побрал,  попадет.  Александр  в  этом
месте быстро перевертывается с одного бока на другой, и перевертывается
не  потому,  что  попадет,  а  потому,  что  есть  что-то  еще  более  страшное.
Пусть как угодно попадет, как угодно, совсем не в этом дело. Да и как там
попадет?  Бить  будет,  что  ли?  Бить  не  будет.  Но  как  говорить  с  отцом  обо
всех  этих  вещах,  наградах,  ножках,  —  ужас!  Стыдная,  тяжелая,
невозможная тема!

Володька Уваров спросил:
— Не приходил… Этот?

— Нет.
— А что ты будешь делать, когда он придет?
— А я не знаю.
— Ты скажи, что ты и на самом деле ничего не понял.
— Кому сказать?
— Да отцу, кому же? Не понял, и все! Черт их там поймет!
Александр завертел головой:
— Ну, думаешь, моего отца так легко обмануть? Он, брат, не таких, как

мы с тобой, видел.

— А я считаю… Ничего… Можно сказать… Я своему так бы и сказал.
— А он поверил бы?
— Поверил — не поверил! Скажите, пожалуйста! Нам по сколько лет?

Тринадцать. Ну так что? Мы и не обязаны ничего понимать. Не понимаем,
и все!

— Не понимаем, а почему такое… выбрали… самое такое.
— Ну… выбрали… Пушкин как раз… подскочил…
Володька  искренне  хотел  помочь  другу.  Но  Александр  почему-то

стеснялся  сказать  Володьке  правду.  Правда  заключалась  в  том,  что
Александр не мог обманывать отца. Почему-то не мог, так же не мог, как не
мог говорить с ним о «таких вопросах».

Гроза  пришла,  откуда  не  ждали:  Надька!  Отец  так  и  начал:  Надя  мне

рассказала…

Это  было  так  ошеломительно,  что  даже  острота  самой  темы  как-то

притупилась.  Отец  говорил,  Александр  находился  в  странном  состоянии,
кровь  в  его  организме  переливалась,  как  хотела  и  куда  хотела,  глаза
хлопали  в  бессмысленном  беспорядке,  а  в  голове  торчком  стало
неожиданное  и  непростительное  открытие:  Надька!  Александр  был  так
придавлен этой новостью, что не заметил даже, как его язык залепетал по
собственной инициативе:

— Да она ничего не знает…
Он взял себя в руки и остановил язык. Отец смотрел на него серьезно

и спокойно, а впрочем, Александр с трудом разбирал, как смотрит отец. Он
видел перед собой только отцовский рукав и две серебряные звездочки на
нем. Его глаза безвольно бродили по шитью звездочек, останавливались на
поворотах шитья, цеплялись за узелки. В уши проникали слова отца и что-
то  проделывали  с  его  головой,  во  всяком  случае,  там  начинался  какой-то
порядок.  Перед  ним  стали  кружиться  ясные,  разборчивые  и  почему-то
приемлемые  мысли,  от  них  исходило  что-то  теплое,  как  и  отцовского
рукава.  Александр  разобрал,  что  это  мысли  отца  и  что  в  этих  мыслях

спасение.  Надька  вдруг  провалилась  в  сознании.  Защемило  в  гортани,
стыдливые  волны  крови  перестали  бросаться  куда  попало,  а  тепло  и
дружески  согрели  щеки,  согрели  душу.  Александр  поднял  глаза  и  увидел
лицо  отца.  У  отца  напряженный  мускулистый  рот,  он  смотрел  на
Александра настойчивым, знающим взглядом.

Александр поднялся со стула и снова сел, но уже не мог оторваться от

отцовского лица и не мог остановить слез, — черт с ними, со слезами. Он
простонал:

— Папочка! Я теперь понял! Я буду, как ты сказал. И всю жизнь, как

ты сказал! Вот увидишь!

—  Успокойся,  —  тихо  сказал  отец,  —  сядь.  Помни,  что  сказал:  всю

жизнь.  Имей  в  виду,  я  тебе  верю,  проверять  не  буду.  И  верю,  что  ты
мужчина, а не… пустая балаболка.

Отец  быстро  поднялся  со  стула,  и  перед  глазами  Александра  прошли

два-три  движения  его  ладного  пояса  и  расстегнутая  пустая  кобура.  Отец
ушел.  Александр  положил  голову  на  руки  и  замер  в  полуобморочном,
счастливом отдыхе.

— Ну?
— Ну, и сказал.
— А ты что?
— А я? А я ничего…
— А ты, наверное, заплакал и сейчас же: папочка, папочка?
— Причем здесь «заплакал»?
— А что, не заплакал?
— Нет.
Володька смотрел на Александра с ленивым уверенным укором.
— Ты думаешь, отец, так он всегда говорит правильно? По-ихнему, так

мы  всегда  виноваты.  А  о  себе,  так  они  ничего  не  говорят,  а  только  о  нас.
Мой тоже, как заведет: ты должен знать, ты должен понимать…

Александр  слушал  Володьку  с  тяжелым  чувством.  Он  не  мог  предать

отца, а Володька требовал предательства. Но и за Володькой стояла какая-
то  несомненная  честь,  изменить  которой  тоже  было  невозможно.  Нужен
был  компромисс,  и  Александр  не  мог  найти  для  него  приличной  формы.
Кое  в  чем  должен  уступить  Володька.  И  почему  ему  не  уступить?  И  так
зарвались.

— А по-твоему, мой отец все говорил неправильно?
— Неправильно.
— А может быть, и правильно?
— Что ж там правильного?

—  Другой,  так  он  иначе  бы  сказал.  Он  сказал  бы:  как  ты  смеешь!

Стыдись, как тебе не стыдно! И все такое.

— Ну?
— Он же так не говорил?
— Ну?
— Тебе хорошо нукать, а если бы ты сам послушал.
—  Ну,  хорошо,  послушал  бы…  Ну,  все  равно,  говори.  Только  ты

думаешь,  что  всегда  так  говорят:  «как  тебе  не  стыдно»  да  «как  тебе  не
стыдно»? Они, брат, тоже умеют прикидываться.

— А чего прикидываться? Он разве прикидывался?
— Ну, конечно, а ты и обрадовался: секреты, секреты, у всех секреты!
— И не так совсем.
— А как?
— Совсем иначе.
— Ну, как?
— Он говорит, ты понимаешь: в жизни есть такое, тайное и секретное.

И  говорит:  все  люди  знают,  и  мужчины,  и  женщины,  и  ничего  в  этом  нет
поганого, а только секретное. Люди знают. Мало ли чего? Знают, значит, а в
глаза  с  этим  не  лезут.  Это,  говорит,  культура.  А  вы,  говорит,  молокососы,
узнали, а у вас язык, как у коровы хвост. И еще сказал… такое…

— Ну?
—  Он  сказал:  язык  человеку  нужен  для  дела,  а  вы  языком  мух

отгоняете.

— Так и сказал?
— Так и сказал.
— Это он умно сказал.
— А ты думаешь…
— А только это просто слово такое. А почему Пушкин написал?
— О! Он и про Пушкина говорил. Только я забыл, как он так говорил?
— Совсем забыл?
— Нет, не совсем, а только… тогда было понятно, а вот слова какие…

видишь…

— Ну?
— Он говорит: Пушкин великий поэт.
— Подумаешь, новость!
—  Да  нет…  постой,  не  в  том  дело,  что  великий,  а  в  том,  что  нужно

понимать…

— Что же там непонятного?
—  Ну  да,  только  не  в  том  дело.  Он  так  и  говорит…  ага,  вспомнил:

совершенно верно, совершенно верно, так и сказал: совершенно верно! —
Да брось ты, «совершенно верно»! — А он так сказал: совершенно верно, в
этих словах сказано об этом самом… вот об этом же… ну, понимаешь…

— Ну, понимаю, а дальше?
—  А  дальше  так:  Пушкин  сказал  стихами…  и  такими,  прямо

замечательными  стихами,  и  потом…  это……  еще  одно  такое  слово,  ага:
нежными стихами! Нежными стихами. И говорит: это и есть красота!

— Красота?!
—  Да,  а  вы,  говорит,  ничего  не  понимаете  в  красоте,  а  все  хотите

переделать на другое.

— И ничего подобного! А кто хотел переделать?
— Ну, так  он так говорит:  вам хочется переделать…  на разговор, нет,

на  язык  пьяного  хулигана.  Вам,  говорит,  не  нужно  Пушкина,  а  вам  нужно
надписи на заборах…

Володька  стоял  прямо,  слушал  внимательно  и  начинал  кривить  губу.

Но глаза опустил, как будто в раздумье.

— И все?
— И все. Он еще про тебя говорил.
— Про меня?
— Угу.
— Интересно.
— Сказать?
— А ты думаешь, для меня важно, как он говорил?
— Для тебя, конечно, не важно.
— Это ты уши распустил.
— Ничего я не распускал.
— Он тебя здорово обставил. А как он про меня сказал?
—  Он  сказал:  твой  Володька  корчит  из  себя  англичанина,  а  на  самом

деле он дикарь.

— Это я?
— Угу.
— И сказать «корчит»?
— Угу.
— И дикарь?
— Угу. Он так сказал: дикарь.
— Здорово. А ты что?
— Я?
— А ты и рад, конечно?
— Ничего я не рад.

—  Я,  значит,  дикарь,  а  ты  будешь,  скажите,  пожалуйста,  культурный

человек!

—  Он  еще  сказал:  передай  своему  Володьке,  что  в  социалистическом

государстве таких дикарей все равно не будет.

Володька презрительно улыбнулся, первый раз за весь разговор:
—  Здорово  он  тебя  обставил.  А  ты  всему  и  поверил.  С  тобой  теперь

опасно  дружить.  Ты  теперь  будешь  «культурный  человек».  А  твоя  сестра
все  будет  рассказывать,  ей  девчонки,  конечно,  принесут,  ничего  в  классе
сказать нельзя! А ты думаешь, она сама какая? Ты знаешь, какая она сама?

— Какая она сама? Что ты говоришь?
Александр и впрямь не мог понять, в чем дело, какая она сама? Надя

была  вне  подозрений.  Александр,  правда,  еще  не  забыл  первого
ошеломляющего  впечатления  после  того,  как  выяснилось,  что  Надя  его
выдала,  но  почему-то  он  не  мог  обижаться  на  сестру,  он  просто  обижался
на  себя,  как  это  он  выпустил  из  виду,  что  сестра  все  узнает.  Теперь  он
смотрел на Володьку, и было очевидно, что Володька что-то знает.

— Какая она сама?
— О! Ты ничего не знаешь? Она про тебя наговорила, а как сама?
— Скажи.
— Тебе этого нельзя сказать! Ты такой культурный человек!
— Ну, скажи.
Володька  задирал  голову  в  гордой  холодности,  но  и  какое-то

растерянное  раздумье  не  сходило  с  его  полного  лица.  И  в  его  глазах  на
месте  прежней  высокомерной  лени  теперь  перебегала  очередь  мелких
иголочек.  Такие  иголочки  бывают  всегда,  когда  поврежденное  самолюбие
вступает  в  борьбу  с  извечным  мальчишеским  благородством  и  любовью  к
истине.

И сейчас самолюбие взяло верх. Володька сказал:
— Я тебе скажу, пожалуйста, только вот еще узнаю… одну вещь.
Так был достигнут компромисс. Вмешательство Нади не интересовало

друзей, потому что она была в десятом классе, но двурушничество сестры
терпеть было нельзя.

Надя Волгина училась в десятом классе той самой школы, где учились

и наши друзья. Ясны были пути разглашения пушкинской истории. У этих
девчонок  гордость  и  разные  повороты  головы  прекрасно  совмещались  со
сплетнями  и  перешептываниями,  а  теперь  было  известно,  о  чем  они
шептались. Они обрадовались такому случаю. Если вспомнить, что вопрос
о  пушкинских  стихах  был  предложен  в  самой  культурной  форме,  и  на
самом  деле  никто  и  не  собирался  переделывать  эти  стихи  на  язык

хулиганов,  и  все  понимают,  что  эти  стихи  красивы,  а  не  только  они
понимают, и если бы учитель взял и обьяснил как следует, если принять все
это  во  внимание,  то  на  первый  план  сейчас  же  высутапает  коварство  этих
девчонок.  Они  делают  такой  вид,  что  они  разговаривают  о  «Капитанской
дочке»,  а  учителя  им  верят.  А  они  рассказали  Наде  о  пушкинских  стихах.
Вот они о чем разговаривают.

И  Валя  Строгова  только  в  пятом  классе  такая  гордая.  А  домой  она

ходит с восьмиклассником Гончаренко под тем предлогом, что они живут в
одном  доме.  И  на  каток  вместе.  И  с  катка  вместе.  Еще  осенью  Володька
Уваров послал ей записку:

«Вале Строговой.
Ты не думай, что мы ничего не понимаем. Мы все понимаем.

Коля  Гончаренко,  ах,  какой  красивый  и  умный!  Только  и
задаваться нечего».

Видели,  как  Валя  Строгова  получила  записку  на  уроке  грамматики  и

как  рочитала  ее  под  партой,  как  она  потом  злая  сидела  все  уроки  и
переменки. А на последнем уроке Володька получил ответ:

«Володе Уварову.
Дурак. Когда поумнеешь, сообщи».

Володька три дня не мог опомниться от этого оскорбления. Он послал

еще одну записку, но она возвратилась в самом позорном виде с надписью
наверху:

«Это писал Уваров, поэтому можно не читать».

А  она  и  теперь  все  ходит  с  Гончаренко.  А  учителя  думают,  что  раз

девочки, так ничего. И не только Валя. Пожалуйста. У всех секреты, у всех
какие-то  тайные  дела,  а  перед  пятым  классом  гордость.  И  все  нити  этих
секретов  уходят  в  верхнюю  перспективу  —  в  даль  восьмых,  девятых  и
десятых  классов.  Тамошние  юноши  при  помощи  своей  красоты  и  первых
усиков  проникают  всюду.  А  что  делается  у  девочек  этой  высокой
перспективы, невозможно даже представить.

Володька  Уваров  был  представителем  крайнего  скепсиса  в  этом

вопросе. Он рассказывал о старших девушках самые невероятные истории
и  даже  не  заботился  сильно  о  том,  чтобы  ему  верили.  Для  него  какие-

нибудь  факты  вообще  не  представляли  интереса,  важны  были  темы,
тенденции  и  подробности.  Другие  ничего  не  рассказывали.  Володьке  не
верили, но рассказы его слушали внимательно.

Девушки  девятого  и  десятого  классов!  Легко  сказать!  Володька,  и  тот

пасовал.  Разве  могло  ему  прийти  в  голову  написать  кому-нибудь  записку?
Как  написать?  О  чем  написать?  Девушки  старших  классов  были  существа
малопонятные. На них даже смотреть было страшновато. Если она заметит
и  глянет  на  тебя  —  что  может  ответить  слабый  пацан?  Только  самые
отчаянные  позволяли  себе  иногда,  шныряя  по  коридору,  задеть  плечом
бедро  или  грудь  старшей  девушки,  но  это  было  жалкое  развлечение.  Все
это  приходилось  делать  со  страхом  и  с  замиранием  сердца,  риск  был
огромный.  Если  поймаешься,  если  она  посмотрит  на  тебя,  скажет  что-
нибудь,  куда  деваться  на  твердом  неподатливом  полу,  который  не
проваливается  по  желанию.  В  прошлом  году  в  классе  был  такой
бесшабашный скабрезник Комаровский Илья, потом его выгнали. Ну, и что
же?  В  мальчишеском  кругу  он  о  таких  подробностях  рассказывал,  что
парты  замирали  и  краснели,  а  слушатели  больше  оглядывались,  чем
слушали.  И  все-таки  и  он:  рассказывать  рассказывал,  а  если  нахулиганит,
как  встретится  взглядом…  и  умер.  Молчит  и  старается  улыбаться.  А  она
ему только и сказала:

— Нос утри. Есть у тебя платок?
И выгнали Комаровского вовсе не за это, а за прогулы и неуды. И когда

выгнали, никто не пожалел, даже приятно стало.

Александр  Волгин  в  глубине  души  ничего  не  имел  против  старших

девочек, но это был страшный секрет, что настоящее содержание его даже
никогда  не  приходило  во  сне,  а  если  и  снилось,  то  ничего  нельзя  было
разобрать. А ведь он был еще в лучшем положении, ибо в самой квартире
на  четвертом  этаже  между  ним  и  родителями  жила  Надя  —  существо
непонятное,  симпатичное  и  близкое.  К  Наде  приходили  подруги-
десятиклассницы,  такие  же,  как  и  она,  нежные  девушки  с  убийственными
глазами,  с  мягкими  подбородками  и  волнистыми,  до  абсурда  чистыми
волосами,  с  теми  особенностями  фигуры,  о  которых  реально  и  в  мечтах
лучше  было  не  думать.  Александр  иногда  допускался  в  их  общество,
допускался  не  совсем  бескорыстно.  В  этом  обществе  он  держался
свободно,  говорил  громко,  острил,  сломя  голову  летал  за  мороженым  и  за
билетами в кинотеатр. Но все это снаружи. А внутри у него слабо и глухо
бормотало сердце, и душа поворачивалась медленно и неуклюже. Смущала
его особенная девичья уверенность, какая-то мудрая сила. Она находилась
в  пленительном  противоречии  с  их  кажущейся  слабостью  и  наивностью

движений.  Они  не  умели  как  следует  бросить  камень,  но  когда  Клава
Борисова однажды взяла Александра за щеки мягкими, теплыми руками и
сказала:

—  А  этот  мальчик  будет  хорошеньким  мужчиной,  —  на  Александра

налетела  шумная  и  непонятная  волна,  захлестнула,  захватила  дыхание  и
понесла. А когда он вырвался из этой волны и открыл глаза, он увидел, что
девушки забыли о  нем и о  чем-то тихо разговаривают  между собой. Тогда
он  неясно  почувствовал,  что  где-то  здесь  близко  проходит  линия
человеческого счастья. Вечером в постели он вспоминал об этом спокойно,
а когда закрывал глаза, девушки казались ему высокими, белыми облаками.

Он не умел думать о них, но в душе они всегда приходили с радостью.
И  этому  не  мешали  ни  сарказмы  Володьки,  ни  скабрезности  Ильи

Комаровского.

И  поэтому  рассказам  ребят  о  разных  приключениях,  в  которых

участвовали будто бы девушки, он не хотел верить. Вот и теперь Володька
намекает на Надю. Какие у Володьки доказательства?

— А ты как хотел, чтобы они все перед твоими глазами делали?
— А все-таки, какие у тебя доказательства?
— А ты видел, когда твоя Надя домой идет? Видел?
— Так что?
— А сколько за ней «пижонов»?
— Как «сколько»?
—  А  ты  не  считал?  И  Васька  Семенов,  и  Петька  Вербицкий,  и  Олег

Осокин, и Таранов, и Кисель, и Филимонов. Видел?

— Так что?
—  А  ты  думаешь,  даром  они  за  нею  ходят?  такие  они  дураки,

думаешь? Ты присмотрись.

Александр  присматривался  и  видел:  действительно,  ходят  вместе,  им

весело,  они  хохочут,  а  Надя  идет  между  ними,  склонив  голову.  Видел  и
Клаву  Борисову  в  таком  же  пышном  окружении,  но  рядом  с  небольшой
грустной  ревностью  у  него  не  просыпалось  в  душе  никаких  подозрений,
хотя «пижоны» и казались очень несимпатичными.

Пришла  весна,  дольше  стало  дежурить  на  небе  солнце,  зацвели

каштаны  на  улицах.  У  Александра  прибавилось  дела:  и  матчи,  и  лодка,  и
купание,  и  разные  испытания.  Надя  готовилась  к  испытаниям  особенно
напряженно. В ее комнате каждый день собирались девушки. Вечером они
выходили  из  комнаты  побледневшие  и  серьезные,  и  зубоскальство
Александра  не  производило  на  них  никакого  впечатления.  Иногда
приходили  заниматься  и  юноши,  но  все  это  производило  такое  солидное,

десятиклассное  впечатление,  что  и  у  Володьки  не  повернулся  бы  язык
говорить гадости.

И вот в это самое время, в разгар испытаний, что-то случилось. После

ужина, поздно вечером отец сказал:

— Где это Надя?
Мать глянула на стенные часы:
—  Я  и  сама  об  этом  думаю.  Она  ушла  в  четыре  часа  заниматься  к

подруге.

— Но уже второй час.
— Я давно тревожусь, — сказала мать.
Отец  взял  газету,  но  видно  было,  что  читать  ему  не  хочется.  Он

заметил притаившегося за «Огоньком» сына:

— Александр! Почему ты не спишь?
— У меня завтра свободный день.
— Иди спать.
Александр спал здесь же, в столовой, на диване. Он быстро разделся и

лег,  отвернувшись  к  спинке,  но  заснуть,  само  собой,  не  мог,  лежал  и
ожидал.

Надя  пришла  около  двух  часов.  Александр  слышал,  как  она

нерешительно  позвонила,  как  осторожно  проскользнула  в  дверь,  и  понял,
что  она  в  чем-то  виновата.  Какой-то  негромкий  разговор  произошел  в
передней, из него донеслось несколько слов матери:

— Ты думаешь, что дело в объяснении?
Потом  о  чем-то  недолго  говорили  в  спальне.  Там  был  и  отец:  о  чем

говорили  —  осталось  неизвестным.  Александр  долго  не  мог  заснуть,  его
захватила  странная  смесь  из  любопытства,  тревоги  и  разочарования.  Сон
уже прикоснулся к нему, когда в последний раз перед ним пронеслись лица
Нади,  Клавы  и  других  девушек  и  рядом  с  ними  копошились  какие-то
отвратительные, невыносимые, но в то же время и любопытные мысли.

На  другой  день  Александр  внимательно  всматривался  в  лицо  Нади  и

заметил  некоторые  подробности.  Под  глазами  у  Нади  легли  синие  пятна.
Надя побледнела, была грустна и задумывалась. Александр смотрел на нее
с  сожалением,  но  больше  всего  мучило  его  желание  узнать,  что  именно
произошло вчера вечером.

Володьке он ничего не сказал. Он оставался по-прежнему его другом,

вместе  судачили  о  школьных  делах,  затевали  мелкие,  незначительные
проказы,  ловили  рыбу  и  осуждали  девочек.  Но  о  Наде  все  же  говорить  не
хотелось.

Дома Александр с терпеливой и настойчивой энергией тыкался носом

во все семейные щели, прикидывался спящим, притаивался на целые часы
в кабинете, прислушивался к разговорам отца и матери, следил за Надей, за
ее тоном и настроением.

Ему  повезло  в  выходной  день.  Отец  с  рассветом  уехал  на  охоту  и

своим  отъездом  взбудоражил  весь  дом.  Проснулся  и  Александр,  но
тихонько  лежал  с  закрытыми  глазами  и  ждал.  Сквозь  щели  глаз  он  видел,
как полураздетая Надя пробиралась в спальню «досыпать». Она всегда это
делала  по  старой  привычке,  когда  отец  рано  уходил  или  оставался  на
службе на дежурство.

Скоро  в  спальне  начался  разговор.  Многое  не  дошло  до  Александра:

кое-что не дослышал, кое-чего не понял.

Мать говорила:
—  Любовь  надо  проверять.  Человеку  кажется,  что  он  полюбил,  а  на

самом деле это неправда. Масло не покупают без проверки, а наши чувства
берем как попало, в охапку и носимся с ними. Это просто глупо.

— Это очень трудно проверять, — еле слышно прошептала Надя.
Потом  молчание.  Может,  так  тихо  шептались,  а  может,  мать  ласково

поглаживала Надину растрепанную головку. А потом мать сказала:

—  Глупенькая,  это  очень  легко  проверить.  Хорошее,  настоящее

чувство всегда узнаешь.

— Как хорошее масло, правда?
В голосе матери пронеслась улыбка:
— Даже легче.
Вероятно, Надя спрятала лицо в подушку или в колени матери, потому

что сказала очень глухо:

— Ох, мамочка, трудно!
Александр  уж  хотел  с  досадой  повернуться  на  другой  бок,  но

вспомнил,  что  он  крепко  спит,  поэтому  только  недовольно  выпятил  губы:
все  у  них  какие-то  нежности,  а  потом  масло  какое-то!  Странные  эти
женщины, ну, и говорили бы дело!

— Это верно, нужен маленький опыт…
И неслышно, как мать договорила. Вот мастера шептаться!
Надя заговорила быстрым возбужденным шепотом:
—  Мамочка,  тебе  хорошо  говорить:  маленький  опыт!  А  если  ничего

нет,  никакого  самого  маленького,  а?  Скажи,  как  это  так:  опыт  любви,  да?
Скажи, да? Опыт любви? Ой, я ничего не понимаю.

«Сейчас заплачет», — решил Александр и еле заметно вздохнул.
—  Не  опыт  любви,  что  ты!  Опыт  любви  —  это  звучит  как-то  даже

некрасиво. Опыт жизни.

— Какая же у меня жизнь?
— У тебя? Большая жизнь — семнадцать лет. Это большой опыт.
— Ну, скажи, ну, скажи! Да говори же, мама.
Мать, видимо, собиралась с мыслями.
— Ты не скажешь?
— Ты и сама знаешь, не прикидывайся.
— Я прикидываюсь?
—  Ты  знаешь,  что  такое  женское  достоинство,  женская  гордость.

Мужчина  легко  смотрит  на  женщину,  если  у  нее  нет  этой  гордости.  Ты
знаешь, как это легко сдержать себя, не броситься на первый огонек.

— А если хочется броситься?
Александр  совсем  начинал  грустить,  когда  же,  наконец,  они  будут

говорить о том самом вечере. И что такое случилось? Говорят, как в книгах:
броситься, огонек!

мать сказала строго и гораздо громче, чем раньше:
—  Ну,  если  уж  очень  слаба,  бросайся,  пожалуй.  Слабый  человек,  он

везде проиграет и запутается. От слабости люди счастье пропивают.

—  А  почему  раньше  было  строго?  А  теперь  почему  такая  свобода:

хочешь женишься, хочешь — разводишься? Почему при Советской власти
такая свобода?

Мать ответила так же строго:
— При Советской власти расчет идет на настоящих людей. Настоящий

человек  сам  знает,  как  поступить.  А  для  слякоти  всегда  упаковка  нужна,
чтобы не разлезалась во все стороны.

— По-твоему, я слякоть?
— А почему?
— А вот видишь: влюбилась… чуть не влюбилась…
Александр  даже  голову  поднял  с  подушки,  чтобы  слушать  обоими

ушами:

— Чуть или не чуть, я этого не боюсь. Ты у меня умница, и тормоза у

тебя есть. Я не за то на тебя обижаюсь.

— А за что?
—  Я  от  тебя  такого  малодушия  не  ожидала.  Я  думала,  у  тебя  больше

этой самой гордости, женского достоинства. А ты второй раз встретилась с
человеком и уже прогуляла с ним до часу ночи.

— Ох!
— Это же, конечно, слабо. Это некрасиво по отношению к себе.
Наступило  молчание.  Наверное,  Надя  лежала  на  подушке,  и  ей  было

стыдно  говорить.  Потому  что  и  Александру  стало  как-то  не  по  себе.  Мать

вышла из спальни и направилась в кухню умываться. Надя совсем затихла.

Александр  Волгин  громко  потянулся,  кашлянул,  зевнул,  вообще

показал,  что  он  насилу  проснулся  от  крепкого  сна  и  встречает  день,  не
подозревая  в  нем  ничего  плохого.  За  завтраком  он  рассматривал  лица
матери и сестры и наслаждался своим знанием. У Нади ничего особенного
в  лице  не  было,  представлялась  она  шикарно,  даже  шутила  и  улыбалась.
Только  глаза  у  нее,  конечно,  покраснели,  и  волосы  были  не  так  хорошо
причесаны,  как  всегда,  и  вообще  она  не  была  такая  красивая,  как  раньше.
Мать  разливала  чай  и  смотрела  в  чашки  с  тонкой  суховатой  улыбкой,
которая,  может  быть,  выражала  печаль.  Потом  мать  быстро  взглянула  на
Александра и действительно улыбнулась:

— Ты чего это гримасничаешь?
Александр спохватился и быстро привел в порядок свою физиономию,

которая  действительно  что-то  такое  выделывала,  не  согласовав  своего
поведения с хозяином.

— Ничего я не гримасничаю.
Надя метнула в брата задорный, насмешливый взгляд, еле заметно два-

три  раза  качнула  головой  и…  ничего  не  сказала.  Это  было  довольно
высокомерно  сделано,  и,  пожалуй,  годилось  для  вчерашнего  дня,  но
сегодня  стояло  в  оскорбительном  противоречии  с  осведомленностью
Александра.  Он  мог  бы  ее  так  срезать…  Но  тайна  была  дороже  чести,  и
Александр ограничился формальным отпором:

— Скажи, пожалуйста! И чего ты так смотришь?
Надя улыбнулась:
— У тебя такой вид, как будто ты «географию» сдал на «отлично».
В этих словах свернула насмешка, но она не успела как следует задеть

Александра.  Широким  фронтом  вдруг  надвинулась  на  него  география,
заблестела  реками  и  каналами,  заходила  в  памяти  городами  и  цифрами.
Между  ними  прятался  целый  комплекс:  и  честь,  и  отец,  и  «удочка»  в
третьей  четверти,  и  соревнование  с  пятым  «Б».  Сегодня  испытание.
Александр махнул рукой на сестру и бросился к учебнику.

Но,  идя  в  школу,  он  все  время  вспоминал  утренний  разговор.

Воспоминание  проходило  на  общем  приятном  фоне:  Александр  Волгин
знает секрет, и никто об этом не догадывается. На этом фоне располагались
разные  рисунки,  но  Александр  не  умел  еще  видеть  их  все  сразу.  То  один
выделялся,  то  другой,  и  каждый  говорил  только  за  себя.  Был  приятный
рисунок,  говорящий,  что  сестра  в  чем-то  виновата,  но  рядом  другой  то  и
дело царапал его душу — неприятно было, что с сестрой что-то случилось.
И  тут  же  было  написано  широким  ярким  мазком  все  их  девичье  царство,

по-прежнему  привлекательное  и  похожее  на  высокие  белые  облака.  И  без
всяких  облаков  прыгали  ехидные  карикатуры:  эти  девушки  только
представляются, и на самом деле, может быть, Володька и прав. Потом все
это  терялось  и  забывалось,  и  вспоминались  слова  матери  в  утреннем
разговоре,  какие-то  слова  необычные  и  важные,  о  которых  все  больше  и
больше  хотелось  думать,  но  о  которых  думать  он  не  умел,  а  только
вспоминал их теплую, мудрую силу. Вспоминал слова о том, как мужчина
легко  смотрит  на  женщину.  Что-то  было  в  этих  словах  интересное,  но  что
это  такое,  он  не  мог  разобрать,  потому  что  впереди  торчало  большое  и
близкое  слово  «мужчина».  Мужчина  —  это  он,  Александр  Волгин.  После
того  разговора  с  отцом  это  слово  часто  приходило.  Это  было  что-то
сильное,  суровое,  терпеливое  и  очень  секретное.  Потом  и  этот  рисунок
стирался,  выступали  откровенные  подпольные  мысли  о  стыдном,
скабрезные рассказы Ильи Комаровского и настойчивый цинизм Володьки
Уварова.  Но  и  это  исчезло,  и  опять  блестят  на  ярко-синем  небе  высокие
белые облака и улыбаются чистые, нежные девушки.

Все  это  бродило  вокруг  души  Александра  Волгина,  толкалось  в  ее

стены,  по  очереди  о  чем-то  рассказывало,  но  в  душе  сидел  только
отцовский подарок — мужчина, выразитель силы и благородства.

Александр  рано  пришел  в  школу.  Испытания  начнутся  в  одиннадцать

часов,  а  сейчас  только  четверть  одиннадцатого.  Возле  карт  уже  работало
несколько  человек.  В  школьном  скверике  гулял  Володька  Уваров  и
важничал,  заложив  руки  за  спину.  Неужели  он  так  хорошо  подготовил
географию? Володька задал несколько светских вопросов о самочувствии, о
Сандвичевых

островах,

о

видах

на

«отлично»,

сам

высказал

пренебрежительное намерение сдать на «удочку» и вдруг спросил:

— Твоя сестра уже вышла замуж?
Александр  вздрогнул  всем  своим  организмом  и  влепился  в  Володьку

широко открытыми глазами:

— Что?
— Ха! Она вышла замуж, а он не знает! Дела!
— Как ты говоришь? Вышла замуж? Как это?
—  Вот  теленок!  Он  не  знает,  как  выходят  замуж.  Очень  просто:  раз,

раз, а через девять месяцев пацан.

Володька стоял, заложив руки за спину, крепко держа на шее красивую

круглую голову.

— Ты врешь!
Володька  пожал  плечами,  как  взрослый,  и  улыбнулся  редкой  своей

улыбкой:

— Сам увидишь.
И направился к зданию. Александр не пошел за ним, а сел на скамью и

начал  думать.  Думать  было  трудно,  он  ничего  не  придумал,  но  вспомнил,
что  он  должен  быть  мужчиной.  К  счастью,  география  прошла  отлично,  и
Александр радостный побежал домой. Но когда он увидел сестру, радость
мгновенно исчезла. Надя сидела в кабинете и что-то выписывала в тетрадь.
Александр  постоял  в  дверях  и  неожиданно  для  себя  двинулся  к  ней.  Она
подняла голову:

— Ну, как география?
— География? География на «отлично». А вот ты мне скажи.
— Что тебе сказать?
Александр вздохнул громко и выпалил:
— Скажи, ты вышла замуж или нет?
— Что?
— Вот… ты мне скажи… ты вышла замуж или нет?
— Я вышла замуж? Что ты мелешь?
— Нет, ты скажи.
Надя внимательно присмотрелась к брату, встала и взяла его за плечи:
— Подожди. Что это значит? О чем ты спрашиваешь?
Александр  поднял  глаза  и  взглянул  ей  в  лицо.  Оно  было  гневное  и

чужое.  Она  оттолкнула  его  и  выбежала  из  комнаты.  Слышно  было,  как  в
спальне  она  заплакала.  Александр  Волгин  стоял  у  письменного  стола  и
думал.  Но  думать  было  трудно.  Он  побрел  в  столовую.  В  дверях  на  него
налетела мать:

— Какие гадости ты наговорил Наде?
И  вот  снова  Александр  Волгин  сидит  против  отца  и  снова  близко

может рассматривать его серебряные звезды. Но сейчас Александр спокоен,
он может смотреть отцу прямо в глаза, и отец отвечает ему улыбкой:

— Ну?
— Я тебе обещал…
— Обещал.
— Я сказал, что буду мужчиной.
— Правильно.
— Ну, вот так и делала… все так делал.
— Только одно сделал неправильно?
— Не как мужчина?
— Да. У Нади не нужно было спрашивать.
— А у кого?
— У меня.

— У тебя?!
— Ну, рассказывай.
И  Александр  Волгин  рассказал  отцу  все,  даже  подслушанный

утренний разговор. А когда рассказал, прибавил:

— Я хочу знать, вышла она замуж или не вышла. Мне нужно знать.
Отец  слушал  внимательно,  иногда  утвердительно  кивал  головой  и  не

задал  ни  одного  вопроса.  Потом  он  прошелся  по  кабинету,  взял  на  столе
папиросу,  окружил  себя  облаком  дыма  и  в  дыму  замахал  спичкой,  чтобы
она потухла. И в это время спросил, держа папироску в зубах:

— А для чего тебе это нужно знать?
— А чтобы Володька не говорил.
— Чего?
— Чтобы не говорил, что замуж вышла.
— Почему этого нельзя говорить?
— Потому что он врет.
— Врет? Ну, пускай врет.
— Как же? А он все будет врать.
— Да что ж тут обидного? Разве выйти замуж — это плохо?
— Он только говорит: замуж…
— Ну?
— А он говорит… такое… он гадости говорит.
— Ага… значит, ты разобрал.
— Разобрал.
Александр

кивнул

головой,

самому

себе

подтверждая,

что

действительно разобрал.

Отец подошел к нему вплотную, взял его за подбородок и посмотрел в

глаза серьезно и сурово:

— Да. Ты мужчина. Ну… и дальше всегда разбирай. Все.
Александр на следующий день не подошел к Володьке и сел на другой

парте.  На  перемене  Володька  положил  ему  руку  на  плечо,  но  Александр
Волгин сбросил его руку с плеча:

— Отстань!
Володька покривил губы и сказал:
— Думаешь, нуждаюсь?
На  этом  вся  история,  собственно  говоря,  и  кончается.  Пути  Володьки

Уварова  и  Александра  Волгина  разошлись  надолго,  может  быть,  навсегда.
Но  был  такой  день,  всекго  через  две  недели,  в  последний  день  учебного
года, когда эти пути на короткую минуту снова скрестились.

В том же скверике в группе мальчиков Володька говорил: