КНИГА ДЛЯ РОДИТЕЛЕЙ (А.С. Макаренко)

бытовые,

моральные,

эстетические

каноны,

несложная

семейная

дрессировка — все это вполне определяло путь будущего князя.

И несмотря на это, истинную сущность их жизни составляло

стяжание,

неумолчная,

постоянная

забота

накоплении,

самая

примитивная, самая некрасивая, отталкивающая жадность, с небольшим
успехом прикрываемая этикетом и чопорностью. Им было мало того, что
они имели! Где-то строилась железная дорога, где-то составлялась
компания фарфоровых заводов, кто-то удачно обернулся с акциями — все
их занимало, тревожило, дразнило, всюду их привлекали и пугали
возможности и опасности, они страдали от нерешительности и не могли
отказаться от этих страданий. И удивительное дело: эта семья даже
отказывала себе кое в чем! Княгиня долго и печально толковала о том, что в
Париж надо послать письмо с отказом от платьев, потому что деньги
нужны князю «для дела», мой же воспитанник так же печально вспоминал,
что в прошлом году хотели купить яхту и не купили.

Возвращаясь в свою рабочую семью, я был глубоко убежден, что

побывал в мире антиподов, настолько для меня чуждых и отвратительных,
что с рабочими миром невозможно никакое сравнение. Мой мир был
неизмеримо богаче и ярче. Здесь были действительные создатели
человеческой культуры: рабочие, учителя, врачи, инженеры, студенты.
Здесь были личности, убеждения, стремления, споры, здесь была борьба.
Приятели моего отца, такие же, как он, старые «мастеровые», были умнее,
острее и человечнее аристократов. Кум моей семьи, маляр Худяков, пришел
в воскресенье к батьку, сел против меня, ехидно скривил щербатый рот и
сказал:

— А ты спросил, захочу я их компании? А к чертовой матери! Ты мне

дармоеда медом обмажь, деньгами обсыпь, а я с ним рюмки водки не
выпью. Я вот приду к Семену Григорьевичу, посидим, посчитаем, туда-
сюда; без князей можно жить, а без нас, маляров? Черта пухлого! Какая
будет жизнь без маляров? Некрашеная жизнь!

Потом, когда я чуточку поумнел и осмотрелся в жизни, и в

особенности после Октября, я понял, что в старое время в семье князей и в
семьях наших приятелей было нечто и общее.

Я хорошо, как выдавал кум Худяков свою дочку замуж. Дочка была у

него хорошая, румяная, и страшно ей хотелось пройти жизнь рядом с
молодым слесарем Нестеренко. А старый Худяков сказал ей:

— Кто такой Нестеренко? Слесаришко, на тройниках сидит. Какой у

него будет заработок? Седым будет — полтора рубля в день! Брось!

Дочка плакала, а старый Худяков говорил:

— Что ты мне голову слезами морочишь? Единственная дочка, а меня,

старика, унижаешь! Какой Нестеренко жених?

Дочка еще поплакала, а все-таки вышла за помощника машиниста

Сверчкова.

Худяков говорил моему батьку во время воскресного визита:
— Дурная голова! Нестеренко, и все! У него ус вьется — тоже

причина! Сверчков сейчас помощником на пассажирских, через год-два ему
паровоз дадут, хотя бы и маневровый, скажем, а все ж таки машинист.
Даром я работал? Пятьсот рублей приданого валяются или как?

А в нашем свете машинисты не с каждым маляром водили кампанию.

Когда мне было лет семь, я на машинистов глядел как на самую высокую
аристократию. Кум Худяков был маляр очень высокой квалификации —
каретник, но женитьба Сверчкова на его дочери все же была для жениха
явным мезальянсом.

Мой отец не одобрил кума и по этому случаю вообще осудил его

политику по отношению к высшим классам.

— Слушай, Василь, — говорил он ему, — не нравится мне, знаешь, что

ты все с панами водишься…

— Да где я там водюсь? — смущенно говорил кум и отворачивал

жидкую козлиную бороденку от гостеприимной селедки к кустам жасмина
за открытым окном.

— Как водишься? Сам ты в прошлое воскресенье с кем рыбу ловил? С

этим… с толстобрюхим… с дорожным мастером! А жена твоя где днюет и
ночует? У Новака? А?

Худяков пробовал сыграть на оскорблении:
— У Новака? Моя жена? Днюет и ночует? Ты, Семен Григорьевич, это

брось! Жил без панов и проживу без панов. А рыбу ловить, так это охота!
Рыбу я могу ловить и с генералом!

Отец хитро кивает на оскорбленного кума:
— Хэ! С генералом! У генерала лодки нет, а у дорожного мастера

лодка! И сало в кошелке!

Отец мой правильно укорял кума Худякова, потому что кум

действительно с панами водился. В особенности было непростительно,
если его жена и в самом деле заглядывала к Новаку. Дорожный мастер был
просто зажиточный человек, а обер-кондуктор Новак был представителем
настоящего панства, с которым даже машинисты не равнялись.

В нашем поселке никого не было равного Новаку, разве начальник

станции. Но начальник станции брал не столько богатством, сколько
холеным лицом, блестящим мундиром и таинственной роскошью казенной

квартиры, о числе комнат которой мы, разумеется, не имели никакого
понятия.

Новак же был богат. На большом его дворе, отгороженном от

остального мира высокими заборами, проходила тоже таинственная для нас
жизнь новаковской семьи. Бесформенным кирпичным животом выпирал из
этого двора двухэтажный дом. В нижнем его этаже была «торговля
бакалейных товаров», тоже принадлежавшая семье Новака. С этой
торговлей мы чуточку были знакомы, потому что с раннего детства, по
поручению родителей, покупали здесь керосин, подсолнечное масло и
махорку для батька. А из остального богатства доступны были нашим
взорам только тюлевые занавески на окнах. В слове «тюлевые»
заключались для меня абсолютно недоступные нормы роскоши.

Обер-кондуктор новак, худой человек, с холодной, серой, со всех

сторон строго обрезанной бородкой, два раза в неделю проезжал мимо
наших ворот на рессорной бричке, и рядом с его блестящими сапогами
всегда стоял такой же блестящий коричневый саквояж, в который, по
общему мнению, обер-кондуктор складывал деньги, полученные от
«зайцев». Пока я был мал, «зайцы» эти тоже представлялись мне
таинственными существами, гномами, приносящими счастье.

У Новака были хорошие, аккуратные дети, которыми наши родители

кололи нам глаза. Они наряжались в ослепительные гимназические
мундиры, потом на их плечах появились вензеля. По нашим улицам они
проходили гордые, недоступные, окруженные отпрысками таких же
богатых фамилий: поповичами, сыновьями главного бухгалтера, пристава,
смотрителя зданий и дорожного мастера.

Несмотря на полную недоступность и таинственность этого панства,

именно через него спускались в наши рабочие семьи идеалы и нормы быта,
а следовательно, и воспитания, спускались из тех высоких сфер, к которым
я случайно прикоснулся во время каникул. От княжеских чертогов до хаты
маляра Худякова построена была непрерывная лестница, по которой
сходили к нам семейные стили — законы капиталистического общества.
Конечно, была не только количественная, но и качественная пропасть
между теми и другими пропасть классовая. Пролетариат жил по другим
законам морали и этики, в основе своей глубоко человеческим. Но если
носатым княжнам приуготовлены были в наследство титул, имения,
бриллианты и мечты о собственной яхте, то и дочь скромного
ремесленника Дуня Худякова кое-что получала в наследство: «гардероб»,
швейную машину, кровать с никелированными шариками и мечта о
граммофоне.

Старая семья, в том числе семья ремесленника или мелкого чиновника,

по вышеуказанным законам, также была организацией накопления.
Конечно, и накопление было разное, и результаты различные. Новак
зарабатывал на «зайцах», дорожный мастер на бесконтрольных расчетах с
рабочими, а маляр Худяков на пятнадцатичасовом рабочем дне. После
завода он красил полы у богачей или золотил чугунных христосов для
намогильных памятников. Накопления были необходимы и для учебы
детей, и для приданого дочерям, и для «покойной старости», и для
придания солидности фамильной фирме. Благодаря семейному накоплению
пробивались отдельные удачники в тот социальный слой, где не только не
грозила нищета, но где были надежды выйти в «настоящие люди».

Одним из важнейших путей в этом направлении была удачная

женитьба. Как и в семьях князей, так и у нас браки редко совершались по
любви. У нас, конечно, не было той домостроевской или замоскворецкой
закваски, когда молодые женились, не видя друг друга, по самодурному
решению отцов. Наши молодые более или менее свободно встречались,
знакомились, «гуляли», но звериный закон борьбы за существование
действовал почти механически. Материальные соображения при женитьбе
были часто решающими. Приданое за дочкой в двести — триста рублей, с
одной стороны, было страховкой будущего благополучия, с другой —
привлекало солидных женихов. Только самые бедные девушки, выходя
замуж, имели возможность руководствоваться такими незначительными
аргументами, как красивые глаза, приятный голос, добрая душа и пр. А
если девушка была чуть-чуть побогаче, для нее уже трудно было
определить, «на кого вин моргае»:

Чи на тii воли,
Чи на тi корови,
Чи на мое бiле личко,
Чи на чорнi брови.

И очень слабым утешением в таком случае были дальнейшие слова

песни:

Воли та корови
Усi поздихають,
Бiле личко, чорнi брови
Повiк не злиняють.

Женихи как раз прекрасно знали, что в сравнении с волами и коровами

«бiле личко, чорнi брови» являются предметами, ужасно скоро
портящимися.

Хозяином в семье был отец. Он управлял материальной борьбой

семьи, он руководил ее трудной жизненной интригой, он организовывал
накопление, он учитывал копейки, он определял судьбы детей.

Отец! Это центральная фигура истории! Хозяин, начальник, педагог,

судья и иногда палач, это он вел семью со ступеньки на ступеньку, это он,
собственник, накопитель и деспот, не знавший никаких конституций, кроме
божеских, обладал страшной властью, усиленной любовью.

Но у него есть и другое лицо. Это он пронес на своих плечах

страшную ответственность за детей, за их нищету, болезни и смерть, за их
тягостную жизнь и тягостное вымирание. Эту ответственность десятки
веков перекладывали на него хозяева жизни, грабители и насильники,
дворяне и рыцари, финансисты, полководцы и заводчики, и он десятками
веков нес ее непосильное бремя, усиленное тою же любовью, и стенал,
страдал и проклинал небо, такое же невинное, как и он, но отказаться от
ответственности не мог.

И от этого его власть становилась еще священнее и еще деспотичнее.

А хозяева жизни были довольны, что всегда к их услугам эта одиозная
фигура ответчика за их преступления, фигура отца, отягченная властью и
долгом.

Советская семья не может быть отцовской монархией, так как исчезла

старая экономическая семейная динамика. Наши браки не совершаются по
материальным соображениям, и наши дети ничего материального
существенного не наследуют в семейных границах.

Наша семья — это уже не уединенная группа отцовских владений.

Члены нашей семьи от отца до вчера родившегося ребенка — члены
социалистического общества. Каждый из них несет на себе честь и
достоинство этого высокого звания.

И самое главное: для каждого члена семьи определен и обеспечен в

великолепном ассортименте, в государственном масштабе выбор путей и
возможностей, и победоносное шествие вперед каждого человека теперь
зависит больше от него самого, чем от семейной мобилизации.

Но наша семья не есть случайное соединение членов общества.

Семья — это естественный коллектив, и, как все естественное, здоровое,
нормальное, она должна только расцвести в социалистическом обществе,

освободившись от тех самых проклятий, от которых освобождается и все
человечество и отдельная личность.

Семья становится единственной первичной ячейкой общества, тем

место, где реализуется прелесть человеческой жизни, куда приходят
отдыхать победные силы человека, где растут и живут дети — главная
радость жизни.

Наши родители тоже не безвластны, но эта власть — только отражение

общественной власти. Долг нашего отца перед детьми — это особая форма
его долга перед обществом. Наше общество как будто говорит родителям:

— Вы по доброй, любовной воли соединились, наслаждаетесь вашими

детьми и дальше собираетесь радоваться на них. Это дело ваше личное и
вашего личного счастья. Но в этом счастливом процессе у вас родились
новые люди. Настанет момент, когда эти люди перестанут служить только
для вашей радости, а выступят как самостоятельные члены общества. Для
общества совсем не безразлично, что это будут за люди. Передавая вам
некоторую толику общественной власти, Советское государство требует от
вас правильного воспитания будущего гражданина. Оно в особенности
рассчитает на некоторое обстоятельство, естественно возникающее из
вашего союза, — на родительскую любовь.

Если вы желаете родить гражданина и обойтись без родительской

любви, то, будьте добры, предупредите общество о том, что вы желаете
сделать такую гадость. Люди, воспитанные без родительской любви, —
часто искалеченные люди. И так как такая любовь есть у общества к
каждому своему члену, как бы он ни был мал, то ваша ответственность за
детей всегда может принять реальные формы.

Родительская власть в советском обществе есть власть, основанная не

только на общественном полномочии, но и на всей силе общественной
морали, требующей от родителей, по крайней мере, чтобы они не были
нравственными уродами.

Вот именно с такой властью и с такой любовью входят родители в

семейный коллектив как особые ее компоненты, отличные от других
компонентов детей.

Наша семья, как и прежняя, составляет хозяйственную единицу. Но

советское семейное хозяйство есть обязательно сумма трудовых
заработков. Даже если они очень велики, даже если они превышают
нормальные потребности семьи, даже если они накопляются, это
накопление

имеет

иной

характер,

чем

накопление

семье

капиталистического общества.

Обер-кондуктор Новак, когда мобилизованные им силы природы и

техники: «зайцы», знакомства, двухэтажные дома и торговля — достигли
желательных размеров, оставил обер-кондукторское поприще и купил
недалеко от нашего города имение, в котором было пятьдесят десятин.
Новак купил имение у общипанного панка Пчелинцева, который после
этого пошел работать в той самой службе движения, из которой только что
выбыл новый помещик Новак. Потеря Новака в нашей среде была, таким
образом, достойно компенсирована, пожалуй, даже с излишком, ибо мы
пополнили свои ряды персоной чистых кровей.

Все поэтому были довольны. Недоволен был только сын Новака, сухой

и скрипучий студент Коммерческого института. Он говорил:

— Фатер наш на авантюры пустился! Мало ему было хорошей жизни,

захотелось с мужиками возиться.

Но так судит «ветренная младость». Старый Новак судил иначе:
— Этому балбесу что? Он нацепил золотые полеты и думает:

устроился! А кончит институт, что будет делать? Служить? Я уже
наслужился, довольно каждому прыщу кланяться. А вот он получит от
меня тысячи две десятин да крахмальный завод, он тогда разберет, что это
получше твоих полетов. Конечно, придется нам пострадать временем —
большие деньги требуются. А ему только одно в голову лезет: на парных
извозчиках кататься.

Хозяйство нашей семьи строится в совершенно новых условиях

общественной

экономики

и,

следовательно,

новых

условиях

общественной морали. В наших семейных перспективах нет беспросветной
нужды, но зато нет крахмальных заводов и благоприобретенных имений.
Поэтому проблема семейной экономической политики в Советском
государстве выражается в совершенно новых формах. Прежде всего важно,
что теперь за семейное благосостояние не может отвечать только отец.
Семья, коллектив призваны отвечать за это благосостояние.

Можно представить себе семью и у нас, в которой потребности

удовлетворяются с некоторым напряжением, иногда даже большим. Нам
приходилось видеть такие семьи, пример некоторых из них может быть для
многих весьма поучительным. В следующей главе мы специально
остановимся на одной замечательной семье, жизненная борьба которой,
несмотря на очень трудные условия, все же оставалась борьбой советского
коллектива за лучшую жизнь, ни на минуту не принимая окрасок нищей
беспросветности.

Инстинкты накопления, направлявшие старую жизнь, у нас

основательно выключены. Трудно даже представить себе, чтобы у кого-
нибудь из наших граждан, хотя бы в тайных подвалах души, зашевелилась

старая гадина:

— Эх, жаль, нельзя магазинчик завести!
Инстинкт накопления в старом обществе был постоянно действующим

регулятором потребления. Накопительская жадность достигала иногда
таких степеней, что уже сама себя отрицала. Загребистые руки делались
такими длинными, что теряли способность обслуживать собственную
глотку, а были годны только для грабежа.

В нашей стране только сумасшедший может отказывать себе на том

основании, что он решил сбить капитальчик и пустить его в оборот.

Это очень важное политическое, экономическое и моральное

обстоятельство. В нашем этическом каталоге навсегда вычеркнута
организованная жадность, составляющая мотивационную основу всего
капиталистического общества. От потребительской жадности, которая
логически допустима и у нас, она отличается очень сложной картиной
психологических и перспективных деталей, ибо заключает в себе и
стремление к власти, и честолюбие, и гонор, и любовь к раболепству, и ту
сложнейшую цепь зависимостей, которая необходимо приходит вместе с
широкой властью над множеством людей и множеством предметов.

Это организованная жадность вычеркнута впервые в истории мира

Октябрьской революцией, и это коротко отмечено в статье шестой
Конституции:

«Земля, ее недра, леса, заводы, фабрики, шахты, рудники,

железнодорожный, водный и воздушный транспорт, банки, средства связи,
организованные государством крупные сельскохозяйственные предприятия
(совхозы, машинно-тракторные станции и т.п.), а также коммунальные
предприятия и основной жилищный фонд в городах и промышленных
пунктах являются государственной собственностью, то есть всенародным
достоянием».

Эта статья, несмотря на всю ее простую скромность, является

основанием новой морали человечества.

Но в нашей Конституции есть десятая статья, в которой сказано:
«Право личной собственности граждан на их трудовые доходы и

сбережения, на жилой дом и подсобное домашнее хозяйство, на предметы
домашнего хозяйства и обихода, на предметы личного потребления и
удобства, равно как право наследования личной собственности граждан,
охраняется законом».

В этой статье закреплены права граждан на предметы потребления.

Это те права, которые составляют настоящий объект великой борьбы
человечества и которые всегда нарушались эксплуатацией человека

человеком.

У нас эти права не ограничены законом. Они ограничиваются

фактическим состоянием нашего народного богатства, а так как оно растет
с каждым днем, то, следовательно, с каждым днем расширяются и
потребительские возможности отдельного человека. Наше государство
ставит перед собой открытую и ясную цель всеобщего богатства, таким
образом, и перед каждой семьей у нас широкая цепь возможностей
материальных.

Советский семейный коллектив на основании статьи десяток

Конституции является полным хозяином своего семейного имущества,
которое имеет исключительно трудовое происхождение. Это хозяйственная
арена семейного коллектива становится в значительной мере и ареной
педагогической.

Наше общество открыто и сознательно идет к коммунистическому

обществу.

У нас моральные требования к человеку должны быть выше среднего

уровня человеческого поступка. Мораль требует общего равнения на
поведение самое совершенное. Наша мораль уже в настоящее время
должна быть моралью коммунистической. Наш моральный кодекс должен
идти впереди и нашего хозяйственного уклада и нашего права, отраженного
в Конституции, он должен видеть впереди еще более высокие формы
общества. В борьбе за коммунизм мы уже сейчас должны воспитывать в
себе качества члена коммунистического общества

. Только в этом случае

мы сохраним ту моральную высоту, которая сейчас так сильно отличает
наше общество от всякого другого.

Великий закон коммунизма «от каждого по способности, каждому по

потребности» для многих еще представляется практически неуловимым,
многие еще не способны представить такой высокий принцип
распределения, предполагающий еще невиданные формы честности,
справедливости, точности, разума, доверия, чистоты человеческой
нравственной личности.

Глубочайший смысл воспитательной работы, и в особенности работы

семейного коллектива, заключается в отборе и воспитании человеческих
потребностей, в приведении их к той нравственной высоте, которая
возможна только в бесклассовом обществе и которая только и может
побуждать человека к борьбе за дальнейшее совершенствование.

Нравственно оправданная потребность — это есть потребность

коллективиста, т.е. человека, связанного со своим коллективом единой
целью движения, единством борьбы, живым и несомненным ощущением

своего долга перед обществом.

Потребность у нас есть родная сестра долга, обязанности,

способностей, это проявление интересов не потребителя общественных
благ, а деятеля социалистического общества, создателя этих благ.

Пришел ко мне пацан. Лет ему, вероятно, двенадцать, а может, и

меньше. Уселся против меня в кресле, потирает ручонкой бортик стола,
собирается говорить и волнуется. Голова у него круглая, стриженая, щеки
пухленькие, а большие глаза укрыты такой обыкновенной, стандартной
слезой. Я вижу белоснежно-чистый воротничок нижней сорочки.

Пацан этот — актер, я таких много видел. На его физиономии хорошо

сделано горе, сделано из взятых напрокат, вероятно, в кино, стариковских
мимических материалов: брови сдвинуты, нежные мускулы лба сложены в
слабосильную складку. Я посмотрел на него внимательно и предложил:

— Ну, что же? Говори, что тебе нужно. Как зовут?
Пацан шикарно вздохнул, еще раз потянул ладошкой по столу, нарочно

отвернул в сторону лицо и нарочно замогильным голосом сказал:

— Коля. А что говорить? Жить нечем. И кушать нечего.
— Отца нет?
Коля прибавил слезы и молча повертел головой.
— А мать?
Он заложил сложенные руки между колен, наклонился немного

вперед, поднял глаза к окну и великолепно сыграл:

— Ах, мать! Нечего и говорить! Чего вы хотите, если она служит… на

вешалке… в клубе!

Пацан так расстроился, что уже не меняет позы, все смотрит в окно. В

глазах перекатывается все та же слеза.

— Та-ак, — сказал я. — Так что тебе нужно?
Он взглядывает на меня и пожимает плечами:
— Что-нибудь нужно сделать. В колонию отправьте.
— В колонию? Нет, ты не подходишь. В колонии тебе будет трудно.
Он подпирает голову горестной рукой и задумчиво говорит:
— Как же я буду жить? Что я буду кушать?
— Как это? Ты же у матери?
— Разве можно жить на пять рублей? И одеться же нужно?
Я решил, что пора перейти в наступление.
— Ты другое скажи: почему ты школу бросил?
Я ожидал, что Коля не выдержит моей стремительной атаки, заплачет

и растеряется. Ничего подобного. Коля повернул ко мне лицо и деловито
удивился:

— Какая может быть школа, если мне кушать нечего?
— Разве ты сегодня не завтракал?
Коля встал с кресла и обнажил шпагу. Он, наконец, понял, что и

горестная поза, и неистощимая слеза в глазах не производят на меня
должного впечатления. Против таких скептиков, как я, нужно действовать
решительно. Коля выпрямился и сказал:

— Чего вы меня допрашиваете? Вы не хотите мне помочь, я пойду в

другое место. И нечего про завтрак. Завтракал, завтракал!

— Ах, вот ты какой! — сказал я. — Ты боевой!
— Конечно, боевой, — шепнул Коля, но глаза опустил.
— Ты — нахал, — сказал я медленно, — ты — настоящий нахал!
Коля оживился. В его голосе прорвались, наконец, хорошие

мальчишеские нотки. И слезы вдруг как не бывало.

— Вы не верите? Вы не верите? Да? Ну, прямо скажите, что не верите!
— А что же ты думаешь: и скажу. Не верю, и все ты наврал. И есть

нечего, и надевать нечего! Совсем умираешь, бедный! С голоду!

— Ну, и не верьте, — небрежно сказал Коля, направляясь к выходу.
— Нет, постой, — остановил я его. Ты тут сидел, врал, сколько

времени пропало! Теперь поедем!

— Куда поедем? — испугался Коля.
— К тебе поедем, к матери.
— Вот! Смотри ты! Никуда я не поеду! Чего я поеду?
— Как чего? Домой поедешь.
— Мне совсем не нужно домой. Мало ли чего вам захочется.
Я рассердился на пацана:
— Довольно болтать! Говори адрес! Молчишь? Хорошо: садись и

ожидай!

Коля не сказал адреса, но уселся в кресле и затих. Через пять минут он

залез в машину и покорно сказал, куда ехать.

Через просторный двор нового рабочего клуба он прошел впереди

меня, подавленный и расстроенный, но это уже было детское горе, и
поэтому в нем активное участие принимали нос, и щеки, и рукава черной
курточки, и другие приспособления для налаживания нервов.

В небольшой чистенькой комнате, в которой были и занавеси, и цветы,

и украинский пестрый коврик у белой кровати, Коля с места в карьер сел на
стул, положил голову на кровать и заревел, что-то приговаривал невнятное
и на кого-то обижался, но кепку крепко держал в руке. Мать, молодая, тоже
большеглазая и тоже с пухленькими щечками, взяла кепку из его руки и
повесила на гвоздик, потом улыбнулась мне:

— Чего он там наделал такого? Вы его привели?
Коля на секунду прекратил рыдания для того, чтобы предупредить

возможные с моей стороны каверзы:

— Никто меня не приводил! Я сам его привел! Пристал и пристал:

едем и едем! Ну, и говорите, пожалуйста…

Он опять ринулся в мягкую постель, но плакал теперь как-то одной

стороной, а другой слушал, о чем мы говорили с матерью.

Мать не волновалась:
— Не знаю, что мне с ним делать. Он не был такой, а как пожил у

брата брат у меня директор совхоза в Черниговской области, так с ним и
сделалось. И вы не думайте: он сам не знает, что ему нужно. А научился:
ходит и ходит! Научился просить разное… и школу бросил, а ведь в
четвертом классе. Учился бы, а он по начальникам ходит, беспокоит. А
спросите его, чего ему не хватает? И одет, и обут, и постель хорошая, и
кушанье у нас, не скажу, какие разносолы, а никогда голодным не был. У
нас можно из клубной столовой брать, да и дома когда на примусе. А
конечно, у директора лучше: деревня все-таки и совхоз и в то же время —
хозяйство.

Коля перестал плакать, но лежал головой на кровати, а под стулом

водил ногой, видно, о чем-то своем думал, переживал возражения на
скромные сентенции матери.

Мать удивила меня своим замечательным оптимизмом. Из ее рассказа

было ясно, что жить ей с сыном трудно, но у нее все хорошо и всем она
довольна.

— Раньше хуже было: девяносто рублей, подумайте! А сейчас сто

двадцать, и утро у меня свободное, я то тем, то сем заработаю. И учусь.
Через три месяца перехожу в библиотеку, буду получать сто восемьдесят.

Она улыбалась с уверенным покоем в глазах. В ней не было даже

маленького напряжения, чего-либо такого, что говорило бы о лихорадочной
приподнятости, о неполной уверенности в себе. Это была оптимистка до
самых далеких глубин души. На фоне ее светлого характера очень диким
показался мне бестолковый и неискренний бунт ее сына. Но и в этом бунте
мать ничего особенного не находила:

— Пусть побесится! Это ему полезно будет! Я ему так и сказала: не

нравится у меня, ищи лучшего. Школу хочешь бросить — бросай,
пожалуйста. Только смотри, вот здесь, в комнате, я никаких разговоров не
хочу слушать. Ищи других, которые с тобой, с дураком, разговаривать
захотят. Это его у дяди испортили. Там кино каждый день бесплатное! А я
где возьму кино? Сядь, книжку почитай! Ничего, перебесится! Теперь в

колонию ему захотелось. Приятели там у него, как же!

Коля уже сидел спокойно на стуле и внимательным теплым взглядом

следил за оживленно-улыбчивой мимикой матери. Она заметила его
внимание и с притворно-ласковой укоризной кивнула:

— Ишь, сидит, барчук! У матери ему плохо! Ничего не скажу, ищи

лучше, попрошайничай там…

Коля откинул голову на спинку стула и повел в сторону лукавым

глазом.

— И зачем ты, мама, такое говоришь? Я не попрошайничаю вовсе, а

при Советской власти я могу требовать.

— Чего? — спросила мать, улыбаясь.
— Что мне нужно, — еще лукавее ответил он.
Не будем судить, кто виноват в этом конфликте. Суд — трудное дело,

когда неизвестны все данные. Мне и сын и мать одинаково понравились. Я
большой поклонник оптимизма и очень люблю пацанов, которые настолько
доверяют Советской власти, что уже и себя не помнят, и не хотят доверять
даже родной матери. Такие пацаны много делают глупостей и много
огорчений причиняют нам, старикам, но они всегда прелестны! Они
приветливо улыбаются матери, а нам, бюрократам, показывают полную
пригоршню потребностей и вякают:

— Отправьте меня в колонию.
— Отправьте меня в летную школу, я хочу быть летчиком!
— Честное слово, я буду работать и учиться!
И все-таки… Все-таки нехорошо вышло и у Коли, и у его матери. Как-

то так получилось, что потребности сына вырастали по особой кривой,
ничего общего не имеющей ни с материнской борьбой, ни с ее успехами и
надеждами. Кто в этом виноват? Конечно, не дядя-директор. Пребывание у
дяди только толкнуло вперед бесформенный клубок плохо воспитанных
претензий Коли.

И летняя школа, и колония, и даже кино и хорошая пища —

прекрасные вещи. Естественно, к ним может стремиться каждый пацан.

Но совершенно понятно, что мы не имеем права считать потребностью

каждую группу свободно возникающих желаний. Это значило бы создать
простор для каких угодно индивидуальных припадков, и в таком просторе
возможна только индивидуальная борьба со всеми последствиями,
печально из нее вытекающими. Главное из этих последствий — уродование
личностей и гибель их надежд. Это старая история мира, ибо капризы
потребностей — это капризы насильников.

Поведение Коли на первый взгляд может показаться поведением

советского мальчика, настолько захваченного движением истории, что бег
семейной колесницы для него уже скучен. Общий колорит этого случая
настолько симпатичен, что невольно хочется оказать Коле помочь и
удовлетворить его неясные желания. Многие так и делают. Я много видел
таких облагодетельствованных мальчиков. Из этих мальчиков редко
получается какой-нибудь толк. Такие, как Коля, прежде всего насильники,
пусть в самой самой дозе. Они подавляют своими требованиями сначала
отца или мать, потом приступают с ножом к горлу к представителям
государственного учреждения и здесь настойчиво ведут свою линию,
подкрепляя ее всем, что попадается под руку: жалобой, слезой, игрой и
нахальством.

И за советской физиономией Коли и за его детским притворством

скрывается нравственная пустота, отсутствие какого бы то ни было
коллективного опыта, который в двенадцать лет должен быть у любого
ребенка. Такая пустота образуется всегда, если с раннего детства в семье
нет единства жизни, быта, стремлений, нет упражнений в коллективных
реакциях. В таких случаях у ребенка потребность набухает в уединенной
игре воображения без всякой связи с потребностями других людей. Только
в коллективном опыте может вырасти потребность нравственно ценная.
Конечно, в двенадцать лет она никогда не будет оформлена в виде яркого
желания, потому что корни ее покоятся не в водянистой игре чистой
фантазии, а в сложнейшей почве еще неясного коллективного опыта, в
сплетении многих образов близких и менее близких людей, в ощущении
человеческой помощи и человеческой нужды, в чувствах зависимости,
связанности, ответственности и многих других.

Вот почему так важен для первого детства правильно организованный

семейный коллектив. У Коли этого коллектива не было, было только
соседство с матерью. И каким бы хорошим человеком ни была мать,
простое соседство с нею ничего не могло дать положительного. Скорее,
наоборот: нет опаснее пассивного соседства хорошего человека, ибо это —
наилучшая среда для развития эгоизма. В таком случае как раз и разводят
руками многие хорошие люди и вопрошают:

— В кого он уродился?
Алеше четырнадцать лет. Он покраснел, надулся:
— Как, вы достали мягкий? Я не поеду в мягком!
Мать смотрит на него со строгим удивлением:
— Почему ты не поедешь в мягком?
— А почему в прошлом году было в международном? А почему теперь

в мягком?

— В прошлом году было больше денег…
— Какие там деньги? — говорит Алеша презрительно. _ Деньги? Я

знаю, в чем тут дело. Просто потому, что это я еду. Меня можно в чем
угодно возить!

Мать говорит холодно:
— Думай, как хочешь. Если не нравится в мягком, можно и совсем не

ехать.

— Вот видишь? Вот видишь? — обрадовался Алеша. — Могу и

совсем не ехать! Все рады будете! Конечно! И даже билет можно продать.
Деньги все-таки!

Мать пожимает плечами и уходит. Она должна еще подумать, что

дальше делать с такими проклятыми вопросами.

Но Надя, старшая сестра Алеши, не так спокойна и ничего не

откладывает. Надя помнит тревогу гражданской войны, теплушки
эвакуационных маршрутов, случайные квартиры прифронтовых городов,
помнит стиснутые зубы и горячую страсть борьбы, терпкую неуверенность
в завтрашнем дне и воодушевленную веру в победу.

Надя с насмешкой смотрит на брата, и Алеша читает в ее

прикушенной губе еще и осуждение. Он знает, что через минуту сестра
обрушится на него со страшной силой девичьего невыносимого презрения.
Алеша встает со стула и даже напевает песенку — так он спокоен. Но все
напрасно; песенку обрывает короткая оглушительная «очередь»:

— Нет, ты мне объясни, молокосос, когда ты успел привыкнуть к

международным?

Алеша оглядывается и находит мальчишеский увертливый ответ:
— Разве я говорил, что привык? Я просто интересуюсь. Каждому

интересно, понимаешь…

— А жестким вагоном ты не интересуешься?
— Жестким тоже интересуюсь, но только… это потом… в следующий

раз… И потом… какое, собственно говоря, твое дело?

— Мое, — говорит сестра серьезно, — мое дело. Во-первых, ты не

имеешь права ехать на курорт. Никакого права! Ты здоровый мальчишка и
ничем не заслужил, ничем, понимаешь, абсолютно! С какой стати
разводить таких? С какой стати, говори?

Алеша начинает скептически:
— Вон куда поехала! По-твоему, так я и обедать не имею права% тоже

не заслужил…

Но он понимает, что стратегическое отступление необходимо. Надька

способна на всякую гадость, и перспектива курорта может отодвинуться в

далекие эпохи, называемые «взрослыми». Чем кончится сегодняшняя
кампания? Хорошо, если только местным пионерским лагерем! Через
пятнадцать минут Алеша шутя подымает руки:

— Сдаюсь! Готов ехать в товарном вагоне! Пожалуйста!
Потребность Алеши в международном вагоне не родилась в игре

воображения, она выросла в опыте, и тем не менее все понимают, что эта
потребность в той или иной мере безнравственна. Понимает это и мать, но
она не в силах изменить положение.

Не всякий опыт в нашей стране есть опыт нравственный. Наша семья

не является замкнутым коллективом, как семья буржуазная. Она составляет
органическую часть советского общества, и всякая ее попытка построить
свой опыт независимо от нравственных требований общества обязательно
приводит к диспропорции, которая звучит как тревожный сигнал
опасности.

Диспропорция в семье Алеши заключается в том, что потребности

отца или матери механически становятся потребностями детей. У отца они
проистекают из большого ответственного и напряженного труда, из его
трудового значения в Советском государстве. А у Алеши они не оправданы
никаким коллективным трудовым опытом, а даны в отцовской щедрости;
эти потребности у него отцовская подачка. Принципиально такая семья
есть самая старая, старая отцовская монархия, нечто подобное
просвещенному абсолютизму.

У нас приходится, в виде исключения, наблюдать такие семьи. У них

словесная советская идеология мирно уживается с опытом старого типа.
Дети в такой семье регулярно упражняются в неоправданном
удовлетворении. Трагическое будущее таких детей очевидно. Впереди у
них тяжелая дилемма: либо пройти стадию естественного роста
потребностей сначала в состоянии взрослого, либо подарить обществу
такой большой и такой квалифицированный труд, чтобы заслужить
санкцию общества на большие и сложные потребности. Последнее
возможно только в исключительных случаях.

Мне приходилось по этому поводу говорить с отдельными

товарищами. Некоторые из них рассуждают панически:

— Что же делать? Если я с семьей еду на курорт, как, по-вашему, я

должен ехать в одном вагоне, а семья в другом?

Такая паника удостоверяет только одно: нежелание видеть сущность

вопроса, отказ от активной мысли, создающей новое. Международный
вагон не дороже судьбы детей, но дело не в вагоне. Никакие фокусы не
поправят положения, если в семье нет настоящего тона, постоянного

КНИГА ДЛЯ РОДИТЕЛЕЙ (А.С. Макаренко) - часть 2