ст.лейтинант

Мой дед Анатолий Степанович Дерябин родился 21 февраля 1918годв в г. Иркутске, а умер в октябре 1994 года. Таким образом, вся его жизнь уместилась в суровом и кровавом ХХ веке, фактически начавшись и завершившись вместе с жизнью великой страны под названием СССР. Таким образом, он прошел вместе с ней все нелегкие этапы этого пути. И конечно самым страшным испытанием для страны и для ее народа была Великая Отечественная война, встреча с которой  для моего деда, шифровальщика штаба полка, состоялась в июле 1942 года в грозном сражении  при Большой излучине Дона. Затем была Сталинградская битва, и потом долгий путь на Запад. Войну же Анатолий Степанович Дерябин окончил  в Чехословакии.  Он был награжден боевыми наградами, самыми памятными из которых для него всегда были два  ордена Красной Звезды, медали «За оборону Сталинграда»  и «За освобождение Праги». В 2001 году мой отец Дрябин Сергей Анатольевич написал рассказ о нелегкой судьбе моего деда под названием "Острова памяти". При помощи его друзей ему даже удалось напечатать около 20-ти брашурок, которые разошлись в основном в узком семейном кругу. И сегодня мне очень хочется поделится этим произведением, ведь перечитывая его снова и снова сердце замирает от того ужасного и тяжелого и воистину героического периода в нашей истории под названием "ВИЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА" Острова памяти Когда-то давным-давно, когда я был еще совсем молодым и, сообразно возрасту, поверхностным и легкомысленным, слушая рассказы своего отца о войне, я не испытывал особенного трепета, да,  по правде сказать, и интереса тоже. Общественное сознание 70-х, начала 80-х годов темой Великой отечественной войны средствами массовой информации и без того  насыщалось сверх всякой меры. Огромная держава, шестая часть всей суши, жила от съезда к съезду, от одной золотой звезды Ильича до другой, ну и, конечно, от юбилея Победы до следующего юбилея, обильно накачивая промежутки громом фанфар и оглушительными залпами словословий в адрес Великого народа-победителя и Великого полководца с Малой земли,  в дни собственно юбилеев доводя  пафос здравиц  до сверхкритического градуса. В этом смысле изумленному взору других народов наша держава, наверное, представлялась этаким чугунным паровозом, грозно пыхтящим в облаках отработанного пара, оглушающего окрестности пронзительным гудком и неподвижно стоящим на запасных путях, в то время как локомотивы других стран с веселым перестуком проносятся мимо по магистрали Прогресса навстречу сияющей заре Общечеловеческой мечты. За постоянными чествованиями былых военных побед как-то недосуг было обращать внимание на состояние текущих дел в стране – на экономику, например. Скорее всего, общественное сознание таким образом от неприятных размышлений и отвлекалось. Ну, а на фоне величавых повествований о титанической борьбе страны с грозной силой фашистского нашествия, непременным стержнем которых было некое героическое свершение, рассказы отца, в части, касающейся его самого,  выглядели незатейливо и совсем не героически. Как-то само собой разумелось, что все связанное со штабом не может быть интересным по определению, а все героическое и достойное вниманию историка  происходило исключительно на линии фронта. Такие вот подсознательные стереотипы незрелого мышления. Став постарше, сквозь ореол героической романтики, я стал все отчетливее воспринимать прошедшую войну как огромную беду, постигшую тогдашних современников, причем не только всех вместе, но и каждого в отдельности. И настоящим потрясением  стало для меня осознание той простой истины, что героические усилия на войне вовсе не обязательно приводят к героическим результатам. Например, в повести Василя Быкова «Дожить до рассвета» эта мысль звучит с особенной, пронзительной остротой. Как ни трудно и опасно, выполняй, что от тебя  требуется, даже если это не чревато славой и наградами. А если ты за свою спину поставишь некоего воображаемого летописца, заносящего в скрижали истории твои героические поступки, то как тебе выдержать давящую тяжесть буден с их бесконечным рытьем окопов, сменой позиций, маршами, пыткой бессонницей и постоянным ожиданием шальной пули в самый неподходящий момент? Однако последующее открытие меня поразило еще больше. Как же так, однажды подумал я в изумлении: моему отцу посчастливилось в подарок от судьбы вытащить билетик на выживание один на тысячу, а может и на десятки тысяч – с марша на фронт вместо передовой попасть в школу шифровальщиков, и при всем при том впоследствии, будучи при штабе полка, а позднее и штаба дивизии,  постоянно ощущать дыхание смерти рядом с собой, регулярно попадая во всевозможные передряги, из которых выходить живым удавалось только чудом! Что же тогда творилось на самой передовой? А вот что же творилось на передовой, при всем богатстве общения с разными людьми, мне удалось узнать крайне мало. К моему удивлению фронтовики охотно делились воспоминаниями о трофеях, о забавных случаях в госпиталях, на переформированиях, о том, что они увидели в чужих землях, а о боевых действиях говорили явно неохотно и в основном о тяжелых условиях существования в окопах (ночевки в грязи и сугробах, изнурительные переходы). О собственно боях не говорили совсем. В крайнем случае, упоминали эпизоды, в которых им чудом удавалось уцелеть. Выходит, что для них, солдат передовой, война была таким кошмарным адом, что окунаться в омут воспоминаний о ней человеческому сознанию стало посильно только за не слишком тяжелыми эпизодами. Я подозреваю, что и мой отец не смог все рассказать о себе. Но, покуда жив человек, жива и его память. От нее, наверное, никуда не деться, даже если к ней специально и не обращаться. Не всем уцелевшим фронтовикам удалось выдержать этот груз. Кто спился, кто … Книжные полки в комнате моего отца сплошь уставлены военными мемуарами. Маршалы, адмиралы, генералы, иногда полковники… Рядовых участников той самой кровопролитной из всех войн среди них нет. Закономерно, конечно, но справедливо ли? Исторической и художественной литературы о Второй мировой написаны целые горы. Однако наиболее отчетливо портрет эпохи вырисовывается, я убежден, в живых воспоминаниях участников, а точнее в конкретных эпизодах событий, закрепленных в памяти. А именно такого материала явно не хватает и с течением времени будет пополняться все скуднее. Пока не прекратится совсем. Кстати, именно об этой проблеме упомянул в одном из своих телевизионных выступлений наш прославленный кинорежиссер Никита Михалков, говоря о перспективах создания новых отечественных фильмов о  войне. Моему отцу так и не довелось письменно запечатлеть эпизоды своего участия в войне. Сказать по правде, это ему и в голову не приходило. Да, он честно делал свое дело, не прятался за спинами других, но все же не считал  себя в праве выпячивать собственное участие в войне, когда остаются в безызвестности судьбы, куда более яркие.  Однако разве справедливо, если в могиле будет погребена не только жизнь, но и главное ее сокровище – память? Может быть мне, сыну, попробовать продлить жизнь  воспоминаниям своего отца? В конце концов, эта память не только о нем самом. Как не может быть Вселенной без материи, так не может и существовать океан забвения без островов памяти. Иначе, какой во всем сущем смысл? Эпизод первый. Летнее утро 1940-гогода. Домик метеослужбы авиационного полка на самом краю летного поля.  За раскрытым окном  сладко спит на топчане метеоролог авиационного полка. Это мой отец – Дерябин Анатолий Степанович. Утренний сон 22-летнего молодого человека крепок и безмятежен. И невдомек молодому человеку, что  до  планерки у командира остается  всего несколько коротеньких минут. Беда, кажется, надвигается неотвратимо, но тут у окна появляются два сослуживца отца. Один толкает другого в бок: разбудить, мол, нужно дурака. На что другой презрительно кривит губы  и за рукав  тянет попутчика мимо окна – пусть Дерябин сам разбирается, что мы ему няньки, что ли? Через сорок минут мой отец навытяжку стоит перед командиром полка и, сглатывая комок в горле,  докладывает причину опоздания. Командир, бледный от волнения и ярости ходит по кабинету, ломает пальцами папиросу. - Ну, что мне с тобой делать? – говорит он, резко останавливаясь, - это же верная тюрьма по новому указу – опоздание свыше 25 минут! Два приятеля твои, поганцы, не поленились, прибежали – доложились: спит, мол, а мы и не знали, что ему на планерку надо. Они же теперь свидетели, ну а мне остается только рапорт на тебя писать. Молчание. - Вот что, - командир бросает сломанную папиросу, достает на стол чистый лист бумаги, кладет рядом ручку с пером, -  иди-ка ты  сюда, друг ситный, пиши заявление. «Прошу зачислить меня добровольцем в парашютно-десантные войска по комсомольскому набору». Число поставь вчерашнее. Все! Больше ничего для тебя сделать не могу. Эпизод второй. Осень 1940 года. Семипалатинск. Гофрированная кромка крыла бомбардировщика ТБ-3 приближается зловеще и неотвратимо. За кромкой – бездна. Еще секунду тело чувствует привычную твердость опоры, но вот уже пропасть со всех сторон, парализованное сознание растворяется во вселенском ужасе. Пальцы оцепенело сжимают вытяжную скобу, зубы стиснуты и только один лишь счет стучит в голове: раз, два, три, четыре, пять - пора! Скобу – в сторону, хлопок над головой, резкий толчок и – сказочно приятное возвращение силы тяжести. А снизу уже хищно надвигается земля, она больно бьет по ступням и тут же в правое плечо. Стропы путаются в длинной винтовке, торчащей за спиной, ветер надувает купол, тело волочится по земле, а жесткая стерня в кровь царапает лицо. Нужно быстро натянуть нижние стропы, чтобы погасить купол. Наконец парашют отпускает свою жертву. Теперь надо оглядеться и куда-то бежать со своей  винтовкой. И вдруг смачный удар о землю совсем рядом. Тело лежит, распластано и неподвижно, а на спине – мать честная! – аккуратный ранец нераскрывшегося парашюта. Может, жив, бедняга? Но пальцы ощущают студенистую вязкость под комбинезоном, как будто кто-то успел вытянуть из тела все кости. Толчок в спину. Перекошенное лицо сержанта  в красных пятнах. «Вперед, вперед, мать твою! А это – не твоя забота!» Эпизод третий. 28 Июня 1941 года. Казахстан Палящее солнце над головой. Боль, простреливающая ногу от пятки до колена. А под ногами – пыльная дорога, уходящая в безбрежную даль.  Там, в этой непроглядной дали, на самом краешке огромной казахской степи  спряталась маленькая  железнодорожная станция – цель следования маршевого батальона парашютно-десантного полка. Вот уже неделю далеко на западе горит огонь Большой войны, которую все ждали, хотя и боялись говорить о ней вслух. Наконец-то отыскались болваны, решившиеся напасть на нас и вот теперь нужно успеть накостылять зарвавшимся дуракам, пока ребятам из западных округов не  досталась вся эта потеха. А до западной границы ехать и ехать, так можно и до Берлина впустую прокатиться. Хотя все  устали, измучены жарой и дорожной пылью, но, тем не менее, дух возбужденного веселья витает над колонной  молодых десантников. И только несчастному  Дерябину не до веселья. Последние шаги  до привала даются  как подвиг, наконец, тело обессилено распластывается на земле. Все, ребята, сдаюсь! Делайте со мной что хотите, но сегодня на две ноги  мне уже не подняться. Санинструктор, склонившись над багровой опухолью на пятке, качает головой и, не колеблясь, определяет: госпиталь. Застарелая потертость из гнойного воспаления вот-вот перейдет в гангрену. А уж тогда… Эпизод четвертый. Июль 1941 г. - Рядовой Дерябин, по выписке из госпиталя решением мандатной комиссии  Вы направляетесь на курсы шифровальщиков. Образование - позволяет, а война от вас не убежит. Ее, похоже, на всех хватит. Эпизод пятый. Ноябрь 1941 г. Стужа. Ледяной ветер пронизывает хэбэшную гимнастерку насквозь. Но ничего, терпеть можно – все  это родное и привычное. Надо же, превратности судьбы: ехал на фронт, а попал в родной Иркутск. Даже перед товарищами неловко. Рота курсантов отчаянно печатает шаг по булыжной  мостовой, вытягиваются  худые  цыплячьи шеи, а справа – широкие окна, задернутые плотными занавесками. Японское консульство. Смотрите, гады, какие мы сильные! Не вздумайте  на нас напасть – в клочья разорвем! Если штаны не  потеряем. Господи, как  есть хочется! До ужина с его маленькой горбушкой хлеба и ложкой пшенной каши еще два часа. Кто составлял норму тылового пайка нас, наверное, с мышами перепутал. Скорее бы на фронт! Эпизод шестой. Май 1942 г. Монгольская степь. Буйное цветение трав во всю ширь и до самого горизонта. Красота и благоухание окружающего мира, кажется,  наполняет радостью каждую клеточку организма. Но только не желудка. Последний  угрюмо бурчит и готов заплевать желчью всю эту никчемную красоту, раз ее сожрать нельзя. А потому два младших лейтенанта и старшина Особой группы войск Забайкальского военного округа, волею судьбы заброшенные в эту чужую степь за тридевять земель от фронта и еще дальше от сытой жратвы, сидят с удочками на берегу местной речки и пытаются ловить рыбу. И это несмотря на запрет командования. А почему нельзя-то, спрашивается? Что мы – воруем или попрошайничаем? Впрочем, раздумывать некогда. Пробковые поплавки начинают дружно прыгать по бурным перекатным  волнам. Вот уже первая  рыба, сверкнув на солнце серебристым боком, летит на леске к берегу, вызвав у рыболовов взрыв восторга. Но тут же чья-то рука опускается на плечо удачливого ловца. За его спиной  стоит невозмутимый буддистский монах в оранжевом одеянии. Он молча протягивает тугрики - местные деньги, затем осторожно поднимает с травы  трепещущую рыбу и ласково опускает ее обратно в воду. Снова застывает в ожидании. Вот еще одна рыба бьется на берегу. Процедура повторяется. Рыболовы  дружно плюют в воду и отправляются к себе в часть. Эпизод седьмой. Июль 1942г. Поезд резко тормозит, двери теплушки с грохотом отворяются, и команда бьет по ушам: « Воздух! Все – наружу!» Как, уже? Что-то быстро. Однако удивляться некогда. Тело упруго катится под откос, и вот уже ноги сами несутся к ближайшим кустам. А над застывшим эшелоном – нарастающий вой пикирующего самолета. Но взрыва почему-то нет. Отбой. Солдаты в недоумении отряхиваются и с шутками-прибаутками бегут обратно к вагонам. На откосе густо белеют какие-то листки. «Привет воинам 399-й Забайкальской стрелковой дивизии от 4-го Германского воздушного флота! Завтра - боевая встреча. В 6-00 будем бомбить» Вот скоты! Ладно, умники, встретимся! Уж наши визитки покруче будут, мы их вам пачками в пасть накидаем! Но откуда они про нас узнали? Эх, видать не всех в 37-м году задавили всех этих вредителей и шпионов, вот что! Теперь расхлебываем, аж до Дона вот откатились. Братва, да что вы как бараны тупые, ей-богу! Причем тут шпионы? В России по-русски воевать нужно, ясно? Что – как, как? По-кутузовски –  вот как! Вот в прошлом году здорово же немцев прищучили: до Москвы их подпустили, а потом к-а-а-к ахнули! Ну и сейчас так же будет. Чем глубже мешок подготовим, тем больше этих придурков туда заберется. Стал бы иначе товарищ Сталин перед этими козлами наш огород открывать. Ой, дурак, ну дурак! Ребята, а мы Сему туда вместо приманки засунем, он у нас еще зеленый совсем, мы его еще капустными листьями обвяжем. Да идите вы! Эпизод восьмой. Август 1942 г. Солнце безнадежно высоко застыло в раскаленной дымке над горизонтом. До спасительной ночи еще ох как нескоро! Только что отбита очередная, уже не поймешь какая по счету немецкая атака, на этот раз на стыке 1-го и 2-го батальонов. Точнее сказать, возле остатков окопов остатками этих самых батальонов. Эй, фрицы, где ваша хваленая пунктуальность, мать вашу?! Уже восьмой час пошел, а вы все не угомонитесь! В прошлом году, говорят, ваш рабочий день в 18-00 заканчивался. 399-я Забайкальская стрелковая дивизия вот уже пятые сутки, не трогаясь с места, из последних сил  отбивает атаки напористого противника, зарывшись в иссохшую землю Большой излучины Дона совсем недалеко от обрывистого берега. В первый свой боевой день, 27 июля, дивизия, только переправившись на правый берег Дона под Калачом и включившись в состав 62-й армии, тут же была брошена в наступление в направлении хутора Липологовского, как казалось тогда забайкальцам в рамках общего решительного контрнаступления фронта. Ну, прямо как под Москвой! Откуда им, новичкам, было знать, что это была отчаянная попытка нашего командования  хоть как-то задержать разогнавшуюся машину немецкого наступления и не дать 6-й армии Паулюса, кстати, лучшей на тот момент во всем вермахте, сходу перепрыгнуть через Дон в ближайшем направлении на Сталинград. Без поддержки авиации и должной артподготовки  399-я дивизия сгоряча   продвинулась на 5 километров и тут же захлебнулась кровью, понеся колоссальные потери в первые же часы. Причем, самое обидное состояло в том, что большую часть этих потерь принесли массированные бомбежки пикировщиков Ю-87 и минометный огонь, а до боевого соприкосновения с противником в тот злосчастный день дело так фактически и не дошло. Ну, накрыли огнем разведгруппу, сбили несколько пулеметных заслонов, а дальше все -  сплошная стена огня впереди. На другой день уже оборонялись. Кстати, в это же время, 28 июля 1942г вышел знаменитый приказ 227 Наркома обороны, вошедший в историю под названием «Ни шагу назад». Его зачитали в подразделениях дивизии утром следующего дня. Иллюзиям о «заманивании» пришел конец. Отныне, мужики, упираться нужно изо всех сил (как будто раньше мужики силы экономили), на вас вся надежда, ну а «трусы и паникеры будут уничтожаться на месте», то есть с вас и спросим… У соседей, 196-й и 131-й дивизий дела обстояли не лучше чем у нас, если не хуже. Если для свежей кадровой дивизии забайкальцев сложилось все так скверно, то что уж говорить об истощенных в предыдущих боях и многократно переформированных частях. Так 33-я гвардейская и 147-я стрелковые дивизии попали в окружение в районе станицы Добринской и вообще пропали без вести. Целиком, до единого человека! Что же касается  1-й танковой армии, недоукомплектованной, брошенной в бой разрозненно и  прорыв которой пехота наших дивизий должна была поддерживать, то ей на третий день не то что наступать, а обороняться стало нечем. И не дано тогда было знать солдатам, шедшим в безнадежную атаку и падающим под шквальным огнем, унося в вечность на последнем выдохе свое самое первое и самое последнее  в жизни слово «мама!», а  вместе с ним и горечь невыполненной задачи, что сгорели они не напрасно – остановили таки они страшного иноземного монстра на берегу Дона, на три недели остановили! А как они потом пригодились эти три недели для обороны Сталинграда! И кто знает, как бы все сложилось, окажись Паулюс у стен города в начале августа? К тому же именно срыв темпа наступления 6-й армии в Большой излучине Дона заставила Гитлера повернуть 4-ю танковую армию на север, а это в свою очередь помогло Закавказскому фронту отстоять грозненскую и бакинскую нефть. А стране воевать без горючего… Все правильно, все верно, вот только каждый из них был живым человеком и способным на нечто большее, чем стать просто трупом, частичкой огромной горы, которой товарищ Сталин пытался врага засыпать. Но истинная цена тех событий станет ясна потом, а сегодня, 6 августа 1942 года, 1343-й полк 399-й дивизии, обессиленный от бесплодного наступления и не менее изнуряющими сдерживающими боями последних дней держит оборону на последнем рубеже – в нескольких сот метров от крутого донского берега меж двух балок, спускающихся к реке, прикрывая переправляющиеся по ночам на лодках и плотах части 62-й армии, которым предстоит занять позиции  на левом, восточном берегу Дона. Мелькание саперных лопат над брустверами окопов после очередного авиационного или артиллерийского налета, столь энергичное в начале обороны теперь выглядит редким и замедленным. Командир полка майор Дрогайцев со своим штабом  уже несколько суток руководит обороной прямо из передового окопа, порой  вместе с солдатами из автомата отражая вражеские атаки, вместе же глотая пыль, гарь и невыносимый смрад, тянущийся со стороны нейтральной  полосы от сотен разлагающихся на жаре трупов. День идет за днем, а на мутно-голубом небе ни облачка, их заменяют стаи самолетов с черными крестами на крыльях, волна за волной налетающих на позиции полка. «Юнкерсы» давно уже разбили понтонную переправу в тылу дивизии и теперь гоняются за каждой автомашиной и повозкой, появляющейся на прибрежных дорогах. А вот красные звезды на небе – очень редкие гости. Появится с востока пара «ишачков», покрутятся над траншеями минут десять и – нет их. Эх, птички наши дорогие, что ж вы свое гнездо свили так далеко! И почему это немецкие аэродромы, которым по идее нужно непрерывно свои передовые части догонять неизменно у линии фронта оказываются ближе наших? А может просто у нас по-прежнему самолетов мало? И это на второй год войны? Как бы там ни было, а уж которые сутки через Дон для дивизии нет поступления ни подкреплений, ни боеприпасов, ни продовольствия. Нет и приказа об отходе на другой берег. Ничего нет – даже устойчивой связи с Калачом на том берегу. А какая связь с батальонами…Ну, это понятно – на таком обстреле какие провода уцелеют, а связистов и в спокойные времена не хватает. По этой причине штабные офицеры распоряжения в батальоны и донесения оттуда командиру зачастую вместо проводов доставляют сами, попутно эти провода, по возможности, и восстанавливая. А уж  шифровальщику Дерябину и начхиму Савушкину этим заняться сам бог велел. Ну, какие сейчас, к черту, в этой каше нужны шифровки и химзащита! Однако на деле приходится заниматься не только связью. Вот как-то лейтенант Дерябин в разгар огневого налета ползком и перебежками добирается до 1-го батальона, а там, у обвалившейся землянки, над разбитым телефоном контуженый комбат сидит. А рядом больше никого. Не дав вымолвить и слова, капитан хватает прибежавшего одной рукой за ремень, а другой начинает настойчиво тыкать куда-то влево, при этом сипло кашляя и судорожно сглатывая. Наконец выясняется, что  немецкие танки только что утюжили позиции на левом фланге, один там и застыл, остальные откатились, но в той стороне теперь не видно вообще никакого движения. Что там сейчас делается – неясно, возможно на позициях уже ни одно живой души не осталось. А танки, похоже, вот-вот попрут снова. Так что, лейтенант, бери-ка ты двух бойцов с ПТР-ми из моего резерва и дуй туда побыстрее. То направление, кровь из носа, но прикрыть надо. А к вечеру разберемся, к Дрогайцеву с донесением я своего связиста пошлю. Ну что ж, дыру заткнули, до вечера продержались, благо дело свое бронебойное мужики добре знали и командовать ими нужды не было, а вот ползком патроны потаскать и автоматным огнем прикрывать, то это да  -  попотеть пришлось. А вот на следующий день, в такой же ситуации лейтенант  в течение дня командовал уже взводом. Прежний командир, молоденький младший лейтенант, на окровавленной плащ-палатке умер от ран прямо на глазах у Дерябина. (Стоявший над телом своего командира сержант-замкомвзвода лишь заскрипел зубами, мотнул головой, и, не расслабляясь, тут же обратился к лейтенанту за приказаниями – более старшего по званию рядом просто не было, а немцы должны были вот-вот вновь пойти в атаку). Продержались и на этот раз. Но вообще, конечно обидно, что при всей храбрости наших солдат и сметливости командиров наша военная машина в целом, похоже, еще со скрипом и неуклюже действует. Ну что это, в самом деле: страна воюет второе лето и опять блицкриг. Снова внезапность, снова окружения и снабжение через пень колоду. Плохая организация, словом. Причем, чем начальственным уровнем выше, тем хуже. Тучи самолетов, лавины танков, что мы видели в довоенной кинохронике – куда все подевалось? А у противника осталось и даже вроде не уменьшилось? Хотя, сказать по правде, танки немецкие – дерьмо, горят как спички,  пушки –  слабые и жутко представить, что было бы, если бы у них оказались в начале войны танки, наподобие наших Т-34 или, не дай бог, КВ. Но как противник свои танки применяет, да еще во взаимодействии с пикирующими бомбардировщиками Ю-87! Прямо как по нотам играют. Стоит только продвижению танков застопориться, как тут же появляются «Юнкерсы» и начинается совместная обработка противодействующих огневых точек. Порой и пятнадцати минут не проходит. Четкость взаимодействия – вот, видать их главный конек! А нашим командирам, зачастую, приходится рассчитывать только на свои подразделения и на собственную смекалку. К счастью, конек этот у немцев порой спотыкается об их собственную педантичность и шаблонность решений. Вот, например, как они самый первый раз с этого рубежа нас сковырнуть попытались? После артподготовки и массированной бомбардировки, без лишней задержки, но и  не вплотную за огневым валом, вероятно не  видя оснований сомневаться в правильном результате правильного огневого воздействия, немецкое начальство на позиции нашего полка покатило  мощный и незатейливый таран фронтальной атаки. Все честь по чести – танковая лава впереди, цепи пехоты и бронетранспортеры на положенном расстоянии сзади. В чистом поле, как по уставу предусмотрено. Но что сбоку две поросшие кустами балки пустыми остались, кстати, в сторону русских позиций тянущиеся, так использование их германский устав, видно, никак не предусматривал. А вот умница полковой наш командир Дрогайцев предусмотрел. Две имеющиеся в полку 76-мм противотанковые батареи он как раз в эти балки и разместил. Рисковал, конечно, сильно. Во-первых, охранять их в кустах от вражеской разведки сложно, а во-вторых, далековато они все-таки от пехотных позиций оказались. Но расчет-то был каков и как здорово оправдался! Немецкие танки подкатываются к нашим передовым траншеям, но там пока тишина – лобовая броня Т-4 стрелковым оружием, в том числе ПТР-ми, практически не пробивается, а цепи пехоты еще не приблизились. И тут вступают в дело противотанковые батареи в балках. Первыми же залпами подбиваются два танка противника на флангах. А что же остальные? Им бы опасное расстояние проскочить, да на русские окопы навалиться, но вместо этого они дружно поворачивают навстречу орудийным выстрелам и двумя собачьими сворами мчатся к оврагам. Все правильно – согласно германскому боевому  уставу тонкую бортовую броню под пушки подставлять нельзя и противотанковые огневые точки необходимо подавлять в первую очередь. А как раз на этом майор Дрогайцев свой расчет и построил. Следующий ход -  за бронебойщиками, и они свой шанс не упускают. Залпы  противотанковых  ружей с близкого расстояния прицельно бьют по боковой броне  Т-4 и Т-3 – тем самым уязвимым местам, что танкисты так берегли. Одна за другой ревущие железные коробки останавливаются, окутанные коптящим дымом, с треском взрывается боекомплект в башнях, некоторые из них пылающими головешками валятся на землю. Уцелевшие танки начинают бестолково дергаться, останавливаются, водят по сторонам орудиями, отыскивая цели, но уже через минуту нервы у танкистов не выдерживают и их машины пятятся обратно в поле – к исходным позициям. Но тут появляются цепи пехоты, они оказываются в гуще отступающих танков, и возникает каша, по которой наши бьют из всего, что может стрелять. Б-р-р, до сих пор в ушах звенит душераздирающий вопль раненого немецкого  пехотинца, на которого накатывается пятящейся задом Т-4. Солдат не в силах отползти, в отчаянии лупит по броне трассирующими из своего автомата, но в этом аду механик- водитель, видимо, уже вообще ни на что не реагирует… А вот еще пример. У немцев сейчас полное превосходство в небе, а потому  имеющиеся и пока не слишком богатые огневые средства приходится  беречь очень тщательно. Особенно это касается всеми нами любимой палочке-выручалочке «Катюши». Страшная вещь. В самой отчаянной ситуации, когда сдержать противника, кажется, уже нечем, и он неудержимо рвется вперед, ему на голову неожиданно сваливается рой воющих огненных стрел, смешивающих с землей все, что оказалось на площади падения. Ну и, само собой, для немцев наши реактивные установки – ненавистное адово порожденье, которое нужно уничтожать всеми средствами. Комдив Травников говорил, что у них по войскам и приказ соответствующий разослан. И как же нашу палочку-выручалочку сберечь, если днем, когда выявляются цели, скрытно батарею к передовой подтянуть невозможно? Проклятые «рамы» и «костыли» (самолеты-разведчики) зудят над головой с утра до вечера и вызывают пикировщиков на все, что движется в нашей прифронтовой полосе? (Причем, для быстроты дела, кроме радиосвязи зачастую используя специальный порошок, создающий над целью столбы разноцветного дыма). И ведь придумали, ракетчики наши дорогие! К передовой батареи реактивных установок прибывают ночью, и тут же поодиночке машины рассосредотачиваются по ближайшим балкам и рощам,                       тщательно маскируются и ждут команды с командного пункта. Когда цели выявляются, «Катюши» спешно выезжают в назначенную точку, производят максимальный залп и тут же разбегаются в разные стороны до ближайших оврагов и кустов. Потом проходит буквально минут десять и  вот они – над облаком пыли и дыма, поднятым залпом реактивных снарядов, появляется стая «Юнкерсов». Выстраиваются в карусель и с тупым упорством  принимаются бомбить пустое облако, поднимая дым коромыслом до самого неба. Вот если бы они по сторонам порыскали, то, конечно, добычи себе нашли. Однако точность выполнения приказа – превыше всего. Самодеятельность в немецкой армии, видимо, не поощряется. Да и  зачем нарушать работу отлаженного механизма, когда и без инициативы пока неплохо все идет? Но ничего, педанты хреновы, вот как поотшибаем шестеренки в вашей шарманке, придется вам у нас смекалке поучиться! А пока их шарманка играет свой страшный марш и нам приходится туго. Бомбежки сменяются артобстрелами, атаки – новыми огневыми налетами, а в перерывах, видимо для разнообразия, с немецких позиций раздается гнусавое кваканье громкоговорителя, уговаривающего нас сдаться, иначе всем «руссишен зольдатен - буль-буль ин батюшка Дон». А нам и затыкать их стало почти нечем. По ночам солдаты, бывшие таежные охотники, осваивают новый для себя промысел – под покровом темноты  обшаривают на ничьей полосе вздувшиеся трупы немцев, в поисках оружия, галет и дрянных эрзац-сигарет из пропитанной никотином бумаги. Для штаба дивизии эти вылазки ценны, прежде всего, добытыми трофейными документами. Из найденных солдатских книжек явствует, что противник в последние дни вроде бы не менялся – части все той же  60-й механизированной дивизии, кстати, по численности состава не нашей чета – раза в два по-более будет. Но вот из последней вылазки разведчики притащили уже что-то новенькое. …Тоненькая синяя книжка в руках. С сероватых страниц зловеще ощерились изломанные черные молнии с угловатыми готическими буквами. Что это? Сидящий рядом в окопе капитан  склоняет голову набок и нехотя поясняет -    Памятка солдату СС. Вчерашняя добыча. О чем пишут? Да вот, оказывается, жестокость на Востоке – необходима. В ней, мол, спасение Германии. «В сердце немецкого солдата не имеет права шевельнуться жалость ни к кому из русских. Всю ответственность берет на себя рейхсфюрер СС Гимлер». Вот так. Похоже, 6-ю армию элитой усиливают. А все потому, что отсюда до Волги ближе всего. Ведь без выхода к Волге им и на Кавказ соваться не с руки. …Под низким, багровеющим солнцем вновь вспыхивает интенсивная стрельба. Снова проверка на живучесть – может мы сдохли, наконец? Да нет, ребята, сегодня вы этой радости не дождетесь! Но, по всему видать, скоро Паулюс врежет  нам  со страшной силой. 2 Эпизод девятый. Двое суток спустя. Обрывистый берег над головой. Вечернее небо заволакивается стелющимся дымом. Командир полка снимает фуражку, устало вытирает рукавом лоб. -  Вот что, орлы. Приказ о переправе на тот берег дивизия получила, вы знаете. А вот как переправляться – никто не знает, даже я. С того берега нам, по всему видать, уже ничего не дождаться. Имеющиеся плавсредства только для раненых. Остальным – приказ: переправляться самостоятельно, с выходом на дорогу в Калач. Место сбора укажут. Начало переправы – сегодня в полночь. … Босой лейтенант стоит у кромки воды и с тоской вглядывается в чернеющую вдали полоску восточного берега. Широченный Дон упрятал его чуть ли не за километр. И как все это переплыть? Ведь нужно еще как-то приладить сверток с  пистолетом и документами. К голове ремнем, что ли? Ладно, попробуем. В крайнем случаи придется его  все-таки в левой руке держать. А вот подготовки к таким заплывам – никакой. В свое время в ледяной ангарской воде не шибко много пришлось поплавать. … Рука уже еле двигается. Ох, мама, где я? Осветительные ракеты вспыхивают сзади, стало быть, плыву правильно. Если только плыву, а не барахтаюсь по течению. А тут еще этот сверток в затекшей левой руке…В глазах мутнеет, неужто скоро конец? Внезапно пальцы наталкиваются на что-то твердое. Темный речной бакен возвышается над головой. Руки клешнями тут же обхватывают шершавую железную бочку. Тело блаженно покачивается в обтекающей воде, потихоньку стихает звон в ушах. Ну и что дальше? Рывок вверх. Где ты, берег мой желанный? Мать честная, его же почти не видать! А западный, еще сегодня днем родной и нами  защищаемый, а сейчас уже чужой и смертельно опасный – вот он нависает, вроде и не отдалился совсем. Так, спокойно, что мы имеем? До цели не доплыть – ежу понятно, а вернуться назад силы еще найдутся. Можно успеть найти что-нибудь деревянное. …- Гляди, Микола, еще один утопленник! Вон, на доске плывет. -   Постой, да он вроде шевелится. Эй, плывун, лови веревку! …Утреннее солнце нехотя пригревает влажную ткань гимнастерки и галифе. По пыльной дороге шатаясь бредет мокрый лейтенант – босиком, без фуражки, но туго стянутый ремнем, а, главное, при документах и табельном оружии. Без них лучше было бы и на берег не вылезать – без мучений утонуть, да и все. Столб пыли летит навстречу. Визжат тормоза и командирский «Виллис» останавливается рядом. Полковник и двое солдат охраны молча взирают на залепленное пылью чучело, стоящее на дороге. - С кем выплыл? – хмуро спрашивает полковник, выслушав доклад и просмотрев документы. - Пока больше никого не видел. Меня, наверное, очень далеко течением снесло. Снова молчание. Полковник трет лоб и, кажется, хочет сказать еще что-то, но, в конце концов, горестно покачав головой, возвращает документы. - До штаба дивизии около километра по дороге, там встретят. Подбросил бы тебя, да спешу, – с досадой говорит он, прежде чем уехать. А на западном берегу встают султаны взрывов наших 152-мм снарядов. Как раз на месте бывших позиций 1343-го полка. Как потом выяснилось, из 3000 человек списочного состава полка на восточный берег переправилось 130… Эпизод десятый. Декабрь 1942г. Донская степь. Толчки кузова отдаются звенящей болью в воспаленной голове, которая уже не в силах  воспринимать окружающую действительность, даже колотящий озноб в слабеющем теле. Морозный воздух забирает последние остатки тепла из легких, а мутнеющему восприятию это вроде как и все равно. Лишь краешек сознания продолжает цепляться за реальность, сопротивляясь губительному забытью. Фиг тебе, безносая, еще успею упокоиться! Вспомним-ка мы лучше что-нибудь взбодряющее. Про дом не стоит – от пустых мечтаний сейчас точно, враз заснешь. Вот ведь дурость какая – делать нечего, а поспать нельзя! Да, это тебе не летняя госпитальная история, когда августе,  вскоре после «донского плавания», осколком мины полоснуло спину. Помнится, по прибытии по утру  в сборный пункт медсанбата и обработки раны, как завалился ты спать на теплую травку под бревенчатой стеной сарая, и – до вечера, пока не растолкали. Правда, просыпаться пришлось в реальность жуткую. Где-то совсем  рядом садит залпами наша артиллерия, в той же стороне немецкие снаряды разрываются, а сверху с воем  сваливаются в пике на ближнюю волжскую переправу цепочка Ю-87-х «лапотников». Медсанбат в лихорадочной суете – эвакуация. Немецкие танки прорвались к северной окраине Сталинграда, а еще севернее выкатились на берег Волги. Появляется женщина-военврач и, прижимая руку к груди, чуть не плача просит всех, кто может самостоятельно передвигаться добираться до ближайшей пристани, благо справки о ранении у всех на руках. Справка справкой, а у причала суровый капита

----------------------------------------------------------

Архипов Иван Константинович