старший сержант

Полянцев Василий Павлович Родился 3 марта 1919 года в деревне Медведка Бузулукского уезда Средне-Волжского края (Самарской губернии), впоследствии наше село в 30 годах было отнесено к Тоцкому району Чкаловской (Оренбургской) области. В 1939 году сдал экзамены в педагогический институт в г. Махачкале и начал учиться на физико-математическом факультете. В этом же году Верховный Совет СССР, принял решение о призыве в Красную Армию всех выпускников и студентов, имевших среднее образование. Я учился в Махачкалинском педиституте и нас, ребят, всех призвали в ряды Красной Армии. В ноябре 1939 года я был призван в армию и попал в город Ленинград в 112 запасный стрелковый полк, из которого после усиленной боевой подготовки и принятия присяги весь личный состав был передан в 168 стрелковый полк 24 стрелковой Самаро - Ульяновской Железной дивизии. Мы были очень молоды, нам было по 18 - 20 лет, опыта естественно ни какого. Зато была молодость. Я служил стрелком в первом отделении, первого взвода, первой роты, первого батальона 168-го стрелкового полка. Судьба сложилась так, что я попал во всё первое. В первые дни мы не знали, что это за воинское соединение и каковы её боевые традиции и командование. «К ноябрю 1939 года Финляндия провела негласную мобилизацию и увеличила численность своей армии почти в семь раз. На её восточной границе сосредоточилось до 15 дивизий. 29 ноября в войсках проводились митинги, на которых зачитывалось заявление Советского правительства. 7-я армия, в состав которой входила Железная дивизия, развернула свои войска на Карельском перешейке. Ей противостояли 7 пехотных дивизий, кавалерийская бригада и другие части поддержки и усиления – всего 200 тысяч человек. Советским воинам предстояло вести бои в лесисто-болотистой местности и преодолеть линию Маннергейма. Это была эшелонированная полоса обороны с мощными укреплениями. Она насчитывала свыше 1000 дотов и дзотов, в том числе 296 долговременных железобетонных сооружений. Финские политики и генералы уверовали в то, что линия Маннергейма, достигавшая глубины 90 километров, окажется неприступной для любой армии. 30 ноября полки железной дивизии заняли исходное положение на границе. Накануне вечером к разведчикам пришёл командир 168-го стрелкового полка майор Уткин: Утром – наступление. Наш полк в первом эшелоне. А впереди полка пойдут разведчики. До местечка Помпола вас проводят пограничники… В 8 утра началась тридцатиминутная артиллерийская подготовка. За 20 минут до её окончания к реке Сестра двинулись разведчики 168 полка. Когда артиллерия смолкла, перешли в наступление стрелковые батальоны. В первый же день части встретили ожесточённое сопротивление. Под прикрытием мощной системы укреплений гарнизоны полевых опорных пунктов, группы автоматчиков, снайперы – «кукушки», замаскировавшиеся в самых неожиданных местах, пытались сдержать наступление дивизии. Подступы к вражеским позициям были сплошь заминированы. К исходу дня части продвинулись всего на 5-6 километров, буквально прогрызая оборону противника».[1] Участие в финской войне на Карельском перешейке я принял в составе 168-го стрелкового полка в качестве рядового. Финская война, была необычная война, стояли суровые морозы, доходившие до - 400, при большой влажности, такой, что затвор винтовки примерзал, и его невозможно было открыть. Одеты мы были в валенки, ватные брюки и фуфайки, что крайне затрудняло передвижение. Каска с подшлемником. Шапок тогда не было, мы носили шлемы или как их называли в народе «будёновки», но в них было очень холодно и они совсем не грели. Будёновки были летние и зимние. Зимний шлем одевали при переходе на зимнюю форму одежды. Выдавали нам по шкалику водки и корейку. Так как среди нас были красноармейцы из Азербайджана (мусульмане), то водку они не пили, и свинину не ели, им это запрещал Коран. А мы с большим удовольствием уплетали и за них. Помню, привезли нам хлеб, есть который было невозможно, он был мёрзлый, и нам приходилось распиливать его пилой. В прифронтовой полосе все деревни были пустые. В них не было ни одного человека, хотя и имущество и утварь, за исключением скотины всё было на месте. Когда, после боя, мы заходили в дома, было очень много случаев подрыва красноармейцев. В доме, на самом виду, финны оставляли что-нибудь ценное, например наручные часы, портсигар, красивую игрушку или даже кружку, около ведра с водой, и всё это минировали. Офицеры наши сначала ходили в белых полушубках, но когда «кукушки» [2]стали выбивать их одного за другим, переоделись в шинели. На всём протяжении фронта и в глубине обороны у финнов были надолбы, колючки, завалы из толстенных сосен, противотанковые рвы и минные поля. «К исходу 4 декабря передовые батальоны 168 полка овладели деревней Харвала. 5 декабря вышли на берег озёр Суула-Ярви и Лоунатйоки. Утром 6 декабря наши атакующие подразделения овладели селениями Лавола и Пэркярв».[3] Когда комбриг Вещев со своим штабом переместился за наступающими в район Лаволы, то попал в засаду, и погиб. После того как был убит командир дивизии комбриг Петр Евгеньевич Вещев, командиром дивизии назначили генерал- майора Галицкого Кузьму Никитовича. Конечно, тогда ещё не было таких званий. Мы, как солдаты, конечно, этого не знали. «В середине декабря войска 7 армии, куда входила и 24 стрелковая дивизия, начали штурм линии Маннергейма и в первый же день вплотную пробились к укреплениям главного рубежа. Чем глубже вклинивались части во вражескую оборону, тем упорнее становилось сопротивление противника. Через несколько дней тяжёлых боёв Главный Военный совет принял решение приостановить наступление. Хотя наступление было приостановлено, бои продолжались днём и ночью. Противник располагался в тёплых благоустроенных казематах. Наши войска находились в окопах, в наспех отрытых землянках. А морозы в ту зиму были необычайно суровы даже для этих студёных мест».[4] Было очень много больных и обмороженных. «11 февраля после мощной 2-х часовой артиллерийской подготовки наши войска начали штурм линии Маннергейма. Артиллерия разбила многие укрепления переднего края противника. Как только орудия перенесли огонь в глубь обороны, стрелковые части двинулись в атаку. Мороз был 36 градусов. Уцелевшие огневые средства финнов и их дальнобойная артиллерия образовали сплошную завесу огня перед фронтом наступающих».[5] 5 марта дивизия вышла к тыловым рубежам финских укреплений. Война была окончена. По окончании войны наш полк возвратился под Ленинград на казарменное положение в лагеря, которые находились на Чёрной речке и мы начали готовиться к параду. Была ежедневная усиленная строевая подготовка, но затем всё переменилось. Вскоре после первомайского парада, примерно в июне месяце ночью наш полк подняли по боевой тревоге, нам подали 160 автомашин (газиков), и мы двинулись на Эстонскую границу. Заняли боевые позиции. Выдали нам боекомплект патронов и гранат. Наше Правительство предъявило ультиматум прибалтийским государствам. Мы стояли на чеку. В случае отклонения ноты, мы должны были силой вторгнуться на территорию этих государств. Конечно, сейчас об этом не пишут, но так ведь было в действительности. Две ночи мы стояли перед границей в боевой готовности. Затем приказ и мы в июне 1940 года, в четыре часа утра перешли эстонскую границу и двинулись вглубь страны. В начале двигались в развёрнутом боевом порядке и в полном боевом снаряжении. Но эстонские пограничники сбежали, и никто ни какого сопротивления нам не оказывал. Через несколько километров, полк свернулся в походную колонну, и мы пошли в глубь страны. Чем дальше мы продвигались, тем больше появлялось любопытных жителей Эстонии, которые выходили к дороге и разглядывали нас. Встречали нас сначала не доверчиво, а затем приветствовали, дарили цветы и улыбки, выходили встречать целыми деревнями. «С красными флагами и цветами встречали самаро-ульяновцев рабочие, крестьяне, рыбаки. В городе Пайде, где разместилась часть дивизии, устроили восторженный приём бойцам и командирам».[6] Наш полк остановился в самом центре Эстонии, в маленьком городке Пайде. Нам этот городок очень понравился. В городке ходили полицейские, которых мы увидели впервые в жизни. Еженедельно командование полка приказывало совершать марши на 40 -50 километров в полном боевом снаряжении в разные направления. Стояла сильная жара, под 40 градусов. Дождей не было. Идём, жарко, но мы не унываем. Всю дорогу пели песни, но как только придём в расположение полка, на ужин не идём, а заваливаемся спать и спим до утра как убитые. Утром ели-ели поднимаемся. На ногах у многих были кровавые мозоли. Мы мало тогда понимали, во имя чего это делается. Мы так уставали, так изматывались, что передать на бумаге не возможно. Это испытать надо только самому. В походах выпускали боевые листки, мне часто приходилось писать эти боевые листки. Прямо тут же на привале. В них обращали внимание бойцов, на то, что во время похода нельзя пить воду, иначе не дойдёшь. А такие случаи были, когда отдельные бойцы изнемогали, и их приходилось сажать на повозки к старшине роты. Не все не выдерживали этих изнурительных маршей. Приближаясь к населённому пункту, запевали походные песни, это облегчало движение. Песня солдатская очень помогает в походе. Кто не испытал это, тот не может понять, что значит для солдата песня. На большом привале давали селёдку и чай, пей сколько хочешь. Это помогало в походе. Очень тяжело было тем, кто тащил на себе пулемёт Максим. Командир роты ехал на коне. Хорошо помню командира батальона старшего лейтенанта Хованского. Подтянутый, чисто выбритый, и со шпорами. В Пайде мы пробыли месяца три, не больше. Агитацией не занимались. Когда давали увольнительную, то ходили в город. Нам был приказ: на улицах города не курить и этот приказ строго выполнялся. Раз в неделю привозили нам кино, и местные жители приходили смотреть, приезжали даже на велосипедах и мотоциклах. Наш полк стоял в усадьбе, окружённой парком. Вдоль забора усадьбы стояли велосипеды и мотоциклы, и никто их не трогал. Платили нам эстонскими деньгами. Солдат первого года службы получал 3 кроны, а старшина - 18 крон. Наш командир взвода лейтенант Цаплин получал 80 крон, на которые можно было купить золотые часы. В Эстонии тогда было буржуазное правительство. Вскоре эстонские коммунисты сумели захватить власть, и Эстония была объявлена республикой в составе Советского Союза. Историческая правда восторжествовала. Известно, что такой страны ни когда не существовало, а вот в нынешние времена – Ельцина, она объявила самостоятельность. В петровские времена Россия вышла к балтийскому морю. Недаром сказано, что Петр прорубил окно в Европу. Это было справедливо. Эти земли когда-то принадлежали Швеции. Но в результате русско-шведской войны они перешли в собственность Российской империи. Петр 1 был собирателем русских земель, а нынешние правители всё это порешили в прах. Я думаю, что всё равно когда-нибудь Россия возродится. Когда к власти придёт подлинное русское правительство, а не марионетки. Сейчас воспроизвести в точности всё как было тогда, я не могу. Слишком много времени прошло с тех далёких лет. Мы были молоды и проходили службу в рядах Красной Армии. Мы всему верили и свято выполняли приказы. Что может знать рядовой красноармеец? Знали только те, кто отдавал приказы на их выполнение. Особо надо подчеркнуть отношение командира к рядовым красноармейцам. Это было уважительное отношение, но дисциплина была строгая, на высоком уровне. Командиром взвода у меня был лейтенант Цаплин, это я хорошо помню. Такой подтянутый молодой блондин, опоясанный ремнями. После трёхмесячного пребывания в Эстонии, в конце 1940 года, нашу дивизию перебросили в Западную Белоруссию, только что освобождённую от поляков. Наш полк стоял в городе Воложин, это такой небольшой городок, но как он выглядел, я уже не помню, так как нас редко отпускали в увольнение. Жили мы в бывших польских казармах. Нары в два этажа. Соломенные матрасы и подушки набитые сеном. Каждый месяц содержимое матрасов и подушек заменялось. Постоянно устраивали так называемые субботники. Кормили нас не плохо. Но с приходом нового наркома обороны Тимошенко С.К. стали кормить хуже. Два дня в неделю был вегетарианский день – кормили только гороховым пюре. Появилась у нас тогда такая присказка: Командир спрашивает после окончания обеда у солдат: «Поели?», ему отвечают: «Поели». Он опять спрашивает «Наелись?», ему отвечают: «Наелись, даже остаётся». Он опять спрашивает «А куда остатки деваете?», а солдаты отвечают: «Съедаем». В полку был горнист, который в зависимости от времени по распорядку дня, указаний дежурного по полку или командира полка подавал горном различные команды. Были команды отбой, подъём, приём пищи, тревога, сбор и т.д. К каждой команде горниста мы придумывали свои слова, чтобы легче было запомнить музыку горна. Например, для приёма пищи были такие слова: «Бери ложку, бери бак, хлеба нету, кушай так». Командиром полка до начала войны был полковник Уткин, такой высокий, плотный мужчина. Он очень любил сажать на гауптвахту за всякую малейшую провинность и упущение. Очень хорошо помню, как мы капали яму для уборной. Была осень, форма одежды – в шинелях и пилотках. Вдруг подходит полковник Уткин, командир взвода лейтенант Цаплин подаёт команду смирно и докладывает, что 1 взвод 1 роты копает яму для уборной. Полковник Уткин указывает: «Вот те, что в шинелях по 5 суток ареста» и ушёл. Командир взвода в недоумении и мы так и не поняли, за что эти бойцы были наказаны. Учения мы проводили формально и мы, бойцы, надо сказать мало, что смыслили в этом. Высшее командование к нам приезжало очень редко. Кстати о командире полка. После Уткина, командиром полка был назначен майор Степанов, а Портнов [7]был начальником штаба, это я помню хорошо. Мы рядовые бойцы чувствовали приближение грозных событий, но нам об этом ни на занятиях, ни на политинформациях ничего не говорили. Летом перемещались в лагеря. Часто бывали тактические учения. В 1941 году зимой снега выпало, как никогда, очень много. День быстро кончается, и сразу становиться темно, и я вдруг заболел куриной слепотой. Врач сказал, что это результат плохого питания и недостатка витаминов. Наступило лето 1941 года. Наш полк находился в летних лагерях. Перед этим усиленно обустраивали лагерь. Ставили палатки, строили всевозможные препятствия и т.д. Буквально не было ни одного выходного дня и вообще ни чего не чувствовалось. Была полная беспечность. Жили в палатках, рядом лес и небольшая речка. Утром бегали на зарядку, а затем умывались холодной водой. «Очередное учение должно состояться в двадцатых числах в районе Лида – Гродно. Вечером 20 июня командир дивизии встретился в Гродно с командующим 3-й армией генерал-лейтенантом В.И.Кузнецовым. Поводом для этой встречи явилось тревожное сообщение командира 168-го стрелкового полка майора Степанова. В тот день утром С.И. Портнов обнаружил в своём почтовом ящике записку необычного содержания: «Пан полковник! Увозите семью в Россию. Скоро здесь будет война».[8] 22 июня 1941 года выдался жаркий солнечный день, первый выходной день после напряжённых будней и обустройства лагеря. Мы только, что выпустили номер стенной газеты, и я решил пойти в парикмахерскую и побрить голову. Бороду я в то время ещё не брил, её попросту не было. Иду в парикмахерскую. Стою, жду своей очереди, вот доходит моя очередь. Заходит командир полка майор Степанов. Его принимают без всякой очереди. Он садится в кресло. Вдруг подходит дежурный по полку и ждёт его. Майор Степанов побрился и вышел. Моя очередь садиться в кресло, но я не успел этого сделать, Как только майор вышел из палатки и к нему тут же подходит дежурный по полку и что-то говорит ему на ухо. Командир полка командует: «боевая тревога». Горнист играет «боевую тревогу». Я бегу в палатку, надеваю снаряжение, беру вещмешок, боеприпасы, автомат и шарю в тумбочке, где у меня лежали документы об образовании, аттестат об окончании Данпедрабфака. Но найти не успел, звучит команда «строиться». Полк выстроен в полном составе. Командир полка произносит речь. Фашистская Германия внезапно, без объявления войны, напала на Советский Союз. В 12.00 слышим речь Молотова В.М. по радио. «В 15 часов, когда части подготовились к маршу, была восстановлена связь с Минском, и из штаба Белорусского особого военного округа поступило распоряжение: «24-й стрелковой дивизии немедленно выступить в район Лиды по маршруту Молодечно, Вишнево, Ивье, Лида». От Молодечно до Лиды – 160 километров».[9] Покидаем лагерь. Идём в неизвестность. Чувство такое тревожное. На душе не спокойно. Что нас ждёт впереди не известно. Колонна полка выступила, и мы идём на сближение с противником. Примерно часа через два видим вражеский самолёт. По команде «воздух» все уходим с дороги и ложимся на землю. Самолёт обстрелял колонну и улетел. Появляются первые раненые. Вот так для меня началась другая жизнь. Чувствую себя в каком-то напряжении, это надо пережить. Через некоторое время нас догнала дежурная смена (дежурные по полку, по штабу, по батальонам, по ротам, дневальные, посыльные и т.д.), которая оставалась для ликвидации лагеря. От одного из дневальных по нашей роте я узнал, что все мои документы об образовании, как и документы других солдат, найденные в тумбочках, были по приказу командира уничтожены. «3-й армии, в состав которой входила 24-я дивизия, противостояли три армейских корпуса 9-й армии гитлеровцев. Противник создал троекратное, а на направлении главного удара – пятикратное численное превосходство».2 Дальше наш полк продолжал движение вместе с другими частями дивизии. Двигались ночным маршем. Днём маскировались в лесу, а с наступлением темноты продолжали движение и к утру 24 июня расположились в лесах вокруг села Юратишки. «Наступил четвёртый день войны. Выйдя на рубеж южнее местечка Трабы, далее по восточному берегу реки Гавья до деревни Субботники полки железной дивизии столкнулись с основными частями противника».[10] Потом мы заняли оборону у какой-то речки, название сейчас не помню. Да и у нас красноармейцев не было карт, и мы не знали, в какой местности находимся. Но я хорошо запомнил, как окопались мы перед небольшой речкой. Впереди был мост и наши должны его взорвать. Приготовились к отражению атаки. Тут налетели фашистские самолеты, и давай нас поливать свинцом. Зенитных пушек в полку не было, а был спаренный 4-х ствольный зенитный пулемёт Максим. Но что он мог сделать с бронированными самолётами. «На левом фланге дивизии, в районе деревни Субботники, появился моторизованный полк гитлеровцев. Он двигался осторожно, соблюдая меры боевого охранения. Но его разведка была уничтожена, наткнувшись на засаду, устроенную боевым охранением 168-го стрелкового полка. Это насторожило противника, и он приостановил движение. Через некоторое время над деревней и над боевыми порядками появились фашистские самолёты. Не успела осесть пыль после бомбёжки, как вражеские танки, ведя на ходу огонь из орудий и пулемётов, двинулись на позиции 168-го стрелкового полка. От танков не отрывалась мотопехота, следовавшая на автомашинах и мотоциклах».1 «Первый бой воинов Железной закончился победой. Части 19-й танковой дивизии генерала Клопенсдорфа были отброшены за реку Клева с большими для них потерями. На поле боя остались догорать около трёх десятков немецких танков Т-III. За ними застыли остовы более 50 сгоревших автомашин. Картину дополняли десятки разбросанных по полю вражеских мотоциклов»[11]. Так продолжалось двое суток. В том бою было подбито несколько танков противника. Утром 26 июня над нашими позициями появились пикирующие бомбардировщики. Один был сбит и упал на наши позиции. После бомбёжки немцы начали артиллерийский обстрел. Затем на нас снова двинулись танки. «Десять уничтоженных танков было на счету полковой батареи и противотанковой батареи, действующей на участке обороны 168-го полка».[12] В этот день было отбито четыре атаки. Под вечер немцы снова отступили. Используя сведения о месте скопления не заправленных немецких танков, полученных от пленного танкиста, и подтвердив их результатами разведки, командование дивизии приняло решение о проведении огневого налёта всей дивизионной артиллерийской группой. И в назначенное время более ста орудий разных калибров обрушили огонь на фашистский лагерь. Дивизионная газета «Красноармеец» писала: «За вчерашний день нашими частями на одном из боевых участков было расстреляно 97 танков противника. Большинство экипажей фашистских бандитов было убито в машинах, уцелевшие взяты в плен».[13] «На рассвете 168-й и 7-й стрелковые полки перешли в наступление. Главный удар на Трабы, Ошмяны наносил полк подполковника И.С. Портнова, усиленный сводным танковым батальоном. … Ещё 22 июня на станции Юратишки был остановлен следующий в Гродно эшелон с 14 танками КВ-2 и полностью укомплектованными экипажами. Генерал К.Н. Галицкий, узнав об этих «бесхозных» танках, приказал выгрузить их и направить в подчинение командира 168-го стрелкового полка. В этот же день танковая рота вступила в бой. Разведчики, действующие в районе Ошмян, встретились с танковым подразделением, которое в ходе оборонительных боёв потеряло связь со своим командованием и расстреляло все боеприпасы. Узнав, что поблизости находится 24-я дивизия, командир подразделения привёл свои танки к генералу К.Н. Галицкому. Так в железной дивизии появилась ещё одна танковая рота в составе 15 «тридцатьчетвёрок». Третья рота, насчитывавшая 14 лёгких танков Т-26, присоединилась к одному из батальонов 168-го стрелкового полка 26 июня во время боя за Ивье. Генерал приказал свести все три роты в батальон. Сводный батальон был подчинён командиру 168-го стрелкового полка».[14] К дивизии прибилось несколько танковых подразделений, их придали нашему полку. Для организации связи и взаимодействия, меня послали к танкистам с сообщением. Они находились в 500 метрах от нас. Я взял свой автомат и отправился к ним. Передвигаться пришлось по открытой местности. В начале я бежал в полный рост. Потом вдруг налетел немецкий самолет и стал за мной охотиться. Пришлось передвигаться перебежками, вилять из стороны в сторону, ложиться на землю, но немец не отставал и поливал меня огнём. Вдруг я понял, что у него закончились патроны, а он как раз летел на бреющем полёте, причем так низко, что я разглядел лицо лётчика, и казалось, время остановилось. Я встал, направил на него свой автомат, прицелился как в тире, и спустил курок, но выстрелов не последовало, я нажал ещё раз, бесполезно. Видимо когда я бросался несколько раз на землю, в затвор моего автомата ППД попал песок. Вот такие были капризные автоматы. Когда я пришёл к танкистам и доложил их командиру всё, что мне передали, он предложил мне перейти к ним, у них были потери в экипажах, сказал, что нам такие геройские ребята нужны. Оказывается, они наблюдали, как я бегал от самолёта и пытался в него стрелять, но помочь ни чем не могли. Я почистил автомат, командир танкистов дал мне записку для нашего командира и я вернулся. «Двадцать минут длилась артиллерийская подготовка. Ещё не отгремели последние залпы, когда стрелковые батальоны, поддерживаемые танками, ринулись на противника и прорвали его оборону… Поддерживаемый танкистами 168-й стрелковый полк с ходу ворвался в Трабы и продолжал наступать на Гольшаны».1 В субботу 28 июня Совинформбюро сообщило, что фашистским войскам удалось овладеть столицей Белоруссии Минском, а также городами Бобруйском, Дзержинском, Волковысском, Несвижем и другими. Дивизия оказалась в глубоком вражеском тылу. Командир дивизии принял решение отходить на восток, чтобы соединиться с Красной Армией. Затем поступил приказ начать отступление. Отход полка был организован чётко. Днём отступали, а ночью рыли окопы и занимали оборону. «Отход на восток решено было начать в час ночи 30 июня через Налибокскую пущу в направлении Юратишки, Бакшты, Налибоки, Рубеживачи, Негорелое. К 5 июля сосредоточиться в лесах в районе Узды. … Дивизии предстояло следовать двумя колоннами, имея в арьергарде 168-й стрелковый полк, усиленный танками и артиллерией… В ночь на 30 июня главные силы дивизии начали отходить на юго-восток и на рассвете вышли к Березине. Поскольку кругом был густой лес, комдив разрешил начать переправу, не дожидаясь ночи. Однако «юнкерсы» обнаружили скопление войск в районе единственного моста, уцелевшего в селе Бакшты, и обрушили на отступающих бомбовые удары и пулемётно-пушечный огонь».[15] Наши тылы, а вместе с ними и продовольствие где-то отстали, а может их разбомбили, поэтому ели не каждый день. Помню когда мы, отступая, проходили через какую-то деревню, несколько красноармейцев попросили у жителей еды, да и некоторые женщины сами предлагали её нам, видя нас голодных и измученных. Только мы прошли деревню, вдруг нас останавливает какое-то начальство, не то комиссар дивизии, не то особый отдел. Приказали всем построится, вывели из строя тех, кто брал еду у жителей, и тут же собрали военный трибунал, короткий суд и всех их приговорили к расстрелу за мародерство. Затем тактика изменилась, начали отступать только ночью. Нам сказали, что дойдём до старой границы и там займём оборону. Но противник нас опередил. «Продвигаясь на восток, полки Железной дивизии разгромили множество тыловых органов противника, несколько штабов, один полевой аэродром (сожгли, находившиеся там пять самолётов связи противника) нанесли значительный урон фашистским частям, нападая на места их ночлегов. Утром 3 июля части дивизии вышли к старой государственной границе. Но здесь, в оборонительных сооружениях подготовленного нами укрепрайона, уже закрепились части 17 танковой дивизии гитлеровцев. Атака с ходу не увенчалась успехом. Не дала она желаемых результатов и на следующий день».[16] Чтобы прорвать оборону немцев, рано утром мы пошли в атаку, но она захлебнулась, так как немец открыл ураганный огонь из всех видов оружия. Заняли оборону, окопались, невдалеке поставили 45-ти мм противотанковую пушку. Это орудие в последствии прозвали «прощай Родина». Если пехотинец мог окопаться, то артиллеристы этого орудия этого сделать не могли, не могли и закопать это орудие, так как оно было очень низкое, и сектор обстрела при этом резко снижался, а ставили такую пушку только на прямую наводку, практически на позициях пехоты. «На рассвете 5 июля после короткого артиллерийского налёта 168-й стрелковый полк и остатки танкового батальона, действующие на главном направлении, перешли в наступление. Фашистской артиллерии удалось отрезать пехоту от горстки танков, прорвавшихся к шоссейной дороге Столбцы - Дзержинск. Но в решающий момент из залёгших цепей поднялись коммунисты, увлекая за собой остальных бойцов… Батальоны капитана В.С. Иванченко и старшего лейтенанта И.Г. Хованского овладели несколькими дотами, и после непродолжительной, но жаркой схватки полк ворвался в местечко Негорелое. Прорвавшись через Минский укреплённый район, части дивизии в течение дня продвинулись на 15 километров, выбили гитлеровцев из городка Узда и углубились в лес. Более тысячи убитых фашистов осталось на поле боя в районе Рубежевичи, Дзержинск,  Негорелое. Кольцо окружения, созданное в первые дни войны соединившимися в районе Минска 2-й и 3-й танковыми группами противника, было прорвано. Однако до линии фронта, оставались ещё сотни километров, не менее трудных, чем те, которые уже пройдены. 4 июля передовые части гитлеровских войск вышли к Днепру в районе Быхова и Рогачёва. За десять дней боёв запас боепитания в подразделениях дивизии почти полностью истощился. Бойцы вооружились трофейными автоматами и пулемётами. «Во всех трёх стрелковых батальонах и в батальоне 7-го стрелкового полка капитана Байды, - доносил комдиву подполковник С.И. Портнов, - по две роты полностью вооружены немецкими автоматами, так как к ним имеются неограниченное количество патронов…» Прежде чем продолжить наступление, предстояло определить направление дальнейшего продвижения».[17] «К вечеру, - вспоминал К.Н. Галицкий, - разведчики 168-го стрелкового полка, организовав на дороге засаду, подбили немецкий броневик и захватили в плен офицера. У него нашли приказ командира 47-го моторизованного корпуса от 4 июля, непосредственно касавшийся нас. Он требовал от командира 29 моторизованной дивизии, находившейся в районе Столбцы, воспрепятствовать прорыву русских частей, окружённых западнее Минска, и совместно с 1-й кавалерийской дивизией, прибывшей в район восточнее Слуцка, разгромить и уничтожить их».[18] «К утру 6 июля на командный пункт возвратились все разведывательные группы. Они доставили топографические карты с обстановкой, важные документы и пленных немецких офицеров высокого ранга. Захваченные документы и показания пленных позволили комдиву принять наиболее целесообразное решение: прорываться не на восток, где сосредоточились крупные танковые силы гитлеровцев, а на юг, в общем направлении на Слуцк и Мозырь. По свидетельству пленных офицеров, противник в этом районе не ожидал наступления выходящих из окружения советских частей. … После полуночи стрелковые полки Железной дивизии нанесли удар по фашистам в районе шоссейной дороги Слуцк – Минск. Как потом выяснилось, в ночном бою на шоссе были разгромлены тыловые подразделения моторизованной дивизии СС «Рейх», входящей в состав 46-го моторизованного корпуса».[19] Затем мы попали в окружение. Что делать? Как дальше сложиться судьба? До нас доводят, что командование приняло решение выходить из окружения мелкими группами. Мы так и сделали. Мы выходили из окружения в составе взвода, которым командовал лейтенант Колбанцев и заместитель начальника штаба батальона капитан, фамилию не помню. «Стрелковые полки тремя колоннами упорно продвигались к линии фронта по лесам и болотам Полесья. Крупных сил противника в этих глухих местах не было».[20] Ночью вышли к селу, подошли к дому, где жил активист села. Сам он находился в сарае и как только услышал нас, явился и кратко охарактеризовал обстановку. Какое это было село, не запомнилось. Хозяйка дала нам по ломтю хлеба и сала, так как мы были голодные и не ели двое суток. Немного передохнули и рано утром пошли дальше в условленное командованием место сбора. Утром мы подошли к шоссейной дороге, по ней двигались беспрерывно немецкие войска, мы залегли в кустах и стали ждать темноты, чтобы пересечь дорогу. В это время шла очередная немецкая колонна на автомашинах. Вдруг колонна остановилась, мы подумали, что нас увидели и приготовились к бою. Но что мы могли сделать с такой силой, если нас всего 12 человек с автоматами ППД и одним станковым пулемётом при ограниченном запасе боеприпасов. Умирать не хотелось, но и сдаваться ни кто не желал. Мы лежали, не шелохнувшись всего в нескольких десятках метров от немцев. Наконец колонна двинулась дальше. Целый день мы пролежали в этом перелеске. Самолёты противника на бреющем полёте совсем низко пролетали над нами, но ни чего не замечали. Когда стемнело, двинулись дальше, сначала пересекли шоссе, затем перебрались через полотно железной дороги. Железная дорога уже охранялась немцами. Рано утром подошли к одной деревне. Немцев там не было. Командир взвода и заместитель начальника штаба, который был с нами, знали одного жителя этой деревни. Подошли к его дому, окружили его. Когда постучали, вышла хозяйка дома, ещё молодая женщина, она очень испугалась, но когда ей сказали кто мы, то она успокоилась и показала, где находиться её муж. А он был в сарае на сеновале. Он обрисовал нам всю обстановку, что творилось в деревне и вокруг неё, и сказал, что немцы пока к ним не заходят. Хозяйка вынесла нам ломтю хлеба и по куску сала. Это нас подкрепило, и мы двинулись дальше. В полдень показалась деревня вдали от дороги. Какая? Название её, уже не помню, да и нас это не очень интересовало. Главная наша задача соединиться с основными силами и выйти из окружения. В этой деревне нас накормили блинами. Через некоторое время у всех у нас разразился понос. Это видимо следствие употребления воды из речки. «Переправившись через реку Птичь, части дивизии после ночного марша 14 июля вышли на территорию, контролируемую нашими войсками и белорусскими партизанами. Это произошло в районе населённых пунктов Озаричи, Карпиловка, в 80 километрах северо-западней Мозыря. За 22 дня части дивизии прошли по вражеским тылам свыше 500 километров, нанеся значительный ущерб фашистским войскам».[21] О героическом подвиге нашей дивизии узнала вся страна. 10 августа 1941 года газета «Правда» в передовой статье «Военное искусство, помноженное на храбрость» писала: «Большинство подразделений и частей показало поразительные образцы доблести, решительности и высокую тактическую выучку. Окружённые части дрались хладнокровно, и умело, наносили врагу серьёзные потери и частенько сами окружали фашистов в их тылу. Большинство пограничных советских соединений сумели выйти из окружения крепкими, сплочёнными победоносными боевыми коллективами… Именно так действовало соединение, которым командует генерал-майор Галицкий. Оно одно из первых приняло на себя удар германских танковых колонн и отразило его, уничтожив огнём артиллерии 265 танков. А когда немецкие танковые и моторизованные дивизии, прорвавшись на соседних участках, окружили наше соединение, генерал Галицкий разделил его на отряды и приказал им самостоятельно пробираться на восток. Дни и ночи шли храбрецы по лесам и болотам Советской Белоруссии, уничтожая немецкие обозы, сея панику, нападая с тыла на вражеские части и штабы. Когда бойцы израсходовали боеприпасы, они «перевооружились» отбитым германским оружием. Две трети личного состава вывел генерал-майор Галицкий из окружения, нанеся врагу значительно большие потери, чем понёс сам».[22] 14 июля 1941 года меня тяжело ранили. На санитарной двуколке меня увезли в Калинковичи. Там сняли гимнастёрку и уложили в постель. Через два дня немцы должны были подойти и к этому городку. Но в тот же день меня и других тяжелораненых на грузовой автомашине отправили в г. Гомель. Когда нас несколько тяжелораненых солдат везли на открытой машине, немецкий самолёт на бреющем полёте обстрелял нашу машину, но к счастью не попал. В Гомеле нас поместили в госпиталь, находящийся на пригорке. Из его окна было хорошо видно, какая-то речка или овраг, точно не помню. Со временем всё стёрлось. Хорошо помню, что часто фашистские самолёты налетали на город и бомбили его. Ходячие больные и персонал срочно уходили в подвал. А мы как лежали, так и не могли сдвинуться с места. Однажды прошёл слух среди персонала госпиталя и раненых, что нас отправят самолётом в тыл страны, но видно не было возможности. Погрузили нас в вагоны – теплушки и повезли. По дороге опять налетели фашистские самолёты и эшелон разбомбили. Я и ещё несколько человек раненых чудом остались живы. Затем нас перетащили в другой поезд. Надо отдать должное медсёстрам и персоналу госпиталя, которые нас не бросили и тем самым спасли нам жизнь. Кто эти люди? Я не знаю. Таких записей мы не вели. С тех пор прошло много времени, но мне очень хочется выразить им огромную благодарность. Наконец-то наш эшелон тронулся, и повезли нас на восток. Когда проезжали мой родной Бузулук, я написал записку, и попросил медсестру, чтобы она отдала её на станции, а там передали отцу. Добрые люди это сделали. Удивительно, что в такое страшное время люди были отзывчивы и всячески помогали раненым бойцам и командирам. Тогда мы уважительно назывались красноармейцы и когда ввели погоны, для нас это выглядело странно. По-моему, слово красноармеец, ассоциируется с уважением и доброжелательностью. Слово солдат это холодное и презрительное слово и не подходит к рабоче-крестьянской армии. Наконец 6 августа 1941 года наш путь по железной дороге закончен, мы остановились в город Чкалов, так раньше назывался Оренбург, это был эвакогоспиталь № ЭГ-3327. В госпитале пролежал полгода, дали третью группу инвалидности и меня отправили домой. Нога не сгибалась, ходил на костылях. Дали пенсию 30 рублей. Вот и живи на них. До армии я не работал и стажа, ни какого нет. Начал разрабатывать ногу. Зимой пытался ходить на лыжах. Поступил работать в железнодорожное училище комендантом. Потом меня перевели работать военруком в этом же училище. В сентябре 1942 года я вступил в комсомол, а в первого марта 1943 года был снова призван в армию. С 1-го по 5 марта мы находились в Чкалове. Фронтовой дневник вычисл

----------------------------------------------------------

Карельский Николай Алексеевич