рядовой

« СЕРДЦЕ  ЗОВЕТ » Старший брат. Он был таким непохожим на других. По крайней мере, так казалось Герману. Стройный, широкоплечий, с волнистой прядью волос над задумчивыми, чуть грустными глазами, брат неслышно входил в комнату и подолгу наблюдал, как Герман, высунув на бок от усердия язык, выводил в узких клетках тетрадки палочки и закорючки. Потом не выдерживал и начинал водить его маленькой неумелой рукой красивые буквы, строгие цифры, как две капли воды похожие на те, что показывала учительница. А как интересно рассказывал он всякие истории. Раскрыв от удивления рты слушали Герман и Тамерлан старшего брата. Чего он только не знал и не читал. Не по годам серьезный, вдумчивый, брат никогда не бросался от одного дела к другому. Если уж брался за дело, то по-настоящему и всегда доводил до конца. - Настойчивый у вас Гриша, - говорили соседи, - на большой путь выйдет. Над кроватью брата размещалась целая галерея портретов людей в комбинезонах и шлемах. Молодые, с открытыми, смелыми лицами, они чем-то неуловимым были похожи на Гришу. А на столе, у лампы высилась стопка книг с красочными обложками. И на них тоже кряжистые люди в комбинезонах, среди ледяных глыб. Герман любил брата и, по  мальчишески преклоняясь перед ним, уважал, и даже побаивался, хотя ни разу не слышал от него резкого слова. Только однажды рассердился Гриша, узнав что Герман обидел соседскую девочку. Брат не кричал, не ругал, только глаза его потемнели, когда он сказал: - Запомни, Герман, мужчина никогда не обижает слабого. Наступил необычный день, принесший столько радостей и огорчений семье. Мама потихоньку плакала, поглаживая уже, наверное, в третий раз Гришину рубашку. Папа молча ходил по комнате, потом остановился, взглянул на Гришу. - Ну что ж, сынок не хочется отпускать тебя из родного дома, но раз решил – езжай. - Решил, папа! – ответил Гриша. Он шагнул к  братишкам, легко вскинул их на свои сильные покатые плечи и широко улыбнулся: - До свидания,  мужчины! Удивительное лицо было у брата. Стоило ему улыбнуться, и оно все как бы освещалось каким-то мягким, внутренним  светом. И только глаза оставались такими же – задумчивыми, чуть грустными. После отъезда Гриши в доме стало скучно. Через месяц – два почтальон начал аккуратно приносить маме письма. Герман знал – это от брата. И еще он знал - Гриша станет летчиком. И его мальчишеское сердце переполнялось гордостью. С победоносным видом проходил он мимо соседских ребятишек. Письма были короткими. Брат никогда не любил говорить о себе много. Но и в скупых строках проскальзывало главное – любит Гриша избранное с детских лет дело, - профессию летчика. Иногда мама читала письма вслух. В такие минуты Герман весь превращался во внимание. Позабытые им, лежали оловянные солдатики, книжки, тетрадки. Перед глазами возникал кипящий в далеком небе бой и в самом пекле похожий на стрекозу краснокрылый самолет. Но боев не было. Похожие один на другой шли мирные дни, спокойные, тихие, в благоуханье распустившихся почек, цветении садов. И вот почтальон принес очередное письмо. В нем была фотография брата в форме  военного летчика, с кубиками в петлицах. Он писал, что окончил училище – скоро приедет. В этот день для Германа ярче засияло солнце. Брат, которым он гордился, которому хотел подражать во всем, стал летчиком, настоящим советским летчиком. К приезду Гриши готовились всей семьей. Герман на удивление всем стал совсем послушным… Это было ранним июньским утром. Словно поперхнувшись, заклокотало радио. А потом стали падать слова – тяжелые, суровые. И по тому, как напряглось лицо папы, горестно всплеснула руками мать, заохали соседки – Герман понял – случилось что-то непоправимое. Война… Это короткое, грозное слово стремительно ворвалось в жизнь людей, сразу изменив ее. Только вчера Герман играл с соседскими ребятишками в казаков-разбойников, а сегодня уже на улице разгорались целые баталии, кончавшиеся победой Красной Армии. Фронт… Какой он? Мальчишеское воображение рисовало Герману картины боя. Вот вырываются откуда-то из неведомой дали огромные всадники с красными звездочками на лихо заломленных папахах. Сверкающими клинками рубят они карликов в рогатых шлемах с черными крестами. А краснокрылый самолет (конечно, Гришин) сыплет на фашистов похожие, на арбуз бомбы. Шло лето – первое военное лето. От Гриши весточек не было. Радио сообщало о боях на Украине, в Белоруссии. В эти дни ушел на фронт отец.  Мать стала работать медицинской сестрой в госпитале. Часто, оставшись дома один, Герман тосковал, - почему он не взрослый, почему он не там, где отец и старший брат. Однажды мысли его прервал настойчивый стук в окно. Это был почтальон. Он принес серый треугольник со штампом «полевая почта». Радостно встрепенулось мальчишеское сердце. Писал старший брат. Да еще как писал. Жив, здоров, бьет фашистов, просит не беспокоится. Потом письма стали приходить чаще, и не только от него. Под многими из них была подпись «Катя». Так звали подругу Гриши простую русскую девушку, в грозное для Родины время одевшую шинель солдата. А тучи войны надвигались все ближе, вот уже потемнело небо над Кавказом. И порой сигнал тревоги прерывал занятия в школе. Мама приходила домой усталая, с красными от бессонницы глазами – раненных в госпитале прибавлялось. Но лицо ее сразу оживлялось, теплело, когда она брала в руки письмо с фронта. Небольшой листок бумаги, неровные строчки, написанные наспех, наверное, в минуты короткого  затишья на передовой. А сколько в них, - скупых, обрывистых – родного, близкого. Вот они сообщают: старший брат за отличное выполнение заданий командования награжден орденом Красной Звезды. И в ответ идет письмо, полное материнской ласки, и, конечно, тревоги: сынок, береги себя. Беречь себя, когда рядом сражаются и погибают боевые друзья… Нет, это не в характере Гриши. Мать это знает, и Герман тоже. Серый  фронтовой треугольник дышит ненавистью к врагу, жаром молодости, кипучей не знающей страха. «Клянусь великой Советской Родине, тебе, родная Осетия, вам, дорогая семья, что буду драться еще ожесточеннее с коричневым зверьем – гитлеровскими захватчиками». Так пишет старший брат, и счет сбитых им фашистских ассов растет. И опять неожиданно прерывается нить, связывающая семью с Гришей. Письма почему-то возвращаются обратно. На них надписи «Адресат выбыл в неизвестном направлении».  Несколько месяцев длится тягостное молчание. И, наконец, приходит конверт с сургучными печатями. Нет, это не Гриша. Пишет командир части. Строчки прыгают перед глазами Германа: «Старший лейтенант Григорий Тлатович Гуриев не вернулся с боевого задания. Считаем его пропавшим без вести». - Мама не плачь. Он еще вернется! – утешал Герман, а у самого на ресницах нависали предательские слезинки. Но Гриша не вернулся. Истина, которую выяснили его фронтовые друзья, командир, была горькой, но это была истина. 30 июня 1943 года с Н-ского аэродрома поднялась эскадрилья тяжелых бомбардировщиков. В сопровождении юрких «ястребков» она шла бомбить укрепленный район гитлеровцев. Задание было выполнено, но на обратном пути наши самолеты встретились с вражескими. Закипел воздушный бой. Отвлекая врагов на себя, Гриша направил свой краснозвездный  истребитель в самое пекло. До последней минуты дрожал захлебываясь яростью и свинцом, его пулемет, превращая машины с черными крестами в пылающие факелы. Старший брат так и не раскрыл парашют. Это было в небе над деревней Томаровкой Белгородской области. С фронта прибыла посылка. Ее прислали Гришины друзья. В фанерном ящичке – шинель, китель, портупея, офицерский ремень. Герман больше не плакал. Он, не спеша, по-мужски расправил китель, надел его, затянул широкий ремень с медной звездой на пряжке. В зеркале глянул на него худенький мальчуган с задумчивыми, чуть грустными глазами, совсем как у старшего брата. К горлу подступил горький ком. Герман отвернулся. В голове пронеслись Гришины слова: «До свиданья мужчины!», вспомнилась его ласковая улыбка. «Быть таким, как старший брат. Настоящим мужчиной. Отомстить проклятым фашистам». Луч заходящего солнца, украдкой пробравшись в окно, пробежал по стене, коснулся фотографии Гриши. И показалось Герману – со стены одобрительно смотрит на него старший брат. На фронт… Это решение окончательно созрело у Германа, когда он встретился с приятелем – одногодкой Мишкой. - У меня дело есть, - серьезное, понял? Только поклянись, что никому не скажешь. Хочу ехать на фронт. Давай вместе! - Шутишь? – недоверчиво спросил Мишка, и в глазах его вспыхнуло любопытство. - Стану я шутить. - А дома что скажем, кто нас пустит? - Ничего не скажем. А когда до фронта доедем, напишем. Согласен? С этого дня мальчуганы незримо для своих родных стали готовиться в дорогу. Мишка собрал полмешка сухарей, Герман раздобыл старенькую карту и компас. Вечером, встретившись в сарае, при свете «Летучей мыши» приятели окончательно наметили маршрут. Путь лежал на запад – туда, где громыхали бои… Ранним летним утром поезд увозил беглецов из родного города. Прижавшись, друг к другу, они сидели в тамбуре, еще не совсем веря в то, что случилось. - А ну, зайцы, вы это куда? – загремел над их головами сердитый голос. Старый, седоусый проводник испытующе смотрел на ребят. Перебивая один другого, путаясь, Герман и Мишка стали торопливо рассказывать. И хотя по их рассказам трудно было понять, кого они разыскивают – дедушку, бабушку, сестру или брата, сердце проводника смягчилось. До Шепетовки ребята ехали благополучно. Грызли сухари, запивая кипятком с сахарином, которым угощал их проводник. А в Шепетовке поезд остановился надолго. Глядя на опустевший мешок, Герман сказал: - Мишка я пойду, может, печеной картошки достану, а ты - за водой. Идет? Сколько ходил Герман, трудно сказать, но когда он вернулся, ни Мишки, ни поезда не было. Случилось самое неожиданное. Долго бродил мальчуган по опустевшему перрону. Несколько раз он принимался плакать, размазывая кулачками по лицу угольную пыль. Уже стемнело. Герман устало опустился на каменную ступеньку у входа в полусожженный вокзал. Есть не хотелось, плакать – тоже. Только сон властно обволакивал тело. Незаметно для себя Герман задремал. Очнулся он от хриплого паровозного гудка. К вокзалу подходил эшелон. Он шел с той же стороны, откуда приехал Герман. Решение возникло как-то сразу. Герман осмотрел задний вагон – никого, но двери оказались запертыми. Взгляд случайно упал на рессоры, а там, внизу, он заметил что-то вроде ящика. Забраться туда было делом одной минуты. И когда эшелон набрал скорость, Герман уже спал. Разбудил его резкий толчок. Герман осторожно открыл глаза. Эшелон стоял. Мальчуган вылез из ящика, потянулся до хруста в суставах, огляделся. По обеим сторонам дороги тянулся лес. В предрассветном тумане верхушки деревьев отливали серебром. Разминая затекшие ноги, Герман прошелся вдоль состава. У вагонов не было ни души. На крайних платформах, прикрытые брезентом, стояли, задрав к небу, орудия. А вот и опушка. Хорошо посидеть на пеньке, вдыхая свежий, лесной воздух, а потом углубиться в чащу, вспугивая пятнистых бабочек и голосистых пичужек. Обратно Герман вернулся слишком поздно. Эшелон, набирая скорость, исчез  за горизонтом. Отчаяния не было, хотелось только есть. Жадно глотая водянистые ягоды, юный путешественник шел лесом на запад, туда, где за дымной кромкой исчезла последняя платформа с орудиями, накрытыми брезентом. Стальной путь раздваивался. Внизу, по дну неглубокой балки журчала речушка. Герман глянул туда и от неожиданности чуть не вскрикнул. Два пожилых солдата, неторопливо переговариваясь, полоскали белье. Один из них заметил мальчугана и что-то крикнул на незнакомом языке, потом показал знаками, чтобы он подошел поближе. - Я не понимаю вас. Я – русский, - робко ответил Герман. - Русский? – заросшее щетиной лицо солдата расплылось в широкой улыбке. – Да откуда ты пацаненок?.. Герман давно проснулся, но вставать не хотелось. Мысли блуждали где-то далеко. Палатка белой птицей нависла над головой. Вдруг полотно заколыхалось. На  Германа глянуло веснушчатое лицо с курносым носом  смеющимися глазами. Из-под белой косынки выбивались русые локоны. - Ну как, выспался? – спросил женский голос. – Чего же ты молчишь? Так Герман нежданно-негаданно оказался в одном из прифронтовых госпиталей, находящемся уже на территории Польши. Медсестра Женя, взяла шефство над мальчуганом. Через два часа боец был приведен в полный порядок: помыт, причесан и облачен во фланелевую рубашку и широчайшие штаны… Все шло своим чередом. Дни сменялись днями. Раненых привозили реже – бои отодвинулись дальше на запад. Жизнь в госпитале начинала нравиться Герману, но в душе по-прежнему горел  неугасимый огонек и он неудержимо, властно звал на фронт, туда, откуда доносилась артиллерийская канонада… Рано утром рядом с госпиталем остановилась автоколонна. Шофера – коренастые парни в комбинезонах, переругиваясь вполголоса, возились в моторах.  Внимание Германа привлек худощавый, невысокого роста человек с тремя звездочками на погонах. Говорил он медленно, растягивая слова, и при этом щурил глаза, словно рассказывал что-то необычайно смешное. Герман долго наблюдал за ним, а потом набрался смелости и подошел ближе. -  Куда едете, дядя? –спросил он. - На фронт, племянник. Хочешь с нами? – офицер совсем сощурился. Герман не успел ответить. Передняя машина заурчала и тронулась с места. За ней, шурша покрышками по осыпающемуся гравию, двинулась вся колонна. - Давай с нами, малец! -  новый знакомый, стоя на ступеньке рядом с кабиной, призывно махал рукой. И Герман решился. Секунда, другая и он почувствовал, как его подхватили крепкие руки. Потом, найдя свободное место среди ящиков, загромоздивших кузов, он долго вглядывался вдаль,  где остались гостеприимный госпиталь и добрая курносая медсестра Женя. Автобат идет на запад Машину потряхивало на ухабах. Глаза у Германа слипались, а голова клонилась на грудь. Вспомнился далекий родной город, широкая улица, большой фруктовый сад – постоянный объект «агрессии» мальчишеских ватаг… - Эй, хлопец, ну и здоров ты спать! Кто-то тряс беглеца за плечо. Герман открыл глаза и увидел круглое добродушное лицо. - Ну давай знакомиться, - рука мальчугана утонула в большой, покрытой масляными пятнами ладони. – Старший сержант Иван Наливайко, а по просту – Ваня. А тебя как зовут? - Герман Гуриев. - Откуда же ты, малец? - Из Орджоникидзе. - Слыхал. Это – на Кавказе. Там мой дружок служил. Рассказывал – мировой город. - А вы откуда? Уже окончательно протрезвев после сна, спросил Герман. - Я то? – от улыбки лицо сержанта стало совсем круглым – я с под Киева… После этого разговора Герман перекочевал в кабину. Сидя рядом с новым знакомым, он смотрел на фронтовую дорогу, размытую осенними дождями, и думал – о чем напишет в первом письме домой… Лес кончился. Дождавшись вечера, автобат  снова двинулся в путь. Фронт не мог ждать, фронт требовал боеприпасов. Настроение у сержанта Наливайко было, видимо, приподнятое. Он то  -насвистывал веселые песенки, то принимался рассказывать своему юному напарнику смешные истории. У Германа от смеха даже закололо под ложечкой. Вдруг машина резко затормозила. Сержант, чертыхнувшись,  выскочил из кабины. -  Так и знал, - проворчал он, шагая в темноту, - от моста – только щепки. Любопытство не дало Герману усидеть в кабине. Осторожно спрыгнув на землю, он направился в ту сторону, где исчез Наливайко, но натолкнулся на кого-то и чуть не упал. - Это еще кто? – А, так это ты - герой! – медленно, растягивая слова, произнес человек в плаще. И Герман сразу узнал того старшего лейтенанта, который сегодня утром посадил его в машину. - Вот, что, дружок, ты здесь в темноте не болтайся, лучше отдохни, а утром поговорим. Согласен? – офицер легонько подтолкнул мальчугана к кабине. - А можно мне посмотреть? – попросил Герман. - Чего же там смотреть, чудак? Взорвали немцы мост и баста. Но детский голос  звучал так умоляюще, что старший лейтенант смягчился. Герман долго наблюдал, как по грудь в воде трудились саперы, возводя новый мост… Разговор со старшим лейтенантом Владимиром Демичевым был коротким - Значит, решил на фронт. За брата отомстить, - глаза Демичева потеплели. Он измерил шагами комнату, потом добавил: - Все мы мстим врагу за нашу Родину. Но не только мстим. Мы воюем за то, чтобы все люди жили счастливо, мирно, чтобы ни у кого не погибали братья и отцы на войне. Ничего, подрастешь, многое поймешь сам. А пока, малец, - Демичев прищурился, - будешь рядовым в нашем автобате. Идет?.. Заботы по экипировке одиннадцатилетнего   рядового Германа Гуриева были возложены на старшину Петра Шуть. - Эх, хлопчик, задал ты мне работу, где ж для тебя подходящую форму достать? – вздыхал он, роясь в своем «хозяйстве». Но нужного размера так и не нашлось. Старшине пришлось идти на «поклон» к связистам, остановившемся поблизости. Гимнастерка и брюки, добытые у соседей, сидели на Германе несколько мешковато, но, по выражению старшины, вполне подходяще. С сапогами получилось хуже – Герман намотал на каждую ногу почти по метру портянки, чтобы они не болтались. А когда юному рядовом выдали автомат, он почувствовал себя настоящим фронтовиком. Герман крепко сжимал холодный ствол автомата,   и казалось ему –  ни один фашист не уйдет теперь от расплаты, только бы дождаться боя… - Стрелять надо так, Демичев резко вскинул автомат к плечу. Короткая очередь, заставив Германа зажмурить глаза, оглушительной дробью пронеслась вокруг. Густой куст, метрах в пятидесяти от них, оказался срезанным наполовину. - Испугался?  На, держи, а патроны, - когда нужно будет, тебе даст старший сержант Наливайко. А то ты еще начнешь по воронам палить, шуму наделаешь. – Демичев ласково потрепал Германа по плечу… Мороз сковал дороги. Громыхая цепями по ледяному насту, машины шли вперед. Мелькали полусожженные деревушки, расщепленные снарядами телеграфные столбы. На коротких остановках автобатовцы шутили, смеялись. Настроение у всех было приподнятое. Все знали – скоро победа, скоро конец заклятому врагу. За это время Герман ближе познакомился с людьми, которые его окружали. Друзей у него прибавилось. Ворчливый старшина Петро Шуть оказался на редкость веселым человеком. Частенько он и старший лейтенант Иван Наливайко состязались на привалах в остроумии. Больше всего от их острот доставалось механику Юрию Тарарушкину – угловатому, нерасторопному парню. - Хлопцы, знаете что? – подмигивая Наливайко, словно невзначай, говорил Шуть. – Скоро Тарарушкин соляркой будет закусывать. - Это как? – хором спрашивали все, предвкушая очередную шутку. - А вот так, - отзывался Наливайко, - хватанул он вчера по ошибке заместо водки бензинчику, и хоть бы что. Дружный хохот покрывал его слова… Скоро размеренная жизнь батальона нарушилась. Впрочем, это не было неожиданностью. Чем быстрее двигалась автобат, тем сильнее напоминала о себе война. Оставив в стороне знаки «Осторожны мины!», колонна выбралась на шоссе. Невдалеке показались домики. Машины неслись, не сбавляя хода. Но не успела головная проскочить деревню, как откуда то  затрещали выстрелы. Все произошло так быстро, что сначала Герман не успел ничего сообразить. Уже лежа в кювете, он услышал шепот старшего сержанта: - Лежи здесь браток,  а то подстрелят. Потом Герман увидел как Наливайко, прижимаясь к земле, полз к ближнему сараю. Жгучее чувство обиды захлестнуло сердце. «Значит, не доверяют, совсем маленьким считают. Вот и прячься здесь с автоматом без патронов. А еще дожидался боя». И Герман пополз следом за сержантом… У сарая лежали и стреляли по невидимому врагу механик Тарарушкин, всегда стеснительный, похожий на девушку лейтенант Виктор Дорохов, старшина Шуть. А чуть подальше, за рухнувшей балкой Герман увидел Демичева. Ругаясь вполголоса, он перетягивал локоть куском разорванной гимнастерки. Рядом лежал автомат. И тогда юный рядовой решился. Крепко прижав к плечу приклад, он навел автомат в узкое пространство между двумя домишками, где мелькнули какие-то фигуры, нажал спусковой крючок и зажмурил глаза. Резкий удар в плечо чуть не отбросил его назад… - Живой? Молодец! А почему же ты нарушил приказ старшего сержанта. Ведь тебя могли ранить, а то убить?- Демичев слегка нахмурился. - А вас? – спросил Герман. - Меня – другое дело. Ох, и дотошный, ты, малец, - впервые после перестрелки старший лейтенант улыбнулся… Вечером, при свете спиртовки Герман выводил на листке бумаги: «Мама! Сегодня немного стреляли. Но я не испугался. Мы идем дальше. Скоро будем в Варшаве»… А идти дальше становилось все труднее. На подступах к Варшаве кипели бои. Гитлеровцы, повергшие в руины этот прекрасный город, сопротивлялись с яростью обреченных. Над дорогами, ведущими к передовой, все чаще появлялись вражеские самолеты… На рассвете, когда колонна машин огибала холм с уцелевшей на нем чудом церквушкой,  послышался гул моторов.  Невесть откуда вынырнули два самолета. Зловеще мелькнули черные кресты на крыльях. - Штурмовики. Сейчас начнут шпарить, озабоченно сказал Наливайко, выталкивая Германа из кабины. Уже лежа в придорожной канаве, Герман увидел, как его старший друг, неестественно согнувшись, падал на землю. Упав ничком, он больше не шевелился. Напрягая силы, Герман подполз ближе. - Товарищ сержант, дядь Вань, Ваня, - позвал он дрожащим голосом. Наливайко не отзывался. Только темное пятно рядом с ним расплывалось все шире. И тогда мальчуган понял, что хороший, веселый, сильный человек отдал свою жизнь за Родину, и заплакал совсем по-детски – громко, всхлипывая… «Старшина Шуть, сержант Тарарушкин, рядовой Гуриев…» до сознания Германа не сразу доходят последние слова. Но вот он – перед строем. Командир прикрепляет к его груди блестящий кружочек на ленте с надписью «За освобождение Варшавы». И Герман, как и его товарищ и отвечает: - Служу Советскому Союзу!.. Я  из  Осетии «На Берлин!» - пели моторы, «На Берлин!» - пели сердца. По глади автострад неслись машины. Герман сидел теперь рядом с пожилым, неразговорчивым сержантом, которого батальонная молодежь почтительно величала «Данилычем». Колонна часто останавливалась - впереди, не ослабевая, кипели бои. - Хорошо союзникам – катят как в гости. А тут за каждый столб драка, -ворчал Демичев. Зато старшина Шуть радовался даже коротким остановкам. В руках у него немедленно появлялся русско-немецкий разговорник. - Надо же понимать, хлопцы, - объяснял он, - вдруг мне живой Гитлер попадется. Я с ним, сукиным сыном, по душам потолкую. Хлопцы с уважением косились на внушительный кулак старшины и понимающе кивали головами. А вот с механиком Тарарушкиным творилось что-то совсем непонятное. Неторопливый, флегматичный, еще недавно спокойно относившийся к таким «пустякам», обстрел или как бомбежка, он в эти дни совершенно переменился. - Такое время – глядишь и войне конец. Не хочется ребята погибать, - смущенно оправдывался механик. Навстречу батальону по дорогам шли колонны пленных гитлеровских солдат. Усталые, серые лица, глаза, полные равнодушия ко всему происходящему. - Навоевались. А за что воевали? – хмурился Демичев. Апрельским вечером автобат остановился в небольшом чистеньком прусском городке. Герман не успел еще опорожнить котелок борща, как его позвали к командиру. - Сегодня в паре с сержантом с Бойковым (так звали Данилыча) станете на пост, - сказал командир и уже по-отечески добавил: - Учись, сынок. Что же, учиться так учиться.  Герману давно не терпелось побывать в роли сурового часового, и он не раз хотел сказать об этом Демичеву, да все не решался. Гулкие шаги разводящего растворились в ночной тишине. Герман застыл немой тенью у трансформаторной будки. И хотя он  знал, что недалеко отсюда притаился Данилыч – сердце билось тревожно. Медленно, томительно тянулось время. Вдруг откуда- то послышался шум голосов, на мгновение сверкнул и погас луч карманного фонаря. Несколько фигур направилось прямо к будке. Юный рядовой судорожно сжал автомат. - Стой, кто идет? – от собственного крика у Германа зазвенело в ушах. Фигуры не отзывались. И тогда Герман крикнул еще сильнее - так,  что кровь застучала в висках: - Стой, стрелять буду! - Свои, смотри не перестреляй, - ответил грубоватый, слегка насмешливый голос. Из темноты вырос плечистый, высокий человек в коротком плаще, с ним – два офицера. - Вот так часовой! – удивился незнакомец. – Откуда же ты дружок? - Пароль! – строго потребовал Герман, но тут же услышал горячий шепот, словно из-под земли появившегося  Данилыча: - Это  генерал Кречетов, чудак!.. Утром все узнали о приказе командира: «Рядовому Гуриеву за отличное несение службы объявить благодарность». Набирая скорость, рычали машины. Проносились мимо столбы – указатели: «До Берлина – 120 км», «До Берлина – 100 км».  Останавливались только для того, чтобы расчистить путь от разбитой вражеской техники, от сгоревших машин. Временами над дорогой проносились самолеты с черными крестами. Гитлеровская авиация доживала последние дни, но коршуны  еще пытались показывать свои когти… Все, что  произошло потом, отчетливо врезалось в память Германа. Колонна, как шутили  шофера, остановилась на очередной «перекур», - неподалеку, обезвреживая мины, трудились саперы. Было по-весеннему тепло, хорошо, радостно. И не верилось, что в такой пригожий день могут трещать автоматы, ухать орудия, умирать люди. Заметив на ветке молоденького дерева нахального воробья, Герман вдруг сразу забыл, что он не прежний «пацан» и что держаться ему следует солиднее.  Рука сама потянулась в поисках камешка. И только юркий «виллис» отвлек внимание мальчугана. В машине сидело три офицера, и в одном из них Герман узнал генерала Кречетова. Подъехав ближе к саперам, «виллис» затормозил. Генерал начал что-то говорить низенькому, полному офицеру, изредка нетерпеливо взмахивая рукой. Видимо, он был недоволен. Увлеченный наблюдениями, Герман не сразу понял – почему Данилыч бежит в сторону от машины и зовет его, почему два солдата из соседней части хлопочут у пулемета с задранным кверху кожухом. Потом, стоя на месте, как зачарованный, он увидел тройку самолетов, идущих клином, и темные капли, вроде чернильных, стремительно отделяющиеся от них . А спустя мгновение оглушительный грохот поглотил все и Герману показалось, что он проваливается куда-то вниз, в непроглядный мрак… - Цел. Контузия, шок, - словно сквозь сон услышал Герман непонятные слова. Мальчуган осторожно приподнял  тяжелые непослушные веки. На него смотрели знакомые, с прищуром глаза. Ну, конечно, Демичев, а кто же рядом? Неужели генерал Кречетов? - Жив, рядовой? Ничего, дойдем с тобой до Берлина. Теперь уже рукой подать, - грубоватый, слегка насмешливый голос развеял все сомнения. - Обязательно,  товарищ  генерал, - прошептал Герман… Автобат входил в Берлин, когда стихли выстрелы, когда последние эсэсовцы, вылезая из подвалов, бросали ненужные уже автоматы. Всюду были видны следы  ожесточенных боев. На стенах домов кое-где белели крикливые надписи гитлеровцев: «Берлин останется немецким!». - Ишь понамалевали. Немецким – то он останется, а вот фашистским ему больше не бывать, - говорил старшина Шуть. И все улыбались в ответ:  и хмурый Данилыч, и всегда сосредоточенный Демичев, и угловатый Тарарушкин, улыбались потому, что уж очень светел был этот майский день – день победы над заклятым врагом. Рейхстаг. Вот он какой. Герман еще издали увидел огромное красное полотнище над куполом. Теперь он с интересом рассматривал стену , испещренную надписями солдат – освободителей. На минуту юный рядовой задумался: вспомнились старший брат Гриша, жизнерадостный, искрящийся весельем сержант Иван Наливайко. Это кровью таких как они, тяжким воинским трудом таких как старший лейтенант Демичев, генерал Кречетов, старшина Шуть, механик Тарарушкин,  добыта великая победа. Герман больше не медлил. Нащупав в кармане гвоздь, он подобрал обломок камня.  По соседству с двумя надписями: «От Сталинграда до Берлина. Степан Бойко», «Я из Казахстана. Кожехмет Смайлиев» появилась третья:  «Я из Осетии. Герман Гуриев».

----------------------------------------------------------

Матвеев Иван Павлович