Юный дрессировщик. Всё о собаках (Л. Острецова)

используются и на границе, и в народном хозяйстве. Я держала много собак различных пород
— все они интересны и хороши по-своему. Какую породу выбрать — дело вкуса, конечно.

Аза

«Эй, Колька, у Маруськиного дома собаки дерутся, побежали смотреть!»
Аза дралась с ожесточением. Тоска и голод сделали ее тело поджарым, кости торчали

наружу, шерсть была взлохмаченная и тусклая. Уже было разорвано напополам ухо,
прокушена лапа, губы в клочьях. До сих пор Аза все еще не давала себя подмять, но силы
покидали ее.

Рыжей тоже досталось. Кровью был залит весь снег под ними и вокруг них.
Совсем недавно, когда была жива хозяйка, Аза проходила мимо рыжей, не замечая ее, и

та не смела даже приблизиться. Тогда Аза была красивой, холеной овчаркой волчьей масти.
Теперь она была заброшенная, так как переселилась в конуру, старую и дырявую. Раньше Азу
держали в доме. Хозяйка водила ее на площадку учить разным собачьим наукам.
Дрессировка давалась Азе легко, все было хорошо и любо. И все тогда ладилось у Азы, все
было кстати. Оделась хозяйка на работу — тащи ей портфель, вернулась с работы — неси
поводок, чтобы гулять. Вечером — подай тапочки. Когда они шли из магазина, Аза всегда
тащила сумку, груженную картошкой или бутылками с молоком. Несла осторожно, высоко и
гордо задрав голову.

Дом и хозяйские вещи под ее надежной защитой.
Теперь все изменилось: хозяин не замечал собаки, а чужая женщина старалась чем-

нибудь досадить Азе.

Первый скандал произошел, когда гостья надела хозяйкину жакетку, несмотря на

грозное рычанье Азы. И тогда собака укусила ее, а хозяин жестоко избил Азу. Теперь
женщина и собака ненавидели друг друга. Везде собака стала мешать, всех стала раздражать.
Без конца раздавались крики и ругань. Азу выпроводили во двор, в конуру. В дом заходить
запретили. Собака отлично понимала, что все неприятности происходят от новой жилички, и
при каждом удобном случае кусала ее. Тогда хозяин посадил Азу на цепь. Жизнь стала еще
тоскливее.

Хуже всего было с едой. Хозяин часто забывал покормить Азу, и она целыми днями

сидела без еды. Не в силах сдержать тоску и голод, собака стала выть по ночам. И ее били за
это. Аза стала угрюмой, злой. К себе подпускала только хозяина да еще соседских
мальчишек, Кольку с Сережкой, которые тайком совали ей уворованные дома куски. Иногда
мальчишки отцепляли ее — побегать. Аза убегала на пустыри, где была свалка, разрывала
лапами мусор, надеясь найти какую-нибудь еду.

Гостья, живущая у них в квартире, боялась Азу и обходила будку сторонкой, — собака

стервенела от одного ее вида.

Сегодня Колька тоже тайком выпустил Азу, и она, порывшись на свалке, нашла

заплесневелый, замерзший батон. Аза принесла булку домой, чтобы спокойно заняться ею в
конуре. Тут рыжая и набросилась на нее.

Мальчишки стояли кольцом вокруг собак, свистя, улюлюкая. Наконец рыжей все-таки

удалось сбить Азу, она подмяла ее под себя, добралась до горла. Колька с Сережкой, не
ожидавшие такого исхода, схватились за палки и так отходили рыжую вдоль спины, что она и
огрызнуться забыла — скрылась в своей подворотне.

Было им обидно смотреть, как едва живая Аза, припадая на прокушенную лапу,

униженная и несчастная, потащилась к себе в конуру зализывать раны. На окровавленном
снегу остался лежать забытый батон.

За три года жизни собаке ни разу не пришлось испытать сразу так много: боль, голод,

тоску одиночества и горечь поражения. Сильно болела на морозе лапа, разорванная губа не
давала зализывать раны. Аза свернулась в клубок, закрыла глаза и, может быть, подумала,
что жизнь не стоит того, чтобы за нее бороться. Серега и Колька приносили ей куски от

обеда. Она к еде не притронулась.

Ночью тоска стала совсем нестерпимой. Холод пронизывал до костей, раны ныли.

Кругом ночь, стужа и никакого просвета. Аза поднялась на передние лапы, задрала морду к
темному небу. Из горла у нее вырвался душераздирающий вой. Она долго выла, затихала и
снова выла, пока не ушла ночь.

«Ты что, Семеныч, совсем собаку забросил, нынче вовсе спать не дала, все выла.

Продай, если не нужна, нечего издеваться. Люди на работу должны не спавши идти», —
возмущались соседи.

Женщина-жиличка кричала с крыльца: «Давно нужно было продать, хоть деньги

получим. А теперь кто купит такую уродину с разорванным ухом? Уродина настоящая, дура,
своих кусает, а чужих мальчишек к конуре подпускает, да еще и руки лижет. Тварь
безмозглая!»

«Раньше она своих никогда не кусала», — пробовал заступиться за Азу хозяин.
Через несколько дней, едва Аза оправилась, хозяин надел на нее намордник, поводок,

ласково потрепал по шее и вывел со двора.

Азу продали в заводской питомник. На заводах собаки несут свою службу: помогают

охране стеречь завод от злого глаза, от злой руки.

Азу поместили в просторный вольер, где было два отсека из толстых досок и теплая

будка. Слева и справа тесно друг к другу такие же вольеры, в каждом — собака. Аза слышала
их лай — то просящий, то просто скучающий — от нечего делать, то свирепый, с угрозой. По
лаю Аза определила, что собак много, что все они злые и сытые. Скоро она их увидела через
решетку вольера. Они гуляли во дворе по двое, по трое. Аза завистливо залаяла: она тоже
хотела гулять, но ее не выпустили. Собаки подбегали к Азиным дверям, шумно втягивали
носом ее запах, некоторые даже вставали на задние лапы, чтобы заглянуть внутрь. Заводить
ссоры через дверь было неразумно, даже бессмысленно, и они скоро утратили интерес к ней.

Часам к трем дня в соседних вольерах наступила тишина, и в этой тишине Аза

почувствовала какое-то общее напряженное ожидание. Она насторожилась, готовая ко всему.
Вскоре она услышала, как отпирают ворота, как поскрипывают колеса. Вдруг ее оглушил
запах мяса и каши. Приподнявшись на лапы, Аза увидела женщину, которая везла тачку с
мисками. Миски при движении колыхались, каша расплескивалась. Невыносимо приятный
запах наполнял вольер, стеснял дыхание. Аза заметалась, даже не надеясь, что ее тоже
накормят. Дверь раскрылась неожиданно. Женщина, сердобольно приговаривая: «Иди ешь
скорей, а то в чем душа держится», — протянула ей миску. Аза вмиг забыла дурманящий
запах мяса и свой голод — перед ней была женщина.

Аза знала: на свете существует только одна добрая женщина, остальных она

ненавидела. Аза кинулась, но не успела схватить. Женщина отскочила, быстро захлопнула
двери. Аза услышала аппетитное чавканье справа и слева. Голод навалился на нее пуще
прежнего. Она старательно стала вылизывать кашу. Женщина подошла снова. Собака и на
этот раз бросилась на нее.

«Ну и сиди так!» Аза проводила ее глухим злобным рычанием. Когда она уже ни на что

не надеялась, лежала в углу, пришел мужчина. Аза решила, что он бить ее пришел, но он
спокойно поставил ей миску и ушел. С тех пор Азу кормили только мужчины в синей
спецодежде, от которых пахло собаками, кашей и табаком. Женщин Аза к себе не допускала.

Ночью смятение и тревога охватили ее. Аза выла, скучая по старой дырявой конуре, по

хозяину, который забывал ее покормить, по мальчишкам — по всему тому, что она считала
своим домом.

Через несколько дней Азу выпустили погулять с долговязым черным кобелем Индусом.

Индус был изыскан в обхождении, вежливо помахивал хвостом, забегал вперед, предлагая
следовать за ним, показывал все достопримечательности двора, зазывал поиграть. Аза была
рада знакомству, но играть не хотела. Позже Азу познакомили с другим собаками, но к
Индусу она привязалась. С караульной службой на блок-постах Азу познакомил тоже Индус,
их блоки были рядом.

Длинная, натянутая вдоль забора проволока, с прикрепленной к ней на ролике цепью,

чтобы собака могла бегать свободно, и называется блок-пост. Блок — потому что блок, пост
— потому что охрана, потому что собака стоит на своем посту. На одном конце блока —
будка. Собака туда прячется от дождя и стужи. Когда забор очень длинный, делают два блока
один за другим с небольшим разрывом, чтобы собаки не могли при встрече подраться, если у
них плохие отношения — у них тоже такое бывает, — а в основном, чтобы их цепи не
запутались.

Впервые, когда Азу оставили на блоке, она решила, что не напрасными были ее

сомнения и не зря она выла по ночам, — опять та же цепь, да еще с какой-то хитростью.
Проводив тоскливым взглядом вожатого, Аза забилась в будку и приуныла, но вскоре не
выдержала, выглянула посмотреть, что делает Индус, отчего он так лает. Индус прыгал на
забор, лаял и задорно поглядывал на Азину будку. Он лаял без особой на то нужды — ему не
терпелось приобщить к делу свою новую подружку. Ну а кто же выдержит, если сосед так
старается. Правда, за забором кто-то шел, но не близко.

Так и стали они каждую ночь бегать вдоль забора вдвоем, зорко следя за своей

территорией. Утром рано вместе поджидали вожатого, который снимет их с блока и поведет
домой. Аза, подражая Индусу, тоже забиралась на крышу будки, чтобы скорее увидеть
вожатого и поприветствовать его радостным лаем. Ставили и снимали Азу с поста только
мужчины.

Мария Михайловна Петрова пришла работать в питомник к весне, когда уже таяли

снежные горы, накопившиеся во дворе за долгую зиму, и стекали грязными ручьями в люки.

Марию Михайловну познакомили с работой, которую она знала лишь понаслышке. Ей

приходилось иметь дело с собаками: она всю войну прослужила в санитарном батальоне, где
собаки, так же как она, вытаскивали с поля боя раненых.

Марию Михайловну поразила чистота вольеров, изолятор для больных собак, режим и

порядок на питомнике. Особенно ее поразила кухня, выложенная белым кафелем и с
паровыми котлами.

— Собаки, а как живут!..
«Работают», — подумала Мария Михайловна.
Начальник рассказал ей, какую службу несут собаки, — и те, что на блоках бегают, и те,

что ходят с вожатым в патруль, сидят в засаде, ловят нарушителей, а если нужно — и
разыскивают их по следу. Он сказал, что раньше вместо этих собак работали на постах люди,
а теперь один вожатый с собакой заменяет несколько человек, экономя таким образом для
завода много денег.

Из всех собак: черных и чепрачных, рыжих и белых, огромных бесхвостых

среднеазиатских овчарок и лохматых гривастых кавказцев — она выбрала серую собаку с
широкой грудью и угрюмыми глазами. Было в ней что-то сиротское. Хотя все собаки на
питомнике, несмотря на то, что были сытые и ухоженные, показались ей немножечко
сиротами, но в этой сиротство было какое-то обостренное. Видимо, знавала она когда-то
другую жизнь.

На вольере белая дощечка. И на ней черной краской написано:

Немецкая овчарка, кличка «Аза», рожд. 1960 г. января м-ца.

Мария Михайловна подошла к двери, протянула собаке кусок сахара. Аза бросилась на

стенку и, оттолкнувшись всеми четырьмя лапами, перелетела на другую. Она металась со
стены на стену, как дикий зверь, заходясь в злобе.

Вечером, как обычно, пришел знакомый вожатый с Индусом и повел их на пост. Ей

было приятно после вольера ощутить вечерний холодок и свежий ветер с Невы. У
деревообделочного цеха, чтобы приглушить визг пилы и грохот молотков, Аза прижала уши,
натянула поводок, стараясь быстрее проскочить открытые ворота, и вдруг почувствовала на
своем ошейнике чужую руку. Аза подняла морду и увидела женщину. Она попробовала

вырваться, укусить, но женщина держала ее крепко, и единственное, что Аза могла — это
бежать вперед.

«Дойдем до поста, я тебя разделаю…»
Мария Михайловна тем временем ласково говорила ей:
— Не бесись, привыкать надо теперь, хочешь не хочешь, работать вместе… Гулять

будешь ходить со мной. Понимаешь? Гу-лять…

Много раз Мария Михайловна произносила это привычное и милое для собак слово. Но

Аза плохо слышала, что ей говорили… Она снова была в смятении. Шерсть на загривке то и
дело вставала дыбом. Женщина, казалось, не замечала всего этого, шла и разговаривала
тихим спокойным голосом.

На посту Аза не успела опомниться, как была уже прицеплена, а женщина уверенно

расхаживала рядом с блоком, по-хозяйски прибирая всякий мусор и грязь. Аза бросилась на
нее, до предела натянув цепь. Но Мария Михайловна даже не обернулась. Время было
упущено; Аза в досаде забегала по блоку, облаяла весь забор, на Индуса тявкнула, чтобы тот
не заметил ее растерянности. Индус посмотрел на нее удивленно и отошел.

Утром Аза залезла на крышу будки, все ждала, кто же за ней придет. Она еще издали

заметила Марию Михайловну, спрыгнула, грозно оскалилась, натянув цепь.

Мария Михайловна прошла мимо Азы, даже не сделав попытки взять ее. Отцепила

Индуса, разговаривала с ним весело и пошла домой к питомнику. Аза заметалась. Это было
невыносимо. Они сейчас уйдут, оставив ее одну на блоке. Хотелось в прохладный тихий
вольер,   где   после   ночи   так   спокойно   спится.   Там   миска   каши!..   Аза   жалобно   заскулила.
Женщина,   словно   только   сейчас   о   ней   вспомнила,   спохватилась,   подошла,   приговаривая:
«Так-то   лучше,   домой   пошли,   домой…»   Она   отцепила   Азу   с   блока.   Индус   нетерпеливо
взвизгивал и ласкался. В такой ситуации кусаться было в высшей степени неприлично, да и
не до того уже было — очень хотелось домой.

Днем Мария Михайловна неожиданно открыла дверь, позвала Азу гулять. Во дворе уже

бегал Индус с неуклюжим толстым щенком. Аза покосилась на Марию Михайловну, но
чувство признательности не позволило ей пойти на ссору. Аза занялась воспитанием щенка.
Женщина принялась убирать двор. Мария Михайловна сделала это нарочно: собаки, даже
злобные, очень, редко бросаются на человека, занятого делом, не в собачьей это натуре.

Вечером Азу на пост с Индусом не повели, а пошли они с Марией Михайловной каким-

то необычным маршрутом — вдоль набережной, откуда тянуло новыми запахами, слышались
непонятные тревожные звуки: пыхтел, причаливая, буксир, гудел пароход, уходящий в море,
слышались громкие крики матросов. Все было интересно и ново. Азе нравилась такая
прогулка, а тут еще Мария Михайловна, зайдя за склад, где было безлюдно и тихо, отцепила
поводок и пустила Азу гулять. От этого стало необыкновенно весело, хотелось носиться
кругами, как носятся щенки. Она не стала, конечно, носиться — обычная теперь для нее
сдержанность остановила ее. Мария Михайловна, как бы угадывая настроение Азы, подняла
палочку, бросила ее: «Апорт!». Аза с азартом бегала за палкой, еще и еще… Она уже забыла
про солидность и сдержанность, носилась как угорелая, высунув язык.

Когда пришли опять на питомник, Азу не поставили, как всегда, в вольер, Мария

Михайловна   взяла   ее   с   собой   в   бытовку,   такую   комнату,   где   отдыхают   вожатые   и   куда
собакам   вход   воспрещен.   Азе   это   правило   было   отлично   известно,   она   вошла   робко,
осторожно   ко   всему   принюхиваясь.   Мария   Михайловна   сняла   шинель   и   спустила   Азу   с
поводка:

— Знакомься…
Обнюхав все в бытовке, Аза по коридорчику направилась прямо к кухне. Чудесный

запах шел с плиты, на полках лежали овощи и стояла миска с кашей, которую Мария
Михайловна оставила для Азы. От каши Аза попятилась, чтобы ее не заподозрили в
воровстве. После кухни она пошла в раздевалку. Шкафчик Марии Михайловны был открыт, и
Аза с интересом обнюхала всю ее штатскую одежду. Одежда пахла домом. Она подбежала к
Марии Михайловне, ткнулась ей в ноги, замахала хвостом: «Смотри-ка, твой запах, твои

туфли, платье — я знаю».

Мария Михайловна дала ей кусок сахару. Это случайное совпадение, но раньше хозяйка

всегда давала ей сахар, когда оставалась одна. Мария Михайловна легла спать. Аза постояла
над ней, хотела лизнуть, но, застеснявшись своей нежности, отошла и легла у двери. У двери
ей показалось одиноко, она снова подошла, легла у топчана, где спала Мария Михайловна.
Аза закрыла глаза, и ей стало хорошо и спокойно впервые за долгое время.

Это произошло на четвертый день их совместной работы. Мария Михайловна взяла Азу

в патруль. Сильный сырой ветер предвещал холодную ночь. Река вздулась. Синие тяжелые
тучи неслись по небу.

Днем охрану предупредили, что на заводе перед праздником нужно быть особенно

бдительными. Сказали также, что нужно ожидать проверок начальства.

Ходят они с Азой, слушают, ждут… Их-то уж обязательно придут проверять, как они с

Азой службу несут, ведь они обе новенькие.

Всякой собаке передается состояние человека — она настороженно поводит ушами,

ловит едва слышные звуки. Ночь для нее полна говорящих запахов. Ночью все собаки
недоверчивей, злобней. Ветер качает фонари, свет вырывает из тьмы желтые бока штабелей.
Мария Михайловна и Аза ходят, проверяют, все ли в порядке.

Вдруг ошалело залаяли собаки на блоках.
«Ага, вот она, проверка», — подумала Мария Михайловна и пошла к забору. На блоке

метался Индус. В его лае Аза услышала настоящую злобу, призыв, предупреждение.
Мускулы ее напряглись, шерсть поднялась дыбом, походка стала бесшумной. Аза не издала
ни звука. Двигалась она быстро, крадучись, иногда на миг задерживалась, чтобы втянуть в
себя воздух, уловить чужой запах. Теперь она знала, где опасность. В штабелях, притаившись
в темноте, стоял человек.

Азе мешал поводок. Она натянула его и, не доходя метра два до конца штабеля, резко

дернула в сторону, больно ударив Марию Михайловну об угол.

Человек шел на них.
— Стой, кто идет? Стой, спущу собаку… — Последние слова застряли у Марии

Михайловны в горле. Человек шел, подняв над головой обломок доски. Фонарь качнуло,
осветив на миг перекошенное злобой и страхом лицо.

Мария Михайловна вскрикнула, но Аза уже ринулась на бандита. Никогда прежде не

бросалась она с такой яростью. Этот человек посягнул на ее хозяйку, которая стала ей дорога,
и собака рвала и кусала его. Он был для нее воплощением всего зла, которое ей пришлось
пережить.

Прыгнув бандиту на спину, Аза вонзила ему зубы в плечо. Бандит покачнулся, ударил

ее о штабель и придавил спиной. Аза сорвалась вниз, вцепилась ему в руку, но он отбросил
ее ударом ноги. Бандит тоже дрался за жизнь, и ему было не до шуток. Увернувшись от
следующего удара, Аза снова схватила его за руку, вкладывая всю силу и злость в эту хватку.
Рука повисла как плеть.

— Убери собаку, — попросил бандит.
С трудом оттащив Азу, Мария Михайловна отвела бандита в проходную, где был

телефон. В проходной бандит рванулся, хотел удрать на улицу, но перепутал двери и вскочил
в маленькую смежную комнату, где отдыхала охранница. Та спросонья схватила винтовку.
Бандит завопил; он рванулся было к другой двери, но Аза не прозевала: она ухватила его чуть
пониже спины, и бандит взвыл от боли. Мария Михайловна позвонила по телефону.

Бандита отправили куда следует. Марию Михайловну премировали за отличную

службу, отметили благодарностью в приказе.

А вот у Азы после этой ночи заболел глаз. То ли она наткнулась на колючую проволоку,

сражаясь с бандитом, то ли он ее стукнул, — глаз стал покрываться белой пленкой —
бельмом. Вызвали ветеринара, та сказала, что лечение вряд ли поможет, что дело плохо, но
выписала капли на всякий случай. Лечение и правда не помогло — бельмо закрыло глаз
полностью. Ветеринар снова осмотрела Азу и на этот раз заявила, что зрение на один глаз

потеряно, собака не может работать с полной отдачей и ее следует списать, усыпить. Она
написала об этом акт.

Пока Аза болела, ее не разрешали брать на работу, и она очень скучала, сидя одна в

изоляторе. Она перестала есть и очень похудела. Мария Михайловна очень жалела Азу, но
ничего не могла поделать. После написания акта Азу снова поставили в свой вольер, и никто
больше не интересовался ею.

Тут уж Мария Михайловна вступилась за ее жизнь. Она выпросила, чтобы собаку пока

не усыпляли, и взялась за лечение сама. Теперь ей приходилось ездить в город каждый день,
чтобы засыпать Азе в больной глаз лекарство вместе с сахарной пудрой и чтобы покормить
ее.

Удивительно, что эту очень болезненную процедуру Аза разрешала делать Марии

Михайловне даже без намордника.

Вожатые не раз говорили Марии Михайловне:
— Сожрет она тебя, Марья, и потрохов не оставит.
Но Мария Михайловна не слушала никого. Целый месяц она ездила лечить Азу, а

результатов было не видно. Над ней подсмеивались, и все же она не теряла надежды.

Еще недели через две белый налет на глазу стал как будто сходить, а погодя даже

скептически настроенная ветеринар должна была признать, что Аза шла на поправку и что
рановато было списывать такую замечательную собаку.

Мария Михайловна была счастлива: снова они с Азой ходили в патруль, снова

задерживали нарушителей.

Аза произвела на свет шестерых щенят, одни из них серые, другие черные, в Индуса.

Можно надеяться, что дети унаследуют замечательные рабочие качества своих родителей.

Если вам случится побывать в том питомнике, взгляните на это «счастливое семейство».

Доги

Доги — самые большие и очень сильные собаки. Крупная голова со стоячими ушами,

которые подрезают в щенячьем возрасте. Мощная шея, огромные лапы, прямая спина и
хвост, висящий, как плетка.

Шерсть у догов короткая.
Окрас разнообразный: черный, черный с белыми пятнами на груди и лапах, мышиный

серый, рыжий, тигровый и мраморный — на белом фоне черные пятна.

Доги рано начинают чувствовать свою силу — держатся уверенно, с достоинством. Они

упрямы и с ленцой. Поэтому начинать дрессировать их лучше пораньше. Но прыгать через
барьеры не следует давать рано, так как конечности у молодых собак еще слабые и нужно
дать им окрепнуть.

Догов не следует рано начинать злобить — они и так очень внушительны. Раннее

развитие злобы вырабатывает нервозность поведения, совсем не присущую этим собакам.

Доги к окружающим относятся спокойно, к своим — ласково. Дрессируются на все

виды служб.

Норка и Гайда

Собаки, как и дети, учатся по-разному: одни ходят в школу с большим желанием,

хорошо все усваивают, радуются своим успехам; других школа угнетает, они и ленятся, и
упрямятся, а радуются только тогда, когда появляется причина пропустить урок.

Такой вот лентяйкой была Гайда. Школу она ненавидела, товарищей своих презирала.

Все ее помыслы сводились к тому, чтобы разжалобить хозяйку да поскорее улизнуть домой.
Гайдиной хозяйке, шестнадцатилетней девочке Нонне, дрессировка тоже наскучила, дело у
нее не клеилось, погода стояла холодная, дождливая, а стоять мокнуть и на ветру мерзнуть —
занятие, прямо скажу, не из приятных. Казалось бы, раз пропала охота заниматься, так и не
ходи, сиди себе дома возле теплого парового отопления, под светлой электрической
лампочкой — никто не погоняет, никто не неволит. Но на горе себе и хозяевам Гайда была
красивая и очень породистая.

Гайда — дог. За красоту и величавость все мы звали ее догиня. Она и вела себя как

вельможа. Но за это медалей на выставках не дают. Чтобы получить на выставке медаль за
красоту, служебной собаке необходимо сдать два обязательных курса дрессировки. Пришлось
девочке Нонне и догине Гайде мучиться под открытым небом, мерзнуть на холодном ветру.
Стоят, бывало, в сторонке, Гайда дрожит всем телом, Нонна ее полой своего пальто
прикрывает. До занятий ли тут, скукотина до слез.

А уж притвора Гайда ужасная. Меня, бывалого человека в этом деле, и то обманывала.
Долго я таскала ее у себя на плече, когда учила ходить по буму. Она обмякнет вся, вроде

силы ее покинули, и валится с бревна. Лапы у нее на буме не помещаются, скользят,
приходится тащить.

«Вези уж, если тебе не лень меня возить, я потерплю», — говорят ее глаза, полные

притворства и лени. И я тащу.

Я ее раз протащила, два, потом думаю — хватит. Пришлось поговорить с ней

соответствующим образом, объяснить, что я о ней думаю, и Гайда как шелковая пошла по
буму сама, и все лапы у нее поместились, и не скользила она, и не падала.

В группе Гайда отличалась своим миролюбием, драк она ни с кем не заводила. Любила

лежать в красивой позе. Любила, когда восхищались люди ее красотой. И не понимала,
конечно, зачем ее мучают, зачем заставляют прыгать.

Прыгать — это было самое главное для нее мучение.
Всем собакам поначалу ставят забор совсем низкий, сантиметров шестьдесят-

семьдесят, чтобы без труда можно было его перемахнуть. Собакам нравится прыгать, они это
дело любят. Все, но не Гайда. Догиня добровольно прыгать отказалась, а когда мы ее
заставили все-таки, она сильно захромала на заднюю лапу. Я решила, что она сильно
ушиблась, и отстала от нее на время.

В следующий раз Гайда при виде барьера потащила хозяйку к воротам — с площадки

вон. И нам вдвоем пришлось тянуть ее обратно к снаряду.

Мы сделали забор еще ниже, сняли доску. Теперь Гайда могла его просто перешагнуть,

что она и сделала после длительных уговоров, как милость. Но если мы ставили доску
обратно, Гайда ложилась на землю, и хоть ты что — хоть бей ее, хоть ругай, хоть упрашивай,

хоть все лакомства ей скорми — сожрет, но не прыгнет.

Я все-таки еще раз перетащила ее через забор силой, и опять она захромала. На этот раз

пуще прежнего. Нонна смотрела на меня с укоризной. Я терзалась от своей жестокости.
Гайда лежала в стороне оскорбленная и больная, и весь вид ее говорил, что она прощает нам,
но это уже в последний раз.

Все собаки уже брали полный полутораметровый барьер, а Гайда хромала и

поглядывала на них с откровенным презрением.

На перемене собаки разыгрались. Гайда тоже не выдержала, забыла на минутку про

забор и о том, что она хромая. Вот тут я поняла, насколько хитра эта бестия. Взяла я ее за
шкирку — и к забору: прыгай, голубушка!

Барьер Гайда наконец осилила, но во всем остальном была никудышной, самой

отсталой в группе собакой.

Мы уже отзанимались порядочно, когда в группу пришла новая собака — лайка Норка.

Норка только что перенесла тяжелую форму чумы и характером своим, видимо от болезни,
мало походила на отважную звонкоголосую сибирскую лайку. В целом мире до сих пор для
нее существовала только одна любимая хозяйка, и тихий хозяйский голос, и ласковые
хозяйские руки. Норка была маленьким, робким и, если так можно сказать о собаке, очень
застенчивым существом.

Приход новенькой в группу собаки встречают с большим любопытством. Они едва

дотерпели до перемены, и когда их всех спустили с поводков, бедная Норка не знала, куда ей
податься. Она пыталась спрятаться за хозяйку, но безуспешно. Тогда она побежала, но не
помогли ей и быстрые ноги, ведь площадка-то огорожена.

Собаки прижали Норку к забору; они трепали ее, щипали, катали по земле, а Норка

даже и не помышляла дать им отпор, — она была меньше всех и слабее всех. Она ни разу не
попадала в такой переплет и, наверно, готова уже была распроститься с жизнью.

Кстати, каждый новый в группе пес обязательно проходит через такую массовую

трепку, и чем он сильнее, а главное, смелее, тем скорее собаки оставят его в покое, примут в
свой коллектив и тем больше будут его уважать. Хозяев просят в таком случае не
вмешиваться и не заступаться. Тут дело тонкое: если хозяин за собаку заступился, значит, пес
слаб и труслив, станут его все собаки презирать и кусать при любой удобной возможности.

Норке, конечно, приходилось очень туго, но ее хозяйка не преступила собачий закон.
Больше всех ярился и лютовал огромный страшный боксер Чомбе. Его побаивались все

собаки в группе, он был задирист, чувствовал в себе силу и, казалось, закрепил за собой
право сильнейшего. Он налетел на Норку, сбил ее мощной грудью. Вздернул губы и обнажил
клыки. Зарычал на нее победным глухим рыком. И вот в эту самую минуту боксерской славе
Чомбе пришел конец.

Гайда, которая лежала в сторонке и участия в травле не принимала, вскочила вдруг и

бросилась на боксера с такой яростью, какой в ней никто и не предполагал, даже хозяйка в
самых своих тщеславных мечтах. Гайда смяла боксера Чомбе в одну секунду. Он лежал под
ней лапами кверху, ошарашенный и беспомощный. Гайда стояла над ним. Она была
великолепна, яростная догиня Гайда, огромная, сильная и бесстрашная.

Я думала, Норка воспользуется моментом, бросится наутек, но ничуть не бывало. Норка

разобралась в обстановке мгновенно и теперь ждала, чем дело кончится.

Гайда оставила поверженного, сконфуженного боксера, величественно отошла от него и

встала рядом с лайкой.

Всем стало ясно: «Кто теперь Норку тронет, будет иметь дело со мной».
С того дня желающих обидеть маленькую лайку не находилось. С того дня Гайда и

Норка стали на площадке неразлучными друзьями.

Собак учат выдержке — оставляют сидеть на месте всех в ряд. Хозяева отходят от них

метров на десять — двадцать.

На следующий день после потасовки Норка осмотрелась на выдержке и, сидя,

потихонечку, стараясь не нарушать правил (Норка была очень послушная,

дисциплинированная собака), подобралась и села рядом с Гайдой.

Гайду послали на бум, и Норка побежала с ней рядом. Она первая прошла по бревну,

хотя   ее   никто   и   не   заставлял.   И   еще   раз   прошла,   как   бы   зазывая   Гайду   последовать   ее
примеру. И через забор она прыгала вместе с Гайдой, иногда по нескольку раз, и делала это
без хвастовства, с радостью, только затем, чтобы Гайде было повеселее. И Гайда шла по
бревну,   и   прыгала   через   забор,   и   взбиралась   по   лестнице,   и   проделывала   все   это   без
понуканий,  потому что рядом с ней был ее дружок Норка,  которого она  взяла под свою
защиту.

Боксеры

Боксер — собака, резко отличающаяся от всех остальных: крепкая, приземистая,

квадратная, с круглой большой головой, тупой вздернутой мордой. Морда вся в морщинах,
губы-брыли низко опущены, глаза темные, презрительно печальные, очень напоминающие
человечьи, глядят холодно и мудро.

У боксера необычная голова — нижняя челюсть выступает вперед, поэтому прикус у

них считается правильным не такой, как у других собак — ножницеобразный, а такой,
который называется перекусом. Это когда нижние зубы выступают впереди верхних. Боксер
обладает крепкой и сильной хваткой.

Грудь очень широкая, спина прямая, весь корпус собаки — сплошные мускулы. Хвост и

уши обрезают у щенков так же, как у доберманов. Шерсть короткая и гладкая, окрас рыжий,
палевый, тигровый светлый и темный. Часто на груди и лапах встречаются белые пятна.
Бывает и белый окрас, но он встречается редко и в настоящее время бракуется на наших
выставках.

Боксеры хорошо дрессируются, но поначалу бывают несколько упрямы, как и

эрдельтерьеры.

Из-за короткой шерсти не могут широко использоваться в холодных климатических

условиях.

Боксеры сильные, очень прыгучие и ловкие, весьма задиристы и драчливы с собаками,

обладают хладнокровием и бесстрашием.

В домашних условиях спокойные и очень ласковые животные, привязчивые и терпимые

к детям.

Чара и Индиго

Чара росла доброй рыжей толстушкой. В дом приходило много людей: гости, знакомые

— и каждый старался приласкать милого толстого щенка со старушечьей мордой, сунуть ему
кусочек.

Так постепенно Чара уяснила себе, что люди все добрые, любят ее, и она отвечала им

тем же — радовалась приходу чужого человека почти так же, как и приходу своих.

С дрессировкой Чары пришлось задержаться, так как сначала собака считалась еще

маленькой, а затем многие месяцы больной, после легко перенесенной чумы, а потом тоже
все как-то недосуг было… Так начала Чара учиться только к трем годам — когда собаке уже
положено пройти два курса дрессировки: курс послушания и специальный курс.

Чара много гуляла, много ела, много спала на мягком диване. К трем годам она

расплылась и разленилась — скучно и однообразно шло время…

Так бы, вероятно, и шло все своим чередом, если бы не один забавный случай, который

открыл хозяевам глаза на то, как портили они своим воспитанием служебную собаку. Ушли
все из дома и захлопнули замок, а ключи оставили на телевизионной тумбочке, пришли
обратно — домой не попасть… Что тут делать?…

Окна квартиры выходят во двор, второй этаж, большая широкая форточка.

Договорились с рабочим, который работал во дворе — чинил канализацию, чтобы он влез в
окно и открыл дверь. Одет рабочий был в рваный старый ватник, лицо черное, забрызганное
грязью.

Любая самая захудалая дворняжка, которая увидела его, залилась бы лаем. Если она

забыла бы даже об охране дома, то залаяла бы от страха за свою шкуру. Но Чара не ведала
страха, а гость, даже влезающий в форточку, ее не смутил, а порадовал.

Она поднялась с дивана навстречу ему, чтобы достойно приветствовать!..
Рабочему забыли сказать, что в доме собака, а он не обладал Чариным хладнокровием и

чуть не вылетел обратно во двор, закричав при этом благим матом. Рабочего, как могли,
успокоили, заверили, что собака добрая — не укусит, и он полез снова. Когда вошли в
квартиру, то у него было вполне чистое лицо, тщательно вымытое Чариным языком.

Все хорошо в свое время. К трем годам, при таком воспитании, поздно уже делать из

собаки сторожа.

Чара старалась хорошо учиться, но многое ей было трудно: прыгать через барьеры при

ее-то комплекции, бегать по лестнице с ее одышкой, злиться и кусаться при ее доверчивости
к людям и доброте!..

У другого боксера — Индиго — было совсем иначе. Его принесли домой месячным

щенком. Щенок темный с тигровиной был мал, беспомощен, смотрел на всех печально и
жалобно.

Бабушка заготовила для него кость и овсянку, но оказалось, что малыш может пока что

питаться в основном молоком и манной кашей. Через несколько дней дали ему яичко прямо
со скорлупой. Щенкам положено давать толченую яичную скорлупу, костную муку и мел,
чтобы кости были крепче.

Яйцо щенку пришлось явно по вкусу — он забавно облизывался, просил еще. Индиго

знакомился с расположением квартиры: забирался во все углы, под шкафы, под кровати, но
самым интересным местом он считал кухню.

Однажды вечером щенок пропал. Все переполошились, бросились искать. Долго не

могли найти, но в конце концов обнаружили на кухне под столом в корзине с яйцами.

У каждого в семье были свои обязанности, у Индиго тоже: соблюдать чистоту и

порядок в доме, охранять дом, машину и собственного хозяина. Рос Индиго спокойным и
незлобивым, но охранять дом стал еще щенком. Учиться в школу пошел очень рано, с девяти
месяцев.

«Ты самый красивый, самый хороший на свете».

В группе с первого дня был образцом послушания и старательности. Никогда не

заводил первый драк с собаками, хотя бегал без поводка и охотно общался с ними. Но если
его задирали, дрался с ожесточением, даже если противник был вдвое крупнее и сильнее его.

У Индиго были любопытные отношения с хозяином: деловые, по-мужски сдержанные

на людях. Общались они всегда на полутонах и одним им понятной мимикой, однако отлично
ладили и понимали друг друга.

К году пес уже сдал экзамен по двум службам: курсу послушания и защитно-

караульной, а с наступлением зимы хозяин с Индиго занялись буксировкой лыжника и
ездовой службой.

Обычно зимой боксеры сильно мерзнут, плохо работают, — любители жалеют их и

держат дома.

Индиго благодаря спартанскому воспитанию отличался удивительной выносливостью,

всегда сохранял спортивную и рабочую форму, работал с охотой и большим старанием.

В Ленинграде ежегодно устраивают состязания по разным собачьим службам, а зимой

по зимним видам: буксировке и ездовой службе. В этих состязаниях участвуют все породы
служебных собак: овчарки, колли, эрдели, доги, доберманы и боксеры. Боксеров участвует
всегда мало, но Индиго, на удивление всем, два года держал первенство города и проходил
дистанцию в 5 километров за 4,5 минуты — быстрее всех собак.

Болельщиков было больше у собак, которые с места брали рывком и шли сразу,

казалось, с бешеной скоростью, но они быстро выдыхались. Индиго бежал, вроде бы, не
спеша, сохраняя ту же скорость и к финишу.

На следующую весну Индиго успешно кончил еще одну собачью службу — службу

подноса легких грузов. Он носил на спине тяжелый вьюк и бегал с ним от одного поста к
другому.

Занимался хозяин с ним и розыскной службой. Пес ходил по следу с большим

старанием.

Работая с Индиго в агитбригаде, выступали на стадионах, в домах культуры, школах.
Если вы любите смотреть по телевидению журнал «Ребятам о зверятах», то вы,

конечно, хорошо знакомы с Индиго, так как он выступал всякий раз, когда участвовали
собаки, и открывал странички этого журнала.

Сидя на стуле, с деловым видом он держал в зубах заставку.
Грудь его была увешана золотыми жетонами за работу.

Доберман-пинчер

Доберман-пинчер — собака крупная, с хорошо развитой мускулатурой, квадратная.

Голова красивых линий, с темными выразительными глазами, ноги прямые, шея сухая, спина
крепкая, прямая, живот хорошо подтянут. Уши и хвост обрезаны в щенячьем возрасте.

Собака эта очень элегантна, полна грации и изящества. Движения добермана быстрые,

порывистые и красивые. Шерсть короткая и блестящая.

Окрас у добермана наиболее характерный черный и коричневый, с резко выраженными

коричневыми подпалами. Встречается голубой окрас и изабелловый.

Доберман прекрасная рабочая собака: сильная, злобная, недоверчивая к посторонним, с

превосходным чутьем и слухом, но она нервозна, легко возбудима и поэтому особенно
требует терпеливого и спокойного обращения.

Нэра

Я имела несколько доберманов; все они были хорошими собаками. Но вот одна собака,

которую я держала прежде остальных, лет в пятнадцать-шестнадцать, запомнилась больше

других. Я была уже не новичок в собаководстве; держала овчарок, дрессировала их, не
всегда, правда, успешно, поэтому знала цену собачьих укусов. Семья моя переехала жить из
Ленинграда в Алма-Ату. Мы всегда держали собак, и мне сразу же захотелось завести себе
породистую собаку. Денег на покупку не было, но я надеялась достать в питомнике какую-
нибудь списанную по старости или болезни собаку.

Отнеслись в питомнике ко мне недоверчиво, но с любопытством — очень уж я большим

знатоком держалась. Собак для списания у них не оказалось, и я очень огорчилась.

Тогда мне показали у будки на цепи в отдалении от всех собак суку доберман-пинчера,

очень крупную и красивую. Сказали, что ее хотят пристрелить, так как ни один проводник не
хочет с ней работать, после того как она сильно искусала своего проводника и чуть не
откусила ему нос. Правда, сделала она это после того, как он, дрессируя, несправедливо
избил ее.

Я стала уговаривать отдать мне собаку. В конце концов согласились отдать ее, если я

сумею сама снять собаку с цепи. Собака была три дня не кормлена и явно терзалась
угрызениями совести.

Я стала медленно подходить к ней, попросив, чтобы меня никто не провожал, ласково

говорила, предложила ей мясо, позвала гулять. Так я и увела Нэру.

Более ласковое и преданное существо, чем Нэра, найти было трудно. Она ходила за

мной по пятам и старалась угадать все мои желания. Мы отправлялись с ней в дальние
походы в горы, и там она меня опекала, охраняла и предупреждала об опасности. Места
района озера Иссык в те годы были очень глухие, и Нэра помогала мне переходить горные
стремительные потоки, предупреждала о приближении зверя или змеи, не пускала к
обрывам.

Если встречался человек, она не бросалась на него, но близко ко мне не подпускала.

Очень не одобряла мою охоту за змеями и однажды, когда я гналась за редкой красной змеей,
бросилась и загрызла ее.

Мы жили в маленькой проходной комнате. Если все уходили из дома, то Нэру

привязывали к большой железной кровати, и она спала под нею. Как-то раз, когда все ушли
из дома, к хозяйке через окно забрались воры. Выйти они могли через нашу комнату.

Собака чувствовала чужих, и, пока они работали, собирая вещи, она тоже трудилась —

перегрызла свой поводок и села у дверей. Когда грабители хотели уйти, она кинулась на
одного, повалила его и успела укусить другого. Так, одного лежачего, а второго сидящего на
узлах, и застала их хозяйка.

К сожалению, нам опять пришлось переезжать, и мы не смогли взять с собой Нэру —

оставили ее в доме, где мы жили, но через несколько месяцев нам сообщили, что собака
очень тосковала без нас, худела и в конце концов погибла.

Среднеазиатская овчарка

Собака очень крупная, сильная, злобная, очень смелая, неприхотливая к условиям

содержания и к климату. Используется среднеазиатская овчарка в Туркмении, Казахстане,
Узбекистане, Киргизии.

Окрас у среднеазиатских овчарок бывает разнообразный: белый, серый, рыжий,

пятнистый, палевый, бурый и черный. Шерсть густая, с хорошим подшерстком.

Голова широкая, массивная, шея короткая, мускулистая, грудь широкая, спина прямая.

Уши и хвост у среднеазиатских овчарок обрезают в раннем возрасте.

Среднеазиатская овчарка хорошо используется для пастушьей и караульной служб.

Азиаты

Москва, ВДНХ, павильон собаководства. Море роскошных гладиолусов в середине, но

краям вольеры, затянутые сеткой, в которых сидят собаки по одной и по две.

Каждый вольер, как рамкой, обвит плющом.
Осень разукрасила широкие листья плюща в красные, желтые цвета всех оттенков.

Один вольер, где солнца меньше, с зеленой рамкой, другой — с ярко-красной, третий — с
желтой. За сеткой собаки различных пород: колли, доги, немецкие овчарки, пинчеры, эрдели,
боксеры, лайки, кавказские овчарки, южнорусские, среднеазиатские, ротвейлеры, черные
терьеры.

На каждом вольере дощечка, обозначающая породу, кличку, возраст собаки и ее

заслуги. Все вольеры огорожены невысоким дощатым барьером, как в зоосаду, чтобы чужие
люди не раздражали собак.

У вольера, где сидит среднеазиатская овчарка Чембар, всегда много народа. Чембар

красавец, весь вид его говорит о величии и силе. Огромный пятнистый пес лежит, скрестив
лапы, и устало смотрит. Ничто ему здесь не мило. Он здесь уже месяц и никак не может
привыкнуть к шуму, бесконечной сутолоке и заточению. Ему вспоминаются степи, палящее
солнце, прохлада гор, запахи сада. Вспоминаются ему также бои с волками, от которых его
голова и морда покрылись рубцами и шрамами. Чембар остался равнодушным к тому, что
занял на выставке первое место и люди повесили ему на шею большую золотую медаль.

Потом Чембара увезли в Ленинград, стали держать на квартире. От него очень хотели

получить потомство, но он был уже далеко не молодой собакой, и ему было не до любви. Так
прошло несколько лет.

В питомнике, где я работала, было две среднеазиатские овчарки; белые, с тремя

черными точками глаз и носа, они напоминали белых медведей. Эти собаки были общими
любимцами. Я раньше не имела дела с азиатами, поэтому горячо взялась за их дрессировку.
Аргон и Айна были братом и сестрой, от всех собак держались отдельно, дружбы ни с кем не
заводили, но и в драку тоже не лезли. Собаки их побаивались, чувствуя силу.

Предназначались Аргон и Айна для караульной службы. От караульных собак много

дисциплины не требуется, нужно уметь ходить рядом у ноги на поводке, подходить на зов,
знать запрещающую команду «фу», вот и все. Чем злей собака, чем неугомоннее, тем лучше
несет она службу.

Мне же очень хотелось попробовать отдрессировать азиатов, как овчарок, курсу

послушания, а затем патрульной службе. Мне-то хотелось, но вот Аргону с Айной учеба
была не по вкусу: они не хотели ходить по буму, лазать по лестнице, прыгать. Пришлось их
таскать по снарядам втроем, и за полчаса такой работы люди были еле живы, а собаки —
полны сил. Они не упрямились, не огрызались, а просто становились как кули с картошкой,
которые можно бросать куда угодно и сколько угодно. Дело не двигалось очень долго, когда
же все потеряли надежду чего-нибудь добиться от них, в один из дней вдруг собаки

неожиданно стали ходить по буму, прыгать, лазать по лестнице, и все это легко, без особых
усилий.

С приемами послушания было скверно: уставится на меня пара темных невинных глаз,

и все тут. «Не понимаю, чего ты от меня хочешь?»

И так без конца…
Очень долго я учила собак приему «место» — водила, водила сама на место — все не

могут запомнить. Я была терпелива; что поделаешь, если наука не дается сразу!

Но вот однажды я убирала во дворе снег, Айна с Аргоном бегали, играли, потом Айна

скрылась куда-то и вернулась с костью в зубах. Старая, уже обглоданная мостолыга, которую
ей есть не хотелось, но бросать свой трофей было жалко. Айна улучила момент, когда Аргон
не смотрел на нее, и зарыла кость в снег. Аргон снова звал Айну бегать, играть, но Айне было
не до игры: вдруг он догадается, где кость зарыта. Так и есть — пошел на то место, где лежит
кость. Она подбежала к нему, грозно оскалившись, но тот, ничего не поняв, подошел еще
ближе к кости «Ах так, на мою добычу польстился? Ну я ж тебе задам!..»

И такая завязалась драка, что не было и надежды разнять их мне одной.
Я бросала в собак снегом, тузила их, кричала и неожиданно крикнула: «Вы что делаете?

Марш на место!..»

Собаки перестали драться и мигом очутились каждая в своем вольере. Я застыла от

удивления. Сколько же времени хитрецы водили меня за нос!..

Собаки удивительно быстро и хорошо распознают наше настроение. Так и тут: я опять

принялась за уборку, а собаки, поняв, что я перестала сердиться, вышли из своих укрытий и
стали меня обхаживать, чтобы снова наладить отношения. Наконец Айна, как более хитрая,
первая подобралась ко мне и ткнулась мордой под локоть: «Пора бы уж и помириться, что
ли?…»

Как только я приласкала ее, подошел с повинной Аргон. После этого случая я с новым

рвением взялась за дрессировку, но в конце концов все же оставила Аргона и Айну в покое.

Со временем они стали хорошими караульными собаками. От моей дрессировки

осталось идеальное хождение рядом, за что меня не уставали благодарить вожатые, и
прыгучесть, которая приводила в трепет всех, кто приближался к забору склада.

Была в питомнике еще одна среднеазиатская овчарка — Бирма. Если Аргон и Айна

были красавцами и, несмотря на свою нерадивость к учебе, были обаятельны, то Бирма была
уродлива: большая, толстая, нескладная. На темно-сером мехе темная тигровина, голова с
необрезанными висячими ушами, с огромной шишкой между ушей. Из-за этой шишки вся
голова и морда были в морщинах. Необрезанный хвост несуразно загибался кверху. Но все-
таки не все было уродливо в этой собаке: у Бирмы были прекрасные глаза — добрые, умные
и несчастные.

Бирма попала к нам из института, где над ней производили какие-то опыты. После

института у нас в питомнике Бирме очень нравилось.

Но так уж повелось, что вожатые не замечали тихую, неприхотливую собаку. Они

забывали ее приласкать, забывали выпустить лишний раз во двор погулять. Когда вели Бирму
на пост, то вечно ругали за медлительность. Водили на работу ее в паре с овчаркой Индусом,
который тащил на всех парах вперед, а Бирма всегда отставала. На посту Бирма
преображалась: она с яростью носилась по блоку взад и вперед, наводя ужас своим лаем.

Как-то в воскресенье, когда кругом никого не было, я вела Бирму на пост и решила

спустить ее с поводка. Ласковое обращение и свобода так подняли Бирме настроение, что
она, схватив какой-то клок бумаги, начала описывать круги вокруг меня, потом грудью сбила
растерявшегося Индуса, облизала, подпрыгнув, мне лицо, носилась за своим хвостом —
одним словом, была как безумная. Я никогда не подозревала в ней столько скрытой радости.
Мне стало стыдно, что все мы вечно обделяли ее.

Было Бирме уже около пяти лет. Мы решили привести ей красавца Чембара. Они бегали

свободно на нашей площадке несколько дней, потом Чембара увезли домой, а Бирмочка стала
ждать детей. Через два месяца родилось восемь щенков разной масти.

За несколько дней до появления на свет щенков вожатый перепутал вольеры и впустил

в вольер к Бирме очень драчливую немецкую овчарку. Та набросилась на Бирму, сильно
прокусила ей шею, но Бирма стерпела и, заботясь о потомстве, не приняла боя.

Мы страшно все напугались, но, к счастью, все обошлось благополучно — щенки

родились живые и здоровые. Бирма была на редкость нежной и заботливой матерью. Было
холодно, щенят поместили в теплый изолятор, огородив часть его маленьким заборчиком,
чтобы не придавить и не стукнуть дверью.

Теперь Бирма была в центре внимания: каждый старался ее угостить, приласкать, а она

лежала счастливая и без конца облизывала щенков.

Щенкам в первые же дни обрезали уши и хвостики. Без хвоста и ушей собаки этой

породы красивее, но в Азии делается это не для красоты, а для того, чтобы в драке с волками
было меньше уязвимых мест.

Щенки росли и толстели с каждым днем. Они напоминали барсучат и были

очаровательными. Я очень много времени проводила возле них — смотрела, как они играют.
Но на семнадцатый день я вошла в изолятор и увидела, что один темный щенок у двери. Я
решила, что его неизвестно зачем перенесла мама Бирма, но на другой день опять тот же
щенок у двери. Я просидела тихо два часа и увидела, как ему удается перелезть заборчик.
Оказалось, что» шустрый и смышленый малыш забирался в угол, упирался задними лапками
в плинтус, а передними зацеплялся за край заборчика и ждал, когда его тело перевесится на
другую сторону. Обратно его перетаскивала в зубах мама Бирма. Мне очень приглянулся
любознательный щенок, и я взяла над ним шефство. Остальные щенки стали тоже перелезать
через заборчик только дней через пять. Акбар, как я стала называть этого щенка, в честь
своей погибшей собаки, стремился и дальше познавать мир, стремился выбраться за дверь на
улицу. Вскоре мы утеплили две будки и перевели все семейство в открытый вольер во двор.
Подошел срок и маму Бирму отнять от них. Бирма очень скучала без детей. Ей все казалось,
что дети голодные, что их забыли покормить. И вот как-то в первые дни разлуки ей удалось
выскочить со двора, где она гуляла после завтрака, и проникнуть к детям. Бирма деловито и
быстро расчистила носом место — площадку, взяла и отрыгнула весь свой завтрак детям. Я
слышала, что так иногда делают волчицы, но у собак я видела такое впервые.

Скоро мы щенков отдали на другие заводы, а себе оставили троих: Акбара, Алаша и

Альфу.

Помня свои неудачные попытки дрессировать азиатов курсу послушания, я занималась

воспитанием Акбара с самого раннего детства. Очень много мне помог в этом деле
замечательный пес Дунайка.

Когда Акбару минуло год с небольшим, Дунайка погиб, и Акбару пришлось занять его

место.

Акбар вырос огромным псом темной масти, с белой грудью и белыми лапами. Могучая

голова с умным внимательным взглядом то ласковых и добрых, то свирепых и недоверчивых
глаз. Акбар был очень ловким, подвижным и невозмутимым. Он мгновенно реагировал на
любую мою команду или жест. Акбар был «прыгучий», брал барьер высотой до 2,5 метра и
легко преодолевал любые другие препятствия, хорошо ползал, ходил без поводка рядом,
охранял вещи.

Щенком он был своевольным и упрямым, но работать с ним было большою радостью.
В питомнике было много собак-, но так уж завелось, что всегда был какой-то общий

любимец: раньше это была овчарка Дина, мать Дуная, потом сам Дунай, а теперь, после
гибели Дуная, любимцем стал Акбар. Он хорошо знал это и широко пользовался своими
правами.

Он был очень ласковым к своим, но к чужим относился недоверчиво и злобно.
Я брала его на лекции по собаководству, где обучают вожатых, чтобы показать им

среднеазиатскую овчарку и продемонстрировать, что она умеет делать. Очень всем
нравилось, когда я укладывала Акбара у дверей; он тихо лежал и дремал, но стоило только
сказать «охраняй», как пес глаз не спускал с дверей, и ни один человек не мог ни войти ни

Юный дрессировщик. Всё о собаках (Л. Острецова) - часть 2