содержание   ..  10  11  12  13   ..

О науке. Том I (В.И. Вернадский) - часть 12

Ибо научная творческая работа есть одна из главных, все растущих в своем значении форм общественной деятельности. Это зависит не только от того, что наука в своем проявлении есть социальное явление, но и от того, что реальное значение научной мысли неуклонно растет. Уже XIX век был веком знания, точного знания, положившего начало материальной культуре нового человечества. Я говорю нового, ибо именно наука через технику спаяла в единое целое все человеческое население планеты и к нашему столетию поставила все вопросы жизни

в планетном, как говорят, мировом аспекте. Реально только благодаря ей можно говорить о мировом хозяйстве, мировой науке, мировой политике... Будущее научной работы как общественной работы вскроется ближайшему поколению в еще небывалом размахе. Это сознание глубоко владело и руководило поколением ученых, к которому принадлежал Алексей Петрович. В тех пределах проявления научной творческой мысли как общественной работы, которая получила социальное признание, интересы Алексея Петровича направлялись по двум руслам, из которых одно резко и, в общем, для русского профессора его времени необычайно сильно преобладало. С одной стороны, Алексей Петрович всегда имел в виду прикладные интересы геологии. Хотя, отдаваясь всецело научной работе и преподаванию, он не занимался экономически выгодными частными поручениями, связанными с изучением ископаемых богатств, но никогда не отказывался от консультации правительственных, общественных, городских и земских учреждений. В частности, он много работал над оползнями, поставив их исследование как интересную и важную геологическую проблему.

С другой стороны, гораздо глубже и больше в общественной стороне научной работы его захватывали вопросы педагогики. Алексей Петрович начал свою жизнь учителем в Твери, в одном из крупных учебных заведений, оставивших заметный след в общем скудном школьном творчестве того времени. Это была школа Тверского земства, основанная Максимовичем и сохранившая его имя, имевшая целью приготовление учителей земских школ. Здесь Алексей Петрович попал в идейную среду педагогов, искавших новых путей, и это наложило навсегда печать на его личность. Он никогда не отходил от этих вопросов и являлся одним из немногих энергичных и ярких сторонников идеи педагогических факультетов в университетах и подготовки в университетах учителей средней и народной школы, считая это дело одной из основных целей университетского преподавания. Здесь он являлся во многом новатором и оригинальным идейным борцом, и его статьи и официальные записки по этому поводу (1904-1918) заслуживают серьезного внимания (7). Однако при всем глубоком интересе к педагогическим вопросам и сознании важности этой струи мысли в строении университета основное положение о примате в высшей школе научной исследовательской работы оставалось для Алексея Петровича незыблемым. Позволю себе остановиться на одном личном воспоминании, с этим вопросом связанным.

Когда - скоро будет 40 лет назад - я впервые начал читать курс кристаллографии и минералогии, я не сразу мог взять правильную установку курса, так как столкнулся с резким противоречием между состоянием знаний, как оно мне рисовалось, и официальными программами и установившейся рутиной преподавания. Я, тогда молодой приват-доцент, решил вести дело, не считаясь ни с тем, ни с другим. Резко отделил, кажется со второго семестра, кристаллографию от минералогии и стал вести минералогию как химическую дисциплину, связанную с "историей" минералов, а кристаллографию как физическую дисциплину, основанную всецело на учении о симметрии. И то и другое было тогда новшеством, причем особенно резкое изменение было проведено в кристаллографии. В это время учение о симметрии было положено в основу изложения этой науки в высших школах лишь в одном-двух местах за границей, откуда я

только что вернулся (у нас так преподавал лишь Е.С. Федоров в Горном институте). Такова была постановка в Париже, однако не в университете, а в Ecole des mines, где читал лекции Маллар. В Мюнхене П. Грот, вполне и очень глубоко сознававший значение

симметрии, вводил это учение в преподавание осторожно и медленно и ввел окончательно уже после Москвы.

В связи с этим мне пришлось столкнуться с окружающими, иметь разговоры с членами факультета, крупными учеными - по минералогии с К.А. Тимирязевым и В.В. Марковниковым, а по кристаллографии с Алексеем Петровичем. Переговоры кончились для меня вполне благополучно, и факультет сразу стал неизменно меня поддерживать. Сначала Алексей Петрович, думая, что я, молодой ученый, увлекаюсь научными новшествами в ущерб преподаванию, указывал, что новое изложение кристаллографии более трудно и потому с педагогической точки зрения нежелательно. В это время на русском языке существовал превосходный изящный курс кристаллографии акад.Н.И. Кокшарова, названный им минералогией, пользовавшийся большой популярностью, и идти старым путем было легко (8). Но, когда Алексей Петрович увидел, что дело идет о введении в преподавание нового огромной важности достижения, до тех пор еще не пробившегося в высшую школу, все его педагогические опасения рассеялись как дым. Высота научного уровня в преподавании была для него решающей.

5

Первоклассный знаток и творец идей в понимании новейших стадий земной истории, в эпохах третичной и четвертичной, открытием дислокации Самарской луки положивший начало новому, правильному представлению о геологическом строении огромной страны, введший новое явление - делювий в научное сознание, глубокий палеонтолог с новыми идеями, Алексей Петрович являлся бесспорным и крупным специалистом, вождем в научной работе, тем, что хорошо выражается французским понятием Matre (мастер), - тем понятием, корни которого глубоко лежат в традициях науки и высшей школы. Это был геолог исключительной эрудиции и работоспособности, и, что встречается редко, он был в то же время одним из немногих исследователей в области истории геологии на фоне общей истории естествознания. Его исторические статьи заслуживают переиздания. Последней его печатной работой была статья о Р. Гуке, внесшая много важного и нового в крайне недостаточно изученную биографию этого замечательного ученого XVII в. и в историю идеи эволюции (9).

Алексей Петрович был третьим профессором геологии Московского университета. Оба его предшественника, Григорий Ефимович Щуровский и Владимир Онуфриевич Ковалевский, были крупными личностями, оставившими свой след, а Ковалевский - и очень глубокий - в науке. Но Ковалевский пробыл [профессором] очень недолго, в трагический момент своей жизни, и бесследно промелькнул в Московском университете. Недавно в книге А.А. Борисяка освещена трагедия его московского пребывания (10).

Щуровский и Павлов являются создателями геологической мысли и работы в Московском университете. Совместно они занимали кафедру геологии в университете в течение почти ста лет, точнее, 94

года - редкий в истории пример последовательного творчества. Алексей Петрович учился у Г.Е.Щуровского и им был оставлен при университете, был у него ассистентом. Трагическая кончина В.О.Ковалевского открыла перед ним путь к кафедре, о чем он не думал и тогда не готовился, только что перед этим вернувшись из Твери в университет (11).

Г.Е.Щуровский - крупная личность; он обладал широким образованием и оставил след и в Московском университете, и в русской науке. Это был образованный геолог, но он не вносил новых идей и не был исследователем, каким стал Алексей Петрович.

Щуровский - медик по образованию, он начал свое преподавание, перейдя от занятий зоологией, еще в героическую пору создания геологии, называвшейся тогда геогнозией. Он все время стремился стоять на высоте научного знания, но в последние годы отошел от исследовательской работы; его научные труды были сосредоточены в период 1846-1860 гг. Умер он на 82-м году жизни (12).

Московскую школу геологов создал Алексей Петрович; ему приходилось создавать ее вновь, после долгого перерыва геологического научного творчества в Московском университете. Но все же можно утверждать, что в основных чертах он явился продолжателем работы Щуровского, возобновив ее с небывалым раньше в Москве блеском и глубиной творчества. Ибо Г.Е.Щуровский в 1835 г. определенно поставил геогнозию в Московском университете на правильный путь - [путь] примата исследовательской работы, точного изучения и установления фактов, работы в поле, широкого личного знакомства с природой, с геологическими явлениями на месте, что было достижением высокого научного уровня для того времени.

Щуровский твердо держался этого пути, пока был в силах работать в поле. Он посетил Урал, Алтай, вулканы Европы, Среднюю Россию, Кавказ и западноевропейские классические места геологии. Он понял гениальность Ковалевского и... выбрал Павлова.

Диапазон работы Алексея Петровича был шире и глубже, научная мощность его больше, но он все же только продолжал путь, указанный Щуровским. И это было неизбежно, ибо это был традиционный путь, каким создавалась высшая школа, и Московский университет в частности. Ибо высшая школа есть высшая школа только до тех пор, пока она является очагом самостоятельной научной работы; студент становится студентом и доходит до высшего образования только тогда, когда он реально подойдет, в доступных ему рамках, к научному исследованию. Это сознавали и так работали Щуровский и Павлов. Идя этим путем, Алексей Петрович создал ту московскую школу геологов, которую он после себя оставил русской земле.

Он всю жизнь оставался в рамках старых традиций Московского университета и всей своей жизнью продолжал традицию, сейчас имеющую 175-летнюю давность, - традицию научной исследовательской работы как основы высшего образования, а в области естествознания - традицию не книжной работы, а непосредственного проникновения в природу точным научным опытом и наблюдением.

Таким жизненным путем Алексей Петрович прошел свою жизнь в первых рядах научных работников человечества, оказывая влияние на

науку далеко за пределами своего города и своего народа.

1930

Павлов Алексей Петрович (1854-1929) - геолог и палеонтолог, академик Петербургской АН (1916; чл.-корр. - 1905), профессор Московского университета (1886-1929), друг В.И.Вернадского. Из работ, посвященных жизни и творчеству А.П.Павлова, см.: В.А.Варсанофьева Алексей Петрович Павлов и его роль в развитии геологии. М., 1947. (В Архиве РАН хранятся дополняющие и уточняющие заметки В.И.Вернадского на рукопись этого труда); А.Н.Мазарович Алексей Петрович Павлов. 1854-1929. М., 1948.

2 марта 1930 года В.И.Вернадский выступил на заседании Академии наук СССР с речью, посвященной памяти А.П. Павлова. В то время для печати речь не предназначалась. В январе 1940 г. В.И.Вернадский передал текст своего выступления в "Бюллетень Московского общества испытателей природы". Содержание речи было оставлено автором без изменений, за исключением одного примечания и незначительной правки. Но при этом В.И.Вернадский добавил к основному тексту нечто вроде послесловия. Однако статья в "Бюллетене МОИП" опубликована не была. В 1974 г. подлинник речи Вернадского был передан академиком А.Л. Яншиным, президентом Московского общества испытателей природы, в Кабинет- музей В.И. Вернадского Института геохимии и аналитической химии им. В.И. Вернадского АН СССР, где и хранится в настоящее время. Впервые речь 1930 г., с послесловием и правкой 1940 г., опубликована в кн.: Вернадский В.И. Труды по истории науки в России. М., 1988. Здесь воспроизводится по тексту "Трудов..." (без послесловия 1940 года).

1. Павлова Мария Васильевна (1854-1938) - палеонтолог, почетный член АН СССР (1930; чл.-корр. - 1925), академик АН УССР (1921), профессор Московского университета (1919-1930), жена А.П. Павлова.

2. В Московском университете В.И.Вернадский проработал с 1890 по 1911 гг. Об этом чрезвычайно плодотворном периоде его жизни и творчества см.: И.И.Мочалов. Владимир Иванович Вернадский. 1863-1945. М., 1982, с. 93- 191; Геннадий Аксенов. Вернадский. М., 1994, с. 81-174.

3. Высочайшим Указом от 27 августа 1905 г. университетам предоставлялась автономия. В частности, советы университетов получали право избирать ректоров, а факультетские собрания - деканов факультетов и секретарей с последующим утверждением избранных Министерством народного просвещения.

4. Преподавание геологии и минералогии в Московском университете в то время вела одна кафедра, что в методическом отношении представляло определенные неудобства (см.: История Московского университета. М., 1955, т. I, с. 381).

5. Очевидно, имеется в виду труд А.П.Павлова "Геологическая история европейских земель и морей в связи с историей ископаемого человека", изданный посмертно в 1936 г. Из позднейших изданий сочинений А.П.Павлова см.: А.П.Павлов. Избр.соч. т.I. Вулканы, землетрясения, моря, реки; т.II. Статьи по геоморфологии, по вопросам генезиса материковых образований и по прикладной геологии. М., 1948, 1951; его же. Сравнительная стратиграфия бореальского мезозоя Европы. М., 1965; его же.

   Стратиграфия оксфорд-кимериджа, аммониты и ауцеллы юры и нижнего мела России. М., 1966.

6. Павлов скончался в Бад-Тёльце (Германия) 9 сентября 1929 г. Похоронен в Москве.

7. См.: А.П.Павлов. Избранные педагогические труды. М., 1959; см. также: Б.Е.Райков. Педагогические взгляды Алексея Петровича Павлова. - Там же, с. 3-20.

8. См.: Н.И.Кокшаров. Лекции по минералогии. СПб., 1863.

9. См: А.П.Павлов. Роберт Гук, забытый эволюционист XVII века. - Естествознание в школе, 1929, № 2. Из других историко-научных сочинений А.П.Павлова см., например: А.П.Павлов. Полвека в истории науки об ископаемых организмах. М., 1897; его же. Ломоносов как геолог. М., 1912; его же. Значение Ломоносова в истории почвоведения. - Почвоведение, 1912,

   № 4; его же. Очерк истории геологических знаний. М., 1921.

10. См.: А.А.Борисяк. В.О.Ковалевский, его жизнь и научные труды. - Труды

    Комиссии по истории знаний. Л., 1928, вып. 5, с. 54-67.

11. Подробное об этом периоде жизни А.П.Павлова см.: В.А.Варсанофьева. Указ. соч., с. 25-54.

12. О жизни и творчестве Г.Е. Щуровского см.: Б.Е.Райков. Григорий Ефимович Щуровский, ученый-натуралист и просветитель. М., Л.; 1965.

    
    

    

    
    

    МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ О ГЁТЕ КАК НАТУРАЛИСТЕ

    
    

    

    1. И.В. Гёте (1749-1832)[1] не только был великим писателем немецкого народа. Он был первым немцем-писателем, значение и влияние которого охватили весь мир, перешли за пределы культуры немецкого народа, стали общим достоянием человечества.

       
       

       В этом отношении немцы далеко отстали - на несколько столетий - от английской литературы и литературы романских народов: итальянцев, французов, испанцев. Если А.С. Пушкин (1799-1837) и А. Мицкевич (1798-1855), младшие современники Гёте, войдут в мировую литературу, как ему равные, как это, по-видимому, происходит на наших глазах для Пушкина, то мы имеем любопытное историческое явление в истории культуры - проявление максимального художественного гения почти одновременно в немецком народе и в народах славянских. Мало вероятно, что будущее понимание истории изменит это представление. Для Гёте происходило то, что сейчас происходит с Пушкиным, о мировом значении которого едва подозревали современники и ближайшие к нему поколения. В немецкой культурной среде за сто лет после Гёте не явилось поэтов и писателей, по мировому влиянию и мировому захвату равных Л.

       Толстому или Ф. Достоевскому. Гёте стоит и сейчас один среди

       немцев, чего не сознавал немецкий народ при его смерти и что он начал понимать много десятилетий позже.

       
       

    2. Гёте является вместе с тем в мировой литературе редким случаем одновременно великого поэта и крупного натуралиста. Ученые, натуралисты в том числе, часто бывали и художниками в широком понимании этого слова, но исключительно редко мировые художественные деятели нераздельно со своим художественным творчеством охвачены были и научным творчеством, изучением природы. Только три имени выступают, мне кажется, в этом аспекте, как явления одного порядка в мировой литературе: Платон (427-347 до н.э.) - философ, создатель художественного диалога и математики, в истории которой он сыграл крупную роль; Леонардо да Винчи (1452- 1519) и Гёте.

       
       

       Для Гёте чувство и понимание природы в их художественном выражении и в их научном искании были одинаково делом жизни, были неразделимы.

       
       

       

       Для них всех - для Гёте очень ярко - область художественного творчества не отделялась от творчества научного. Научный и художественный охваты были у них совместны и одновременны[2].

       Для Гёте научный труд буквально охватывал всю его жизнь. Для него научная работа натуралиста в течение почти всей его жизни и до самой смерти была жизненным ежедневным делом, связанным с огромной затратой сил, мысли и знергии. Он так же, как и в художественном творчестве, в ней находит выражение смысла жизни.

       
       

       Подобно указанным выше великим прообразам в прошлом, Гёте сохранил поразительную силу ума, жизненную энергию и жажду знания до глубокой старости. Смерть прервала его духовную жизнь в ее разгаре. Это был человек, до последних дней стремившийся понять и охватить окружающее - природу прежде всего, - добивавшийся этого с исключительной глубиной и силой. Он оставил при этом в дневных записях, редко в других случаях доступные, следы своей духовной личности.

       
       

       Еще одна черта личности Гёте должна быть учтена. Гёте в течение всей своей долгой жизни с молодости вел дневники и записи, а к концу жизни в автобиографии своего детства и расцвета молодости восстановил для себя (в старости) свое прошлое в единое целое. Всю жизнь он стремился, как мы увидим, к ежедневной научной и художественной работе, к пониманию их положения в жизни, к их синтезу (1). Не теряя никогда времени, он работал в течение почти трех четвертей столетия с поразительной и неослабевающей силой труда, воли, сознания над создаваемой им себе загадкой жизни и окружающей его природы.

       
       

       

       В предсмертные годы, сознавая неизбежный уход, он подводил итоги своей жизни. Сохранились записи близких его друзей, когда ему было больше 76 лет: И. Эккермана, Ф. Соре и Ф. фон Мюллера (1825- 1832). Две яркие черты выступают в разговорах с Гёте, сохранившихся в систематических записях этих лиц. С одной стороны, резкое значение для Гёте его личности, его индивидуальности, одного порядка со значением реальности, в космосе всего человечества[3], с другой стороны, поставив себе вопрос: "что такое Гёте? (Was ist Goethe?)", он ответил на него, что "это проявление - синтез бесчисленных тысяч идей, знаний, впечатлений, пойманных и схваченных искавшей их личностью Гёте в его долгой жизни. Воплощение их есть "Гёте", как он жил. Я собирал все, что проходило перед моими глазами и ушами, моими чувствами. Для моих сочинений (Werken) тысячи отдельных существ внесли свое, дураки и мудрецы, умные люди и глупые головы, дети, мужи и старцы, - все они пришли и принесли свои мысли, свои достижения (Knen), свои испытания, свою жизнь, свое бытие. Так я пожинал часто то, что сеял другой, работа моей жизни есть сознание

       

       коллектива и это творение носит имя Гёте"[4].

       
       

       Для Гёте мы теряемся в избытке материала для суждения, а для Платона и Леонардо да Винчи с трудом восстанавливаем картины их творчества и жизни по остаткам, уцелевшим от времени. Для равных с ним по калибру величайших художников-ученых: Платона, Леонардо да Винчи мы не имеем тех материалов для их понимания, какие мы имеем сейчас для Гёте, нам хронологически близкого: огромного материала его произведений, записей его мыслей и разговоров,

       

       воспоминаний современников, остатков его быта, жизни, круга близких ему людей[5].

       
       

    3. Понятно поэтому, что в собрание сочинений Гёте неизбежно

       входят его научные произведения.

       
       

       Из них надо сейчас же отметить одно, которому он придавал огромное значение. Резко отрицательное отношение к нему подавляющего большинства ученых того времени (по существу правильное) было одним из тяжелых для него трагических переживаний, наложивших глубокую печать на всю его духовную личность. Это - работа многих лет его жизни - "К учению о цвете" (красочности - Farbenlehre); историческая его часть имеет значение и в настоящее время, потому что в ней на фоне учения о цветности, которое Гёте ставил в основу понимания природы, Гёте дал яркий, самостоятельно проработанный для своего времени во многом новый очерк истории развития научного представления о природе. Поэтому эта часть научного труда Гёте, в основе ошибочного, не потеряла своего значения (2). Ибо каждое поколение должно вновь самостоятельно пересматривать прошлое научного знания, так как благодаря ходу жизни и научной мысли, в нем постоянно и на каждом шагу выдвигается им раньше не понятое и не замеченное предыдущими поколениями. Многое становится ясным и понятным лишь потомкам, иногда отдаленным. Я не говорю о новых находках и открытиях, неизвестных современникам, но о том фактическом основном материале истории науки - сочинениях, мыслях, фактах, которые в глазах потомков неизбежно получают иное освещение благодаря общему прогрессу науки и жизни, чем это представлялось, скажем, Гёте. Мы через сто лет видим в его изложении то, что в нем было, но чего не могли видеть современники его, читавшие его

       

       исторический очерк. Они искали в сочинениях своих современников не то, что можем искать мы[6].

       
       

       В этом трактате, написанном 131 год тому назад, современный мыслящий человек может найти для себя неожиданное и важное, о чем не думал писавший тогда Гёте.

       
       

    4. В работах, включенных Гёте в его "К учению о цвете", мы теперь можем искать корни коренного перелома науки нашего времени

Обращают внимание на научные гипотезы, научные и научно- философские теории - эти преходящие построения науки. Настоящим, основным ядром научного знания являются не они, а "научный аппарат"[10], в котором растворилась, но не пропала научная жизненная работа натуралиста Гёте.

Этот "научный аппарат", все растущий, есть самая характерная черта современной науки, он создан в подавляющей своей части в ХVII-ХХ вв. и растет ежеминутно с поразительной быстротой, быстротой все увеличивающейся. Миллиарды, больше, может быть, трильоны или квадрильоны точных данных в него уже входят. Он охвачен системой, подвижен и практически удобен для пользования.

Сюда вошла и работа Гёте, бедная числами и обезличенная. Она вошла туда, где включено все, что уцелело из прошлых веков на протяжении восьми и больше тысячелетий.

1. Но классики - классические произведения отдельных личностей естествознания и математических наук - индивидуальные и яркие проявления научной мысли - остаются нетронутыми на фоне этого научного аппарата, как индивидуальные научные факты. Они переходят из поколения в поколение.

   
   

   Мы можем среди них различать три типа научных произведений, равных по своему значению и разных по своему характеру.

   
   

   Это, во-первых, произведения натуралистов-мыслителей, расширивших рамки научного понимания природы, введших новые методы исследования или мастерски обработавших отдельные проблемы математики и естествознания, как Пастер, Фарадей, Спалланцани, Трамбле и др. в области опыта; Бетс, Реомюр, Сваммердам, Левенгук и множество других - в области наблюдения.

   
   

   

   Во-вторых, произведения натуралистов-летописцев, давших точные, частью художественные описания и картины стран, природы ими виденных частей биосферы их времени, всегда меняющихся, уже сейчас не существующих[11]. Биосфера имеет свою историю, как имеет свою историю в ней живущее человечество.

   
   

   В-третьих, произведения натуралистов, избравших поэтическую форму для изложения своего понимания природы и ее явлений.

   

   Блестящим примером такой формы художественно-научного творчества является Лукреций[12] (99(95)-55(51) до н.э.), больше философ, чем ученый, живущий в эпоху, когда наука только что отделялась от философии (сейчас, мы видим, временно). Эта форма художественного, научного творчества всегда связана с философской интуицией. Она и сейчас имеет своих представителей, но стоит в стороне от основного научного творчества в естествознании и редко обращает на себя внимание научных работников. Ученый является

   здесь иногда больше художником, чем исследователем.

   
   

   В первом случае мы имеем настоящие классические произведения -

   классиков естествознания и математики, возможность ознакомления

   с которыми в подлинниках или в переводах имеет первостепенное значение для культуры каждой страны. Они составляют культурное богатство человечества и сохраняют свое значение почти так же, как классики художественной литературы, навсегда. Только круг их читателей менее широк, более определенный.

   
   

   Для их понимания надо иметь комментарий. Понятия и слова в науке имеют свою историю, свою живую длительность и без учета их изменения во времени они будут непонятны потомкам-читателям тем больше, чем они древнее. Такими классиками являются произведения многих тысяч лиц, начиная от Аристотеля или Архимеда, Коперника или Галилея и других, до наших современников - Д.И. Менделеева или И.П. Павлова.

   
   

   Знакомство с ними в подлиннике или в хорошем переводе является мощным орудием высшего образования, умственной культуры народа. В нашей стране это сознание только входит в жизнь.

   
   

   Необходим сейчас дальнейший шаг - внедрение чтения классиков естествознания в высшую школу, ибо в этих трудах, которые являются первым оригинальным выражением величайших научных достижений человечества, руководящих, бессмертных, основных понятий научного миропонимания, всякое новое поколение находит новое, не понятое современниками, находит намеки и указания путей будущего. Мне кажется, что сих пор только в математике чтение классиков у нас получило то значение в высшем образовании народа, которое должно быть уделом всей классической научной литературы. Эти труды не должны забываться, должны перечитываться от поколения в поколение, прежде всего молодежью, научное понимание которой слагается в студенческие годы.

   
   

   Но естественнонаучные труды Гёте не могут считаться классическими в этом смысле. Больше того, они в некоторых основных чертах были ошибочными, неприемлемыми, как это имело место и для учения о цветности, даже в то время, когда они создавались. Гёте - не классик естествознания в этом смысле.

   
   

2. Сочинения Гёте не принадлежат по существу и к другой группе совсем нестареющих классиков естествознания, индивидуальных произведений непреходящего характера - документов прошлой, описанной естествоиспытателем и с тех пор исчезнувшей природы (биосферы). Ибо исторически, с ходом времени, меняется не только человек, но и биосфера, в которой он живет (8). Записи путешественников-натуралистов, наблюдавших природу годами в одной какой-нибудь местности, натуралистов-охотников и фотографов и т.д. являются научными историческими документами первостепенной важности того, что было и чего уже нет.

   
   

   Каждый гражданин нашей страны должен был бы по существу иметь возможность знать картину ее прошлого в подлинных записях современников-натуралистов. Для нашей страны мы имеем записи за 200 лет, местами задолго больше.

    

    

    

    

    

    

    

   содержание   ..  10  11  12  13   ..