Сатира Воейкова "Дом сумасшедших"

Сатира Воейкова "Дом сумасшедших" - часть 8

Роль Дмитриева в литературном процессе 1810-х гг.

еще мало изучена. Между тем, когда Карамзин сделался

историографом и демонстративно отошел от животрепещущей

литературной жизни, карамзинисты остались без автори-

тетного лидера, который своим общественным и культурным

весом был бы сопоставим с Державиным и Шишковым. В

1810-е гг. Дмитриев заметно претендовал на место лите-

ратурного арбитра и главы не только карамзинистов, но и

всей русской литературы. Отойдя от активного творчест-

ва, он занял место хранителя вкуса, полномочного предс-

тавителя Карамзина, высшей инстанции в оценке явлений

текущей литературы. Эту роль он стремился осуществлять

не в форме выступлений в печати, а путем устных оценок,

являющихся окончательными приговорами, популяризировать

которые в печати он предоставил молодым адептам.

Несмотря на многолетнюю и искреннюю личную дружбу и

высокие оценки взаимного творчества, позиции Карамзина

и Дмитриева не совпадали. Карамзин до конца дней оста-

вался экспериментатором и тем, кто ищет, - Дмитриев

очень рано сделался тем, кто нашел. Его устраивала

средняя, компромиссная литературная программа и спокой-

ное лидерство. Он любил покровительствовать молодым и

открывать им дорогу в литературу, но при условии, чтобы

они не были слишком самостоятельными и не нарушали его

сложившихся литературных вкусов. В этом отношении иск-

лючительно показательна история его протежирования С.

Е. Раичу2. Карамзинисты охотно поддерживали миф о Дмит-

риеве как литературном патриархе. Самая его поэтическая

бесплодность преподносилась как некое высшее молчание,

приличествующее хранителю литературного Грааля. Воейков

в Парнасском адрес-календаре писал: "И. И. Дмитриев,

действительный поэт 1-го класса. По прошению уволен от

поэзии в царство дружбы и славы, с ношением лаврового

венка"3. Показательно, что имя Дмитриева стоит в списке

Воейкова первым из всех русских литераторов (Карамзин

не включен вообще, поскольку упоминать его в шуточном

произведении, даже в похвальном контексте, не надлежа-

ло; одновременно сказалось и льстиво-подобострастное

отношение Воейкова в этот период к Дмитриеву). В произ-

ведениях карамзинистов этих лет Дмитриев даже несколько

заслоняет Карамзина: именно он противопос-

1 Поэты 1790-1810-х гг. С. 284.

2 История отношений Дмитриева и Раича освещена в

статье В. Э. Вацуро "Литературная школа Лермонтова"

(Лермонтовский сборник. Л., 1985. С. 50-52). Ярко рису-

ющая литературную политику Дмитриева переписка его с

Шишковым (по поводу возможности академической премии

для Раича) опубликована в кн.: Письма разных лиц к Ива-

ну Ивановичу Дмитриеву. М., 1868. С. 1-21; Дмитриев И.

И. Соч.: В 2 т. / Ред. и примеч. А. А. Флоридова. СПб.,

1893. Т. 2. С. 275-280.

3 Поэты-сатирики конца XVIII - начала XIX в. Л.,

1959. С. 597.

тавляется "беседчику" Державину как равновеликая вели-

чина, что, конечно, было смещением всех исторических

масштабов. Пушкин-лицеист дает такую последовательность

имен первых русских поэтов:

...Дмитриев, Державин, Ломоносов,

Певцы бессмертные, и честь, и слава россов (I, 26).

Дмитриев стоит первым, Державин - вторым, а Ломоно-

сов - лишь третьим! В не предназначенной к печати поэме

"Тень Фонвизина" Пушкин высказался о Державине опреде-

леннее:

...он вечно будет славен,

Но, ах, почто так долго жить? (I, 163)

В стенах "Арзамаса" ту же мысль и с той же степенью

бестактности высказал Дашков (Чу): "Зачем Державин еще

пишет, а Дмитриев перестал писать?"' Дмитриева же Блу-

дов именует "законодателем хорошего вкуса и слога"2.

Батюшков называет библиотеку Дмитриева "храмом вкуса"3.

Вяземский, когда А. И. Тургенев прислал его стихи для

оценки Дмитриеву, писал: "Теперь они в суде последней

инстанции"4.

Какова же была позиция Дмитриева в эти годы, в чем

состоял его вкус, который Вяземский называл "Писанием

моего закона"?5

Позиция Дмитриева была принципиально-эклектичной,

это была позиция "классика романтиков" и "архаиста но-

ваторов". Отмеченное чертой подлинной оригинальности

казалось ему безвкусицей. От стихов он требовал чистоты

слога и ясности смысла. Романтический метафоризм его

коробил. Поразительно, но вполне закономерно его приз-

нание в письме Шишкову, жаловавшемуся на порчу языка:

"Весьма справедливо ваше негодование на новизны, вводи-

мые новейшими нашими поэтами. Я и сам не могу спокойно

встречать в их (исключая одного Батюшкова) даже высокой

поэзии такие слова, которые мы в детстве слыхали от

старух или сказывальщиков. Вот, чу, приют, теплится,

юркнул, и проч., стали любимыми словами наших словесни-

ков. Поэты-гении заразили даже смиренных прозаис-

тов..."6

Слова эти, возможно, в первую очередь направленные

по адресу Пушкина как автора "Руслана и Людмилы", од-

новременно, бесспорно, задевали и Жуковского. Противо-

поставление Жуковского Батюшкову показательно.

В жанровом отношении требование "новой поэмы" Дмит-

риев воспринимал в духе установок своей юности как ори-

ентацию на поэму-сказку и описательно-дидактическую по-

эзию в духе Томсона, Э. Клейста, Сен-Ламбера и Делили.

Нетрудно заметить, что это та самая программа, которую

Воейков предлагал Жуковскому и которой следовал сам,

переводя "Сады" Делиля.

"Арзамас": В 2 кн. М., 1994. Кн. 1. С. 321.

2 Письма разных лиц к И. И. Дмитриеву. С. 68.

3 Там же. С. 51.

4 Там же. С. 101.

5 Там же. С. 106.

6 Дмитриев И. И. Соч. Т. 2. С. 277.

Роль Дмитриева как главы литературной школы карамзинис-

тов могла быть только временной и даже, более того,

кратковременной. С приходом Пушкина и развертыванием

полемики вокруг романтизма он с неизбежностью должен

был быть отодвинут на почетное, но чисто страдательное

место уважаемого портрета в картинной галерее предков

"новой поэзии". Даже Жуковскому его программа была глу-

боко чужда. Однако союз Дмитриева и Воейкова имел более

глубокие корни.

Воейков, конечно, не был той карикатурной фигурой,

которую рисует в своих мемуарах Н. И. Греч и которая, с

его легкой руки, сделалась достоянием большинства исто-

рико-литературных характеристик. Описание его некраси-

вого поведения во взаимоотношениях с Жуковским также

слишком часто заменяет анализ его литературной позиции

и места в истории русской поэзии. Да и личность Воейко-

ва была не такой простой. Наиболее объективный портрет

Воейкова оставил в своих мемуарах злоязычный, но умный

и не имевший личных конфликтов с переводчиком "Садов"

Ф. Ф. Вигель: "Он был мужиковат, аляповат, неблагороден

Да какое неуклюжество не простил бы я, кажется,

за ум: а в нем было его очень много. В душе его не было

ничего поэтического, и стихи, столь отчетливо, столь

правильно им написанные, не произвели никакого впечат-

ления, не оставили никакой памяти даже в литературном

мире. Лучшее произведение его был перевод Делилевых

"Садов". Как сатирик он имел истинный талант; все еще

знают его "Дом сумасшедших", в который поместил он и

друзей и недругов: над первыми смеялся очень забавно,

последних казнил без пощады. Он был вольнопрактикующий

литератор, не принадлежал ни к какой партии, ни к како-

му разряду".

"Вольнопрактикующий литератор", вне партий и разря-

дов - характеристика очень меткая. Но к ней надо доба-

вить, что одновременно Воейков был артистом интриги и

мастером групповщины. Стоя вне разрядов из-за равноду-

шия к принципам, которые он менял с поразительной лег-

костью, он тем более дорожил связями личными, которые

умел завязывать и искусно использовать.

В литературном мире Воейков появился на рубеже XVIII

и XIX вв., когда, выйдя в отставку, он переехал из Пе-

тербурга в Москву и вошел в Дружеское литературное об-

щество - молодой кружок литературных энтузиастов. "Ко-

рифеи" общества - Андрей Иванович Тургенев и Алексей

Федорович Мерзляков - были настроены бунтарски не толь-

ко в литературном отношении. Идеи патриотического сво-

бодолюбия, героического самопожертвования в борьбе с

тиранами бродили в их юных головах. Они ненавидели

рабство и преклонялись перед молодым Шиллером. Среди

членов общества были Андрей Кайсаров, Жуковский и Алек-

сандр Тургенев, еще совсем мальчик. Воейков вошел в об-

щество, и это надолго определило его дружеский и лите-

ратурный круг.

В Дружеском литературном обществе Воейков сразу же

привлек внимание умом и смелостью языка: его тираноу-

бийственные речи звучали совсем не абстрактно в дни

убийства Павла I. Он был широко, хотя и не системати-

чески,

Вигель Ф. Ф. Записки. М., 1928. Т. 2. С. 102-103.

образован. В отличие от других членов общества, фран-

цузская литература;

интересовала его больше, чем немецкая и английская,

а политика - больше, чем поэзия. В его полуразвалившем-

ся доме на Девичьем поле в Москве происходили основные

сборы общества. Здесь гремели смелые речи.

Сильной стороной Воейкова был едкий, критический ум,

так восхитивший

однажды Вяземского, когда тот в 1818 г., по пути в

Варшаву, заехал в Дерпт, Воейков был профессором. Ору-

жием Воейкова была холодная издевка. Он был опасным ли-

тературным противником, а в доверительном разговоре

позволял себе и смелые политические суждения. Иллюзий у

него не было никаких. Слабой стороной его было полное

отсутствие положительных воззрении. Беспринципность и

цинизм были его принципами, и он, не стесняясь, выстав-

лял их напоказ.

Очень показателен его разговор с Мерзляковым, сохра-

ненный мемуарами Жихарева: "На этих днях, после раз-

гульного обеда у А. Ф. Воейкова, Мерзляков спро-

сил у него: "Да знаешь ли сам ты, что составляет насто-

ящую силу красноречия?" Воейков захохотал. "Это знает

всякий школьник, Алексей Федорович: ум, логика, позна-

ние, дар слова, звучный и приятный орган и ясное произ-

ношение составляют оратора". - "Не на вопрос ответ,

Александр Федорович. Я спросил, что составляет настоя-

щую силу красноречия?" - "Да что ж другое может состав-

лять его, как не те качества, которые я уже назвал?" -

"Эх, любезный! да разве простой мужик имеет какое-ни-

будь : понятие о логике? разве он учился чему-нибудь?

разве произношение его ясно и правильно? А между тем мы

видим часто очень красноречивых людей из простонародья.

Нет, Александр Федорович, действительная сила красноре-

чия заключается единственно в собственном неколебимом

убеждении того, в чем других убедить желаешь. Не знай

ничего, имей какой хочешь орган и выговор, но будь про-

никнут своим предметом, и тогда будешь иметь успех,

иначе со всеми твоими качествами ты останешься только

простым школьным ритором""1.

У Воейкова не было собственных убеждений, и поэтому

все его произведения отдают холодной риторикой. Но не

имея убеждений, он имел страсти: его снедало честолю-

бие, терзала зависть, он жаждал власти и признания в

том кругу, в котором обращался. К деньгам он тоже не

был безразличен. Все это заставляло его искать сильных

и выгодных покровителей, встав под знамя которых, он

мог бы стать литературным ландскнехтом. В 1810-е гг.

таким был Дмитриев, умеренная и по существу антироман-

тическая позиция которого была Воейкову близка. Оба они

были воспитаны во французской школе и косо смотрели на

романтическую моду, на немецкую и английскую литерату-

ру; обоим "разумный" XVIII в. говорил больше, чем "вар-

варское" средневековье, оба втайне недоброжелательство-

вали Жуковскому.

содержание .. 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 ..