Забавные разговоры (2011 год). Фразы и цитаты из фильма

Talking Funny (2011)

«Talking Funny» — это часовой комедийный телеспециал с участием четырёх комиков: Луи Си Кея , Рики Джервейса , Криса Рока и Джерри Сейнфелда .

Все фразы и цитаты

Те же официантки?
— Те же.
— Было бы здорово.
— Причем в той же стране.
Причем непонятно, что хуже.
— Новые.
— Да это и не рубашка вовсе!
Побывав в Лос-Анджелесе,
ты теперь считаешь это рубашкой?
— Что значит «побывав в Лос-Анджелесе»?
— Ты же побывал там.
— Ну да, побывал там.
— Пожил там немного, поэтому ты стал
стройнее, стал одеваться в черное,
стал укладывать прическу.
— Нет, я носил черное,
когда был толстым, и теперь у меня весь
гардероб черный. А сейчас я похудел…
— Но одежда же растягивается.
— А у меня приняла мою форму.
Я могу быть любого размера в этой
одежде, потому что она растягивается.
— Мне вот интересно: вам в голову приходит
идея, и вряд ли у вас будет…
четкий ответ,
но сколько времени в среднем
проходит, пока ты не понял, что
«всё, это как раз то, что я и добивался»?
Сколько, по твоим прикидкам?
Ведь понятно, что в первый месяц все
не настолько же хорошо, как через полгода.
— Нет, и тут есть странная
аналогия с созреванием фрукта,
когда он спеет и потом начинает
немножко гнить в моем представлении.
— Люди, которые пишут о комедии...
И я понимаю, что они, эти критики,
ничего не смыслят в этом —
но они должны понимать,
что такое выступление.
Когда я иду смотреть чье-то выступление,
мне не хочется смотреть его новый концерт.
— А мне хочется.
— Я хочу видеть само выступление.
— В чем разница?
— Это вечный спор между нами.
Мы с ним спорим об этом буквально
столько, сколько друг друга знаем.
— У меня такое же ощущение.
Я избавляюсь от старого
материала каждый год —
прокатываю его, выбрасываю и
никогда к нему не возвращаюсь.
— А можно сюда настоящих комиков пригласить?
Я каждый год зачищаю 10-20%
материала, и он полностью меняется
каждые 4-5 лет — я точно не считаю.
Мне кажется, что есть определенный
стержень материала.
А вы работаете иначе — вам
нравится создавать новое шоу.
— Мне нравится создавать концерт с нуля.
— Сколько их уже у тебя? 200? 600?
— 200.
— И после них концерт собран.
— Да, и его можно показывать
по НВО, если им он нужен, и…
до свидания.
— И наверняка тебе в голову
каждый раз приходит что-то новое,
и шаг за шагом твое выступление растет.
— Мне тоже нравится наращивать
материал: Джек Уолш, Рэнди Джи —
каждый год мы увольняем нижние 10%.
— А сколько лет твоему самому
старому материалу сейчас?
Который уже как хлеб на закваске.
— 10 лет.
Я 10 лет выступал с материалом
про «отстой» и «отлично».
— А я не могу…
Я просто рос… на Вуди Аллене и Принсе.
Мне нравятся низкорослые гении.
Каждый год Вуди Аллен снимает новый
фильм, а Принс выпускает новый альбом.
Абсолютно новая работа. — Я смотрю на это
как на написание новой книги.
— А я смотрю на это так.
— Джерри имеет в виду,
что когда ты идешь на концерт Принса,
хочется послушать проверенные
временем хиты, а не новый альбом.
— Необязательно!
— Хочу услышать и то, и то.
Но если отбрасывать…
— Может, сегодня я и хочу услышать,
но в карьере Принса был период в 20 лет,
когда мне хотелось чего-то нового,
ждал с нетерпением чего-то нового.
— Я всегда думал, что когда люди
приходят на твое выступление…
У меня со своей публикой довольно
продолжительные отношения,
и они снова приходят на мои выступления.
Если кто-то видит тебя по телевизору,
и они видят то, что им по душе,
и потом приходят посмотреть вживую и видят
этот же материал, то они будут счастливы.
Но больше они не вернутся —
«да я и так знаю, что он покажет!»
А если, увидев тебя по телевизору,
они видят новый материал.
— У меня с Крисом был спор по поводу
того, что зрители приходят смотреть
на тебя или же на твое выступление.
— Приходят посмотреть на тебя.
Это прям железно!
— Само собой!
Они приходят не для того,
чтобы обсудить эволюцию комедии —
они приходят увидеть Джерри Сайнфелда.
Для них это суть мероприятия.
— Но тут я соглашусь с Луи:
если они увидят тот же
материал, они уже не вернутся.
— Да, эти люди не вернутся, но…
— К тому же, это вызов,
огромное давление от того,
что люди идут, платят большие деньги,
паркуют машины,
ссорятся с возлюбленными…
Очень смело не выступать со старым материалом
— таким образом ты оправдываешь все ожидания.
И ты не сможешь оправдать их
ожидания, если ты добавишь старье.
А если убираешь свой старый материал…
Когда я оттачивал и набирал
материал, то брал завершающие
шутки и ставил их в начало.
Чтобы просто наебать себя.
Надо следовать своим самым сильным шуткам.
— Вот так он и вырос, заметил,
какой у него подход? Он суров!
— Давно за ним слежу.
— К концу стержень должен нарасти,
он должен быть сильнее,
потому что у тебя просто нет выбора.
— «Нарасти стержень…»
— Я к тому, что надо достать свое лучшее
орудие, у тебя нет выбора — иначе умрешь.
— То, что мы тут обсуждаем — про то,
чего от нас ждет публика и чего хочет.
Я отчасти думаю, что им наплевать,
и решать тут не им.
Я занимаюсь тем, что хочу, и если вам что-то
нравится, то мне все равно,
больше не приходите на мои выступления.
Я не хочу, чтобы меня осуждали,
не хочу этого вообще.
— Тогда ты занимаешься не тем ремеслом.
— В смысле? Почему?
— Ты выходишь на сцену,
чтобы о тебе судили.
В цивилизованном обществе ни о ком не
судят больше, чем о стендап-комике —
это происходит каждые 12 секунд.
— Да, это обратная связь,
которую ты получаешь — люди
либо смеются, либо нет.
Но я хочу сказать, что это не состязание,
не экзамен, не соревнование для звезд.
— Но это как раз таки состязание.
— Мне кажется, Рикки имеет в
виду, что он будет придерживаться
этого подхода, пока он работает —
ему на все плевать, и людей это смешит.
— Как артист ты ни с кем не
состязаешься — тут ты прав,
надо писать для себя, бла-бла-бла.
Но когда выступаешь в Radio City
Music Hall или Madison Square Garden,
то тут ты состязаешься с Led Zeppelin,
которые выступали там вчера, или с Принсем.
Ты все равно состязаешься…
— Состязаешься за то, чтобы продать билеты,
дорасти до того уровня,
чтобы были проданы билеты.
— В каком бы зале ты ни выступал,
ты соревнуешься с людьми,
которые были там до тебя,
и ты должен быть так же хорош,
как и те, кто выступал там до тебя.
— Я имел в виду, что не буду ничего
менять, если не хочу, для того,
чтобы угодить зрителям.
Я гну свою линию, и найдется
достаточное количество людей,
которые смогут заполнить зал.
— В точку! Напоминает дарвинизм:
ты что-то делаешь, и люди к тебе
тянутся, а если нет, то нет.
— А помните, когда впервые
встретили другого смешного парня?
— Это было огромным событием.
— Это было нечто.
Я учился в третьем классе и
познакомился с очень смешным парнем.
— Помнишь, как его звали?
— Джимми Тенни.
И мы начали смешить друг друга.
Помните ребят, которые были
намного смешнее тебя?
И потом ты на этом строишь себе
карьеру, и они потом думают:
«Бля, а я ведь мог бы так же!»
— Ну, где-то были ребята,
которые уделывали Джордана в баскетболе.
Но я в игре, а вы нет.
— Ты всегда был смешным?
Я всегда старался быть смешным.
— У меня все вокруг были смешными.
Я всегда, как ты говоришь,
тусил со смешными ребятами.
— Да, но у меня в семье все были смешные
и все друзья вокруг, и это было важным.
Завоевать уважение можно было умением
рассмешить, умением подтрунивать.
— У меня в старших классах был
одноклассник по имени Колин Райан,
мы с младших классов учились вместе.
И учеба в старших классах — это пугающий
отрезок после перехода из средней школы,
начиная от поедания ланча с молоком в классе
и заканчивая душем с другими ребятами.
Первый день, я в душе,
и мне страшно, я никого не знаю.
И вижу парня, который показывает
мне, как он писает на пацана,
который стоит с ним рядом.
А тот даже не заметил, спокойно себе принимал
душ, пока тот на него мочился.
Я начал умирать со смеху,
и он меня так смешил миллион раз.
А потом я сходил на вечер встречи
выпускников, он превратился в
депрессивного человека.
Я напомнил ему про ту историю, и видно,
что блеск в глазах у него немного погас,
и он сказал: «Знаешь, а ведь тот парень
где-то ходит и до сих пор не знает,
что я на него мочился».
Не знаю, чем он сейчас занимается.
— До сих пор мочится на людей.
Луи Си Кей сказал, что это очень смешно.
«Смешно же?»
«Уже не смешно, нет».
— Я просто обожаю шутки.
— Знаю…
— Я так их люблю, что если бы…
Поэтому я рассказываю твой материал!
Я обожаю ту твою шутку про, ну...
Расскажи шутку.
— Какую?
— Про отпуск.
— Вынуждаешь меня выступать
перед тремя лучшими комиками?
— Тогда я расскажу.
— Выступает Джерри Сайнфелд
с шуткой Луи Си Кея.
— Я собрался в отпуск со своей семьей:
запихнул все вещи в машину,
детей усадил по местам, жену усадил...
Всё необходимое сделал.
Усадить семью в машину — это тот еще труд!
Закрыл дверь за своей женой
на пассажирском сиденье,
обошел машину, чтобы сесть за руль —
это и есть мой отпуск!
Так, да?
— Это полностью «сайнфелдовская версия»
шутки: ты ее отполировал, сделал ее добрее.
— Чтобы закончить мысль, скажу —
мне нравится эта шутка.
— Ты ее пересказал как шутку,
а для него это часть жизни, которая рушится.
— А ты слышал ее в его исполнении?
— Да, просто хотел послушать твою версию.
— Когда я ее рассказываю,
я ее пропускаю через себя и
выдаю ее с накалом, эмоциями,
а ты ее подал как очень красивую и добрую.
— У тебя видна вся механика и так далее...
В случае с Луи это неожиданно.
Когда ее рассказывает Луи,
мне не кажется, что это шутка —
я вижу человека, который, чтобы позабавить
меня, оголяет свое нутро.
Он будто вырывает свое сердце из
груди, рассказывает о своих паршивых
днях и уморительно это подает.
— Он волен делать так, как ему угодно.
— Знаю, я тоже так делаю —
я маскирую шутку. Я не сочиняю шутки.
Шутка — это минимум слов,
нужных для концовки.
— Мне кажется, я параллельно делаю вид,
будто просто выговариваюсь,
но у меня все шаги, все мелочи прописаны.
— Само собой…
— Но тебе все равно нужно шутить…
В этом проблема многих молодых ребят —
им кажется, что все дело в подаче...
— Нет, над этим надо работать.
— У тебя должны быть шутки под твоей
странной личностью,
под твоими безумными очками, голосом...
Неважно, какие у тебя фишки.
Там должны быть шутки.
Там должно быть что-то от Хенни
Янгмена*! * — американский комик,
известный своими ванлайнами
— Можно добавлять любую мебель по вкусу,
но в стене должна быть сталь.
— Когда мне было 19-20, я был на разогреве
у Джерри в клубе Paradise в Бостоне.
Это еще до того, как у тебя появился
свой сериал, я тогда впервые был у
тебя на разогреве.
Огромный клуб, рок-клуб,
где выступали популярные комики.
Я тебя разогревал,
и ты на меня разозлился, потому что я тебя
представил как «лучшего комика в мире».
Ты выступил, и видимо,
эти слова засели у тебя в голове,
потому что ты потом помчал за
кулисы, нашел меня и сказал:
«Никогда, сука, так не дави на людей.
Нельзя вот так объявлять
чей-то выход на сцену!»
Наверняка ты все выступление думал:
«Вот пиздюк, а!»
— Ты этого не помнишь?
— Нет, но Том Папа проделал со
мной то же самое три месяца назад
и тем самым слил мой концерт в унитаз.
— Сейчас я понимаю, что это тупо.
— И зрители тут же: «Правда?!»
И это был конец.
— Мне тогда было 19.
— Невинная ошибка…
— Но потом он пригласил меня еще
на несколько своих выступлений.
Мы выступали на больших площадках,
а я до этого ни разу там не выступал
— там люди аплодируют шуткам.
Так было раньше, примерно с 80-х это пошло.
Я разогревал Джерри, там примерно
1200 зрителей или даже 2500,
люди аплодируют шуткам, а я к такому не был
готов и не знал, как реагировать.
Просто стоял и ждал,
пока люди не перестанут аплодировать —
мне надо поклониться или же поблагодарить?
Я спросил у Джерри,
как мне быть, и он сказал:
«Оставайся на той же волне, на той же шутке,
на которую они среагировали.
Не надо говорить “слушайте, народ!”,
когда они аплодируют.
Если ты злишься, и они этому аплодируют,
оставайся в том же состоянии.
Или если ты их ошеломил —
оставайся в том же состоянии,
и в дальнейшим ты сохранишь
их в состоянии эйфории…»
Это изменило мою жизнь…
Я сразу переосмыслил…
— А я всегда это знал.
— Свою жизнь…
— Этому учат в Англии, да?
— И даже если тебя освистали,
или если ты их расстроил,
все равно стой на своем и не давай спуску…
— А его этому в школе обучили.
— Меня этому не учили — я и так это знал.
— «Оставайтесь на своей волне, ребята».
— У меня это в генах заложено.
У меня в роду было полно людей,
который стояли на своей волне,
тут просто эволюция все решила.
Как думаете, у нас есть фишка?
У нас нет своей фишки?
У Криса фишка в том, что он черный,
но… вы же понимаете…
Он богатый, образованный —
он совсем ни хуя не Пунта Кинте.
— Как же мне повезло, что я черный.
— Твое еврейство не в счет!
— Я им не пользуюсь, но оно внутри меня.
— Периодически можно обнажить.
— Нет-нет, да проскочит.
— Это в ДНК.
— Как думаешь, нужно иметь
свою фишку? Надо же…
— Надо чем-то выделяться.
— У тебя должен быть голос.
— Да, надо иметь голос.
— Говоря о наших выступлениях,
то мы просто берем какую-то тему
и выжимаем ее по максимуму.
Для тебя это как... Если это про мыло
или шампунь, ты поставишь бутылку
шампуня и начнешь ее тыкать, пинать...
— Есть какие-то темы,
которые трогают тебя изначально.
Ты сразу понимаешь, что в них что-то есть.
— Крис поступает так же, причем гораздо
ретивее, повторяя одно и то же…
Если разгон про то, что женщины не
могут жить без денег, или какую еще
ты хрень там толкаешь...
Он это повторяет раз за разом…
— Черный, сексист… Что еще?
— «Женщины не могут жить хуже, чем прежде».
— Да, женщины не могут жить хуже, чем прежде.
Он тебе тоже про это говорил?
«Женщины не могут жить хуже, чем прежде»,
а потом описывает это с 15 разных ракурсов.
«Женщины не могут жить хуже, чем прежде.
Не могут! Не могут жить хуже…»,
а потом объясняет.
— Ему приходится так говорить,
потому что ровно это люди и
хотят слышать от комика.
Он должен наставлять их.
— Мне кажется, он прав.
— У многих комиков есть
отличные шутки, но они не могут
понять, почему они не заходят.
Они не заходят, потому что люди
не могут понять их замысел.
Я должен убедиться… Крайне важно…
Если я верно изложил замысел
шутки, то она точно зайдет…
А если я начну ходить вокруг да
около, то замысел не раскроется.
— Одна из моих любимых его шуток в том,
что если белые богаты, то они обеспечены
на всегда, и их дети тоже.
А когда богатеет черный,
то это обратный отсчет до его бедности.
— Он самый черный из всех белых,
кого я знаю — со всеми недостатками,
которые присущи черным…
Этот уебок…
— То есть, я ниггер?
— Да, ты самый ниггерский белый
из всех, что мне доводилось…
— Мне кажется, он не справится.
Думаю, ему недостает нужных качеств.
— Нет, тебе не понять.
Ты его не знаешь, как я…
Я с ним работал.
— Я бы все равно им не пользовался.
— Я точно знаю, что эти двое пользуются…
— Мы говорим со сцены
слово «ниггер», а вы нет.
Мы тут на два лагеря разбиты…
Точно, точно…
— Мы можем разбиться на группы по разным
причинам, но тут мы точно отличаемся.
Он говорит со сцены слово «ниггер», а мы нет!
— Но ты же только что его сказал.
— Да…
— Мы с тобой говорим это слово
только между собой, а они — нет.
Вряд ли он говорит это слово в частной
беседе… — Меня это не задевает,
потому что это все невсерьез.
— Мне кажется, ты его ни разу
в жизни не говорил.
— Нет, никогда.
— Видимо, в этом огромная разница между нами.
— Ты нашел в этом юмор,
а я нет, даже и не искал.
— Как можно выжать юмор из слова «ниггер»?
— Если бы Джерри добавил в свой
монолог шутки про ниггеров,
было бы шикарно. Это было бы супер!
— Он с этим завязал еще в 96-м.
— Да, у меня всё с этим.
Даже когда ты только
намекаешь на мат, люди сразу…
— Я как-то с тобой говорил
по телефону, и ты говорил:
«Слово на букву Б похоже
на Corvette». Как-то так.
Я положил трубку и задумался…
— Он так и сказал — «слово на букву Б»?
— Да, так и сказал, сравнил с «Корветом».
Позже я подумал: «Наверное,
такое же крутое, быстрое, мощное».
А потом вспомнил: «Секунду —
он же коллекционирует “Порше”»!
Для него это просто кусок говна с
двигателем от Chevrolet, пафосная срань...
Там, где я рос, «Корвет» считался
потрясающей машиной. И только пидоры из…
— Первая машина, которую я
купил — красный «Корвет»!
— Только гомики из
Лонг-Айленда водят «Порше»…
— Когда я с ним познакомился,
сдружился, то начал думать:
«Наверное, мне пора взять “Порше”».
— Это крайне важно.
Это не есть правило, но думаю,
в комедии важно быть «неудачником» —
это не место, где ты возвышаешься
над зрителями.
— Ты во всем возвышаешься над зрителями.
— Нет, нет, я про эмпатию…
— Это лишь иллюзия.
— Джерри не такой.
— Иллюзия или нет, но он не такой.
— В зале говоришь лишь ты —
тем самым ты выше других. И точка.
Все замолкли, а ты говоришь —
не нужно ничего говорить помимо этого.
— Но ты же идешь на сцену не
для того, чтобы рассказать о
своем успехе, благополучии…
— Именно для этого и выхожу!
— Да? Я тоже, но я об этом говорю
с иронией, я как бы иронизирую
над тем, что я выше остальных,
но это лишь маска — на самом деле
я утверждаю, что я такой же.
Мне кажется, комедия построена
на сопереживании.
Вам не кажется, что мы стали
о нем забывать, теряем его нити…?
— Мне кажется,
дело не в сопереживании, а в том, что…
— Мне кажется, у Джерри все совсем иначе.
— В каком смысле?
Я что-то делаю по-другому?
— Да, ты устроен иначе.
— Глупость какая-то…
— А в чем тут глупость? Ты единственный в
своем роде комик, ни на кого не похожий.
— Не согласен. Я считаю его приземленнее нас,
потому что он смотрит на те вещи
и говорит о тех, которые его волнуют…
Это чистая комедия наблюдений.
Среди нас он — это чистая комедий наблюдений.
— И подает это как никто другой.
Поверить не могу, что вижу что-то
каждый день и не могу подать это
точно так же, с той же точностью.
Он виртуоз, и у него все как по
нотам. — Это так мило,
уже не пожалел, что пришел сюда.
— А у тебя когда-либо были трудности,
что тебе казалось, что ты не совсем тянешь?
Даже в начале карьеры…
— Недолго, не особо долго,
растянулось не более, чем на пару месяцев.
Худшее, что у меня было,
когда удавалось заработать 500.
Выступления были то хорошими, то плохими.
— А когда это было? Когда ты начинал?
— Да, на первых порах, мне был 21 год.
— В 21 год ты начинал в Нью-Йоркских клубах?
Твое первое выступление
было плохим или хорошим?
— Плохим.
— Выступал 5 минут?
— Ага.
— И ты лажал все 5 минут?
— Да.
— А что было между… Думаю,
это хороший вопрос,
который я обращаю ко всем вам —
что было между твоим первым
и вторым выступлением?
Что побудило вернуться?
— Мне просто надо было выйти на сцену.
Успех не был самоцелью — я просто
хотел стать одним из тех ребят.
Если я буду одним из них, то я победил.
Дело было не в деньгах.
Так что как только я ступил на
сцену, я стал одним из них,
и я продолжил в том же духе.
— Это потому что ты хотел быть в
среде комиков, или чтобы люди….?
— Ты хотел, чтобы тебя
отождествляли с этими людьми…
— Верно.
— Я сам начинал в Бостоне и видел местных
комиков, этот Олимп из этих ребят,
и мне захотелось быть одним
из них, и мне было плевать на
то, что я могу облажаться.
— Да, это точный подход —
быть в среде таких ребят.
Какой была твоя первая шутка,
когда ты решил: «Вау, а тут что-то есть!»?
— Это была шутка про дорожные знаки,
и что их надо обозначить знаками препинания,
потому что я читал их не так, как другие.
— Да, я помню эту шутку!
— Наверняка я ее рассказывал
на твоем разогреве —
«Сбавьте скорость, дети!»
А не «Сбавьте скорость — дети».
«Не, разворачивайся!» и что-то такое.
— У меня была похожая шутка — про
«повернуть налево можно», помнишь?
— Да, помню.
— У меня такая же.
«Повернуть налево — можно».
Не настолько это впечатляет, но надо.
— Я рассказал эту шутку,
и она порвала зал, и тогда я понял,
что в этом деле я что-то да могу.
— А у тебя как было?
— Ты про шутку?
— Да, про шутку, после которой ты понял,
что возможно, из тебя выйдет толк,
что это шутка от настоящего комика.
— Господи, шутка в стиле настоящего комика…
Так стыдно…
Это была ужасная шутка про
белое порно и черное порно.
— Отличная была шутка.
— До сих пор ее помню.
— Что в черном порно у нее
пулевое ранение на заднице.
— И растяжки.
И когда фотографируешь черную
девушку, она смотрится так,
будто у нее разрешения не спросили.
А в белом порно они все прилизанные…
— Что мне нравится в таких шутках,
и что отличает комиков от других —
действительно хорошие шутки хорошо
запоминаются и вспоминаются многократно.
Я тебе честно признаюсь — я вспоминаю
про эту шутку примерно раз в месяц,
потому что впервые, и извините меня
за то, насколько наивно это звучит,
я осознал, что черные живут в
совсем ином мире, нежели белые.
До того выступления я
этого совсем не понимал.
Их Playboy отличается от нашего,
и они от него не в восторге.
Я ничего этого не знал.
— Шутка очень смешная, если смотреть
на нее твоими глазами — на то,
что они не в таком уж и восторге.
Ты снова жалуешься,
снова обнажая свое еврейство.
Они ноют, постоянно ноют о
своей культуре, и мы тоже.
— Шикарная бы вышла шутка,
если бы ты ее рассказал:
«Черное порно отличается от белого.
И знаете что? Они от него не особо
и в восторге!»
— Как нам помочь в этом вопросе?
— Но без шуток — я вспоминаю про эту шутку.
— Увы, но порно с тех
пор не особо улучшилось…
— А какой была твоя первая шутка?
— Черное порно до сих пор отстойное.
— Моя первая стоящая шутка была
про трамвайный путь между
Манхэттеном и Рузвельт-Айлендом,
1976 год, город на грани банкротства,
и я подумал: «Ну здорово — они теперь
запустят целый аттракцион между ними.
Наверное, потом они запустят
“американские горки” через гетто — даже
и слова тут подходящего не подберешь».
— Недавно смотрел на YouTube — я
будто на машине времени прокатился,
если вспомнить про гетто…
— Дай я закончу.
И я сказал: «Это будут первые “американские
горки”, где люди будут кричать внизу».
— Помню эту шутку. Помню ее.
— 1976 год. Я не знал, что сказать.
«Гарлем»? Или вдруг люди
обидятся... Поэтому сказал «гетто».
— Интересно, потому что я
уловил гетто как странное…
«Почему он говорит про гетто?»
— А как еще мне надо было сказать?
— Надо было сказать «гет-то»!
— Этот термин еще никого ведь не обижал.
— «Американские горки через гетто».
— Ты сделал упор на
экономике вместо расы, да?
— Верно.
— Но это вполне могло быть еврейское гетто.
— Он мог бы сказать «опасные бедные
люди», мог бы сказать и так.
— Да.
— А у тебя какой была первая шутка?
— Я ее хорошо помню.
— Он ее написал на прошлой неделе.
— Дело было года за два до того,
как я стал комиком — это было на радио.
Я эту шутку докручивал после того,
как зачитывал на радио факты из интернета,
которые мне казались интересными.
И факты про животных были моими любимыми,
поэтому я все переставляю
так, чтобы человек мог себя
сопоставить с этим животным.
Например, было зафиксировано,
как слоны плавают за три
километра от побережья Англии.
И я подумал: «Зафиксировали?
Их снимали словно нарушителей?
Что они нарушили?»
И я не мог поверить, насколько легко
очеловечить животных.
Потом я ощутил себя виноватым,
потому что это почти что жульничество.
Это легкая шутка —
просто очеловечиваешь животных.
А потом я начал переживать, что возможно,
дело не только в том, что я смешной,
а в том, что я горжусь тем,
что могу делать то, чего не могут другие.
И меня это начало сбивать с толку,
ведь просто выйти и рассмешить... И кстати!
Нам можно просто выйти и смешить?
— В смысле?
— Меня это беспокоит, потому что мне
это казалось жульничеством.
Я-то думаю, что рассмешить может любой…
— О, нет!
— Что?! О чем ты?!
— Меня гложет то, что я просто
смешу людей — мне же хочется…
— Ты имеешь в виду личное общение?
— Нет, со сцены. Я хочу, чтобы люди думали:
«Нет, он не просто везунчик — он
работал над этим выступлением,
а мне бы такое в голову не пришло».
Меня еще беспокоит, как некоторые
комики выходят на сцену и говорят все,
о чем мы думаем, и это срабатывает.
— Да не особо и срабатывает у них.
— Максимум минут на 20 хватит…
— Да нет, эти комики очень успешные!
Даже если не смыслят в комедии!
— Они быстро достигают какой-то планки,
а потом остаются на этом уровне.
— Мы элитарии, нам кажется, что мы знаем,
что сработает, а что — нет.
Но есть комики, которые собирают полные залы
по всей стране, в частности, в Британии —
они выходят и говорят:
«Согласитесь, забавно, что вы берете с
собой зонтик, а дождь не идет?»,
и люди говорят: «Да, это правда».
Они смеются что есть мочи!
Мне аж потом не хочется выступать,
потому что они смеются не переставая.
— Но есть и уровни выше, потому что если
ты выступаешь после этого парнем,
который рассмешил самым простым способом,
все равно ощущаешь,
как люди думают: «А это совсем
иной уровень, он намного круче».
— Любой комик может выстрелить,
выдать успешный год,
выступать на разных площадках.
Кто вообще смог построить карьеру
на том, что он несмешной?
Никто.
— Есть те, кто смог.
Не очень большую…
— Когда я закончил ситком,
я хотел вернуться на сцену,
потому что меня напрягало в актерском ремесле
то, что многие считали это
посильным и в итоге играли.
В этом мире стендапа нет никого,
кто сказал бы, что может заниматься
комедией, но...
— Такой штуки, как «легкий смех»
или «дешевый смех» не существует.
Люди говорят, что есть комики,
которые матерятся или не матерятся,
мол, если говоришь «блядь»,
то это легкий смех.
Попробуйте рассмешить кого-то
легко словом «блядь».
Я сам не против, если кто-то
посмеется над чем-то таким.
У меня в материале порой бывает…
Я порой смешу на тех моментах,
где обычно не смеются —
я это иногда чувствую, а потом я срываю
громкий «дешевый» смех и наслаждаюсь им.
Я им не брезгую вообще.
— Знаешь, а я иногда думаю:
«Сделаю так же, но вырежу из DVD».
Я могу такое проделывать в каждом
городе, но не хочу, чтобы мой «дешевый»
смех был заснят на пленку.
— Если ты вышел на сцену,
рассказал шутку, и она сработала
настолько мощно — значит, это твое.
И вырезать это, потому что тебе неловко…
— Мне надо оправдать себя, мне надо работать,
чтобы это было нечто большее, что-то ещё.
Я скажу, почему я так строг к себе
и почему позволяю судить себя вам
— я хочу, чтобы вы сказали…
— Я скажу тебе, что впечатлюсь,
если ты это не вырежешь.
— Не вырежу.
— Когда я начинаю набирать час материала,
после того, как я все написал,
я решаю, что мне выкинуть.
Какие-то шутки вроде бы удачно заходят после
технической обработки и инстинкта выживания,
но я в них не верю.
У меня были убойные шутки,
от которых я избавился…
— Ну вот!
— Потому что понимал…
— Значит, ты со мной согласен!
— Я считаю, что эта шутка…
— Двое против двух.
— Эта шутка работает, потому что я знаю,
как делается стендап.
Они срабатывают не потому, что они важны для
меня. Просто они мне не нужны.
— Согласен.
— Или если над этим уже посмеялись.
— Я что-то выкидываю из записанных
концертов, потому что про это я
уже говорил два спешла назад.
— Да, но с его слов, если просто опереться
на этот факт — ему кажется, что это легко.
— Я не хочу делать, чем может сделать
любой зритель из зала.
Я не хочу шутить…
— Ты и не должен.
— Именно.
— Но опять-таки, дело в шутке, дело не в нас.
— Я никогда не шутил про
пердеж, но я слышал шутки про
пердеж, которые меня смешили.
— Да, ты выбрал свою фишку.
— Я никогда не шутил про говно,
но от твоих шуток про говно я
порой плачу от смеха. Понимаешь?
— У него полно шуток про говно.
— У меня примерно минут 10 про говно,
и они раскиданы по всему выступлению.
Это не сегмент шуток про говно.
— Адам Сэндлер, шутки про пердеж…
— Это не сегмент, а линия говна,
которая идет через все твое выступление.
— Адам Сэндлер, пердеж и голова
Дэвида Хасселхоффа в кино —
это три самые смешные вещи на свете.
— Я сам смеюсь над тупейшими вещами.
Много лет назад я видел комика в ужасном
клубе, и он играл на гитаре в тишину и пел:
«Сижу на хую, ведь я гей».
Я стою в душе и пою: «Сижу на хую,
ведь я гей» и не могу сдержаться.
В жизни не слышал ничего смешнее.
— Ты, как и я, посмеялся над
этим иронически, а я посмеялся
над тем, как этому парню сложно.
Я посмеялся с иронией.
— Но мне искренне понравилось…
— Ты смеешься не потому, что это смешная
шутка, а из-за контекста.
— Чего ты так всполошился?
Шутка просто смешная.
— Смешная, и мы над ней смеемся.
— Нет, шутка и вправду хорошая.
— «Сижу на хую, ведь я гей»?!
Мы можем над этим смеяться лишь потому,
что мы умные образованные люди —
вы не можете выйти и сказать:
«Сижу на хую, ведь я гей»! Не надо так!
— Я бы расстроился, если бы с этим выступил
Джерри Сайнфелд. Хотя посмеялся бы, наверное!
— Представь, что ты пришел
на концерт Джерри, а он выдает:
«Я написал прекрасную песню,
чуточку поменял слова…»
— Смешная песня-пародия…
— Песня-пародия! Гениально, блядь!
Оскар Уайльд! Песня-пародия, блядь!
«Я показываю пародии, дамы и господа…»
— Не тебе решать, почему тебе что-то
нравится. Это не имеет значения.
Помню, читал, как Элейн Буслер
рассуждала про шутку, которую рассказал
Леттерман в 1975 году
про зубную пасту, которую он
сплюнул в раковину
и дал ей засохнуть, и потом давал
ее гостям как жвачку после обеда.
Глупая шутка, но она не знала,
почему она постоянно о ней
вспоминала. Как и я тоже.
Хороша ли шутка?
Нет, но в ней есть что-то,
как и в этой, что несмотря на все
буквальные доводы, в ней есть что-то.
— А я тебе скажу, в чем разница —
в ту шутку комик заложил иронию,
насколько мерзкой и глупой она бы ни была.
А тот комик рассказал ее без иронии —
это мы воспринимаем ее с иронией.
Мы смеемся, потому что сами
закладываем в нее иронию.
— Нет, это смешная шутка.
— Вряд ли.
Мне кажется, нам просто
понравилась эта шутка.
— Понравилась, она смешная.
— А ты думаешь об индустрии
комедии? О ее деловой части?
— Сейчас — нет, дела идут то в гору, то вниз.
— Сейчас индустрия юмора крепка.
— Да, она хорошо поживает.
— Сильна настолько же, насколько и ты.
— И это заставляет меня заниматься тем, что,
на мой взгляд, помогает продавать билеты —
постоянно обновлять материал.
— И еще всегда приятно,
когда люди с нетерпением ждут тебя.
И это огромная ответственность,
как ты и сказал — люди принимают решение,
нанимают няню, спорят, паркуют машину,
платят какие-то деньги,
набивая 10-тысячник...
— Это если про театры…
— Это огромная ответственность,
и как я сказал, в таком случае ты должен
уметь сказать им что-то особенное.
Мне кажется, недостаточно просто
смешить их целый час — этого они
не смогут унести с собой.
А если ты скажешь нечто
интересное, особенное, волнующее —
это они унесут с собой. Все те шутки,
которые ты вспоминаешь и 20 лет
спустя — это подарок на всю жизнь.
— Сижу на хую, ведь я гей.
— Теперь это лучшая…
— Уже 25 лет живет со мной!
— Это лучшая реплика тут.
Когда в следующий раз дашь интервью «Time»…
— Ты мне рассказывал об этой шутке.
— Да, много лет назад рассказывал.
— Он хотел сказать, что поскольку он гей,
он должен сидеть на каком-то члене.
— И это красиво накладывается на
шаблон про «сижу на причале у пирса».
— Это последнее, что пришло бы
в голову автору о том, как он сидит.
В последнюю очередь это пришло бы в голову
автору — написать отстойную гейскую шутку.
— Андерсон Купер нам задницы надерет.
— Спросит у жены: «Дорогая, а может,
тут можно что-то исправить?»
Нет, ничего тут не испортить —
«сижу на причале у пирса».
— Это не тронет людей, они не среагируют
на это, и не будут это нигде цитировать.
— Вот он сидит на члене — он сидит на члене…
— Потому что он гей. По факту,
он сидит на яйцах, потому что член внутри.
Если он споет «сижу на яйцах,
потому что член внутри меня,
поскольку я гей», это не зайдет.
— Нет, люди не посмеются,
шутка не зайдет, и люди уйдут.
А как вам идея: «Сижу на хую, ведь я гей»?
— И стоп.
Куда дальше идти?! Он уже внутри.
— Мне нравятся шутки…
— А он свистнул?
— «Он свистнул?»
Господи, да!
Причем более высоким тоном, он присвистнул.
Охуеть!
— Видели? Поэтому оно того стоило.
— У меня возник вопрос, потому что тут
прозвучало интересное сравнение
о том, что тут все пошляки, кроме тебя.
— Серьезно?!
— У тебя все идеально чисто.
Ты никогда не материшься.
Ты говоришь со сцены слово
«говно» или «мудак»?
— Нет!
— Но у тебя было «блядь».
— А у кого не было? Давным-давно было.
— У тебя было что-то про 11 сентября.
— Да, что-то про одну из башен-близнецов.
— Ты говорил со сцены слово на Б один раз?
— Нет, я говорил его по молодости,
пока не решил, что не буду им пользоваться.
— И люди смеялись?
— Да.
— Ты от него отказался,
потому что тебе было неловко?
— Я тебе расскажу саму шутку.
— Давай.
— Это была шутка про Супермэна.
Что-то о том, какие олухи работают
в газетах, раз уж они не заметили
сходства — они же журналисты.
Очки полностью маскируют этого парня.
И что-то про то, как двое из них застревают
в пещере каждую неделю, блядь...
Шутка была об этом. И я решил посмотреть,
зайдет ли шутка, если убрать это слово.
Убрал слово — шутка не зашла.
И вот тут я забеспокоился.
Ритмика, жесткость — это
слово обеспечивало всё.
— Но тут дело не в самом мате,
а в том, что ты в него вложил.
— Дело в ритме.
— Нет, в том, что ты в него вложил.
Парень не шутит — его так
достала эта блядская пещера!
Это смешно, потому что тут
смещен акцент на пещеру.
— Ты прав. Будь я в те годы настолько
мастеровит, чтобы поменять эту шутку...
Но я переживал из-за того,
что без него шутка бы не сработала.
— Что интересно — сейчас люди
посмеялись, потому что увидели твое
отношение к этому, твою злость…
— Именно злость и делает ее смешной.
И не знаю, чем ее заменить,
чтобы так же выразить эту
злость, у меня не было решений.
— Мне кажется, мы все этим
грешим, но вы особенно часто.
Ты можешь говорить сбивчивее и
неразборчивее, повторяя одно и то же,
но из-за твоей нарастающей злости
я смеюсь сильнее и сильнее.
Потому что мне смешно от той
ситуации, которая тебя злит.
И я искренне верю в твою злость.
— У меня иные ощущения
по поводу слова «блядь» —
я для себя взял за правило,
потому что отсмотрел свои выступления
и понял, что смотрится тупо…
— Тут все решает контекст…
— Тут все решает страх.
— А кого ты боишься?
— Боюсь того, что шутка не сработает.
— Стендап в этом отличается
от остального искусства...
Если ты музыкант, ты должен точно все
отыгрывать на каждом выступлении,
но когда пересматриваешь свои концерты,
то понимаешь, что ты все запорол.
Мною двигал страх, а не намерение.
— Нами страх правит гораздо
отчетливее, чем кем-либо еще.
Ты чувствуешь страх зрителей,
свой страх — все шоу построено на страхе.
И это то, о чем ты говорил — когда у
тебя есть фишка, в которой ты уверен,
и ты знаешь, что концовка будет мощной,
то зритель чувствует, что твой страх
отступает, и расслабляется сам.
«А он с виду уверен в этой шутке!»
— Джерри, а чего ты боишься сейчас?
— Того же.
— Чего? Что они не посмеются?
— Что шутка не сработает.
— Нет, тут две большие разницы.
То, что срабатывает, не всегда смешное.
— Тут два страха,
первый — они не обратят внимания.
Вообще, это самый главный страх.
— Черные зрители…
— Это страшнее, нежели быть несмешным.
Если они обращают на тебя внимание,
но не смеются — это все еще концерт.
— Знаешь, чего я ни разу в своей
карьере не делал? Саундчек.
— Я перед каждым выступлением делаю саундчек.
— И я тоже.
— Я проверяю звук, когда выхожу на сцену.
— Тоже никогда им не
занимаюсь. Я просто показываю
так, если мне нужно погромче.
Делаю вот так, если мне нужно прибавить
мониторы, и вот так, чтобы сделали громче.
— Ты никогда не делаешь саундчек?
А я волнуюсь, если мне не приходится
им заниматься.
— Мне надо знать, что за сцена,
все ямы, все детали.
— А мне нравится удивляться от зала.
— Да ну?
А мне вообще никакие сюрпризы не нужны.
Я спрашиваю: «А вот тут включено? А это?» —
мне не нужны сюрпризы, ничего,
что выбивает из колеи.
— А мне они нравятся.
— Проверка звука занимает минут 15.
— Но надо же выйти на сцену.
— Да, надо. А еще я боюсь не знать,
где находится эта сраная площадка.
Какой-то лимузин с каким-то парнем,
мне незнакомым. А вдруг он меня похитит?
Вдруг увезет в свою лачугу?
— Я лично думаю,
когда ты становишься комиком,
разве это ремесло не связано
с контролированием ситуации?
— Это как в отношениях. Опять-таки…
Твоя женщина с тобой, потому что…
Ты полагаешь, что она тебя любит,
потому что она рядом каждый день,
но все равно приходится работать над
тем, чтобы ты ей нравился,
чтобы ваши отношения и дальше работали.
— Зрители приходят, и они тоже рады
тому, что ты с ними.
— Но я хочу заниматься этим, оставаясь собой.
— Да, да, но ты все равно должен что-то дать.
Нельзя просто прийти: «Эй,
я заплатил за квартиру — люби меня».
— Просто…
меня беспокоит это потому,
что я думаю, я занялся стендапом,
и что меня по-своему подхлестнуло…
Многие комики пашут по 15 лет и
потом решают выпустить ситком.
Я пришел на ВВС со своим
проектом, который стал «Офисом».
И уже после него я подумал, что могу показать
себя в другой стезе — в стендапе.
У меня часто спрашивают, да и у вас,
думаю, тоже — есть ли какие-то темы,
на которые нельзя шутить.
Я отвечаю, что таких тем нет —
все дело в самой шутке.
— Вопрос не в «нельзя»,
а в «можешь ли».
Можешь ли ты?
— Мне кажется, нет запретных
тем для разговора,
потому что прелесть комедии в
том, чтобы отвести людей туда,
где находятся их страхи,
и помочь им посмеяться над
ними — так ты им поможешь.
— Есть ещё такое суждение, что комедия —
это выходной для твоей совести.
Моя совесть никогда не берет выходных —
я всегда отвечаю за то, что говорю.
Вы же не говорите, что это ужасное событие,
но это лишь шутка — вы же так не думаете?
Вы же не думаете, что в комедии
все безнаказанно,
вы все равно стараетесь
не задеть невинного человека.
— Нет, мне кажется, комедия
здесь превыше всего.
— Наша работа — мыслить в таком ключе.
— У меня в старом концерте было правило…
— Наша задача — думать о том,
что комедия превыше всего.
— Нет, но ты можешь рассказывать
настоящие расистские шутки?
— Нет, я бы…
— Нет, если ты думаешь,
что они кого-то рассмешат,
то это было бы для тебя нормой?
— Да, я ведь черный, не забывай.
Я самый черный из всех...
— Я говорю: «Скажи о том,
что люди делают, а не о том, какие они».
— Именно!
— Люди творят безумные вещи —
говори об этих безумных вещах…
Но если ты сам считаешь их безумными…
Тут уже сложнее…
— Я не знаю, как это все работает.
Порой я говорю такие вещи со сцены…
Если подать их просто как
заявления, то это худшее,
что только может сказать человек.
Например, изнасилование —
это худшее, что может быть…
Но у меня была шутка, которая кончалась
отсылкой к изнасилованию, и я говорил:
«Никого нельзя насиловать…
если только у вас нет веской причины,
когда вам хочется кого-то
выебать, а вам никто не дает.
И что тогда делать? Не ебаться?
Нет, это не выход. Придется насиловать».
Эта шутка всегда хорошо заходила,
и мне никогда не прилетало за нее,
никто не писал мне со словами
«поверить не могу, что ты так пошутил».
— Что?
— Просто очевидно, что ты это понарошку.
— Да, я просто говорю об этом, и я знаю,
что меня не коробит так говорить,
мне не стыдно, и все зрители,
которых я повидал,
от души посмеялись над шуткой.
— Ты можешь оправдать эту шутку
с комедийной точки зрения.
— И ты хорошо ее доносишь.
— И это еще одно преимущество известности —
что тебе это в целом может сойти с рук.
— Нет, дело не в известности —
просто это танцевальный жест.
Он мастерски увернулся от штук шести
лазеров, и поэтому нам нравится эта шутка.
«Смотрите — он ни один лазер не задел!»
— Я ни за что не раскрыл бы
чью-то ориентацию. Рикки Мартин
— он гей, недавно признался.
И я часто слышал, как комики говорили про
то, какой он гей, еще до его признания,
и мне это казалось самым
жестким глумлением на свете.
Для меня не проблема сказать,
что La Vida Loca — это лажа.
— А мне нравится эта песня.
— Но сказать о том,
что он сделал — это чересчур.
— Именно так! Просто есть…
Да, мне тоже нравится эта песня,
но вы же понимаете, о чем я.
— Это вариация на тему
«Сижу на причале у пирса».
Мне кажется, перепев бы вышел отличный.
— Сижу на хую, ведь я гей.
— И на испанском.
— А сколько вы выжидаете перед тем,
как выйти обратно на бис?
Я вообще не жду — просто говорю
«всем спасибо, доброй ночи» и ухожу.
Лишь бы не перестали аплодировать.
— И не надо ждать.
— Секунд 8, а то я слишком нервничаю.
— Я не вынуждаю их ждать.
Раньше я выходил на бис,
когда люди выкрикивали с
мест те шутки из прошлого,
которые они хотели услышать.
Сейчас я заканчиваю концерт…
У меня есть финальная шутка,
но самая взрывная часть у
меня — это выход на бис.
Для него я оставляю свою
третью по значимости шутку.
Ты выходишь на бис и говоришь «Ну
ладно, еще немного выступлю»,
и получается намного круче,
чем до выхода на него.
— Ты как группа.
Музыкальные группы так делают.
— Люди с ума сходят от радости.
Но мне нельзя рисковать тем,
что люди не позовут на бис,
потому что тогда концерт слабый и короткий.
— Я на конец оставляю те шутки,
которые никак не мог бы рассказать
в начале — меня бы возненавидели,
но поскольку я их завоевал,
это сойдет мне с рук.
— А я не выхожу на бис.
— Нет, не выходишь?
— Я даю охереть какой долгий концерт, и...
— И потом идешь домой.
—… и съебываю.
— А они не думают, что ты выйдешь ещё раз?
— Нет. Ну может, они…
— Ты предупреждаешь,
что не выходишь на бис?
— Я давно в этой теме, они и так знают,
что у меня охеренно длинный концерт.
— Сколько?
— 1 час 40 минут в прошлом туре было.
— У меня 1 час 10 мин. А у тебя?
— Примерно полтора часа.
— Да ну? И так и так для меня слишком долго.
А у тебя, Джерри? — Час 15 мин или
час 20 мин. Иногда 1 час 10 мин.
— Именно. Не знаю, мне кажется…
— У меня нет «Офиса».
Я зарабатываю именно так.
Я приумножаю свое финансовое
положение тем, что рассказываю шутки.
— Эти лишние 20 минут сделали его богатеем.
— Дамы и господа, у меня сегодня
не очередная халтурка.
— А вам еще не кажется,
что когда вы говорите, что заставляете
людей смеяться, и они вам за это платят —
а почему они сами так не могут?
— Они могут!
— А почему тогда они платят нам?
— Они не могут шутить так же
хорошо. — Мы высокоскоростная
версия. Мы профессионалы.
— Мы наркотик.
— Они и в футбол смогут играть.
Они могут смотреть, как играют в
футбол друг с другом…
Но это не сравнится с настоящим
футболом. Это не НФЛ.
— Тебя много что может радовать,
но кокаин порадует стопроцентно и всегда!
— Те, кто зарабатывает на
Супербоуле, не думают:
«Если они начнут играть в футбол на заднем
дворе, то перестанут нас смотреть!»
— Но это не то же самое,
как пойти к врачу и сказать:
«Покажите, как делать операцию на почке —
в следующий раз я сделаю ее сам».
Это не то же самое — тебе все равно
надо идти к врачу и делать операцию.
— А мне это кажется брехней.
Если бы мы могли сосредоточиться на
том, насколько это классная идея,
то можно было бы натаскать
людей на то, чтобы они делали
операции в домашних условиях.
Будет кухня и рядом — маленькая операционная.
— «Моя первая операция».
— Можно зайти в интернет и посмотреть,
как правильно вырезать аппендикс.
У меня бы точно получилось.
— Где-то неделю назад видел,
как тягач парковался на узком «пятачке».
И я сказал: «Сто пудов операции на сердце
не настолько сложны, как вот это!»
Он туда проскользнул, въехал.
— А я видел, как он заехал в бокс
задом, что я аж замер и сказал,
насколько это потрясающе.
— А потом он вышел на бис.
— Я остановился и сказал: «Потрясающе!»,
он такой: «Чего?» «Это было нечто!», и он…
Он не сказал «спасибо»,
а сказал «ну да, знаю».
— Ну что, запишем какое-нибудь промо,
которым потом сможем воспользоваться?
— Конечно.
— Давай в ту камеру.
— На счет три.
Всем привет, меня зовут Крис Рок,
и составьте компанию мне и трем
величайшим комикам на свете —
Луи Си Кею, Джерри Сайнфелду
и Рики Джервейсу на НВО,
где мы несем херню в компании смешных людей.
— Джерри, твоя очередь.
— Здравствуйте, я Джерри Сайнфелд,
добро пожаловать на «Разговоры о смешном» —
надеюсь, вы составите нам компанию.
Со мной сегодня Луи Си Кей,
Крис Рок и Рики Джерве-яс.
Так надо произносить?
— Почти получилось!
— Я Луи Си Кей, составьте
компанию мне и моим гостям —
Крису Року, Джерри Сайнфелду и Рикки
Джервейсу, где мы говорим про комедию и…
кончу.
— Здравствуйте, я Рики Джервейс,
составьте компанию мне,
Луи Си Кею, Крису Року
и самому смешному комику
на свете — Джерри Сайнфелду.
Это не я так считаю, а он! Только на НВО!
— Давай еще раз — нельзя
использовать эту версию.
— Нет, именно ее мы и используем!
— Нет, не будем! Я на тебя в суд подам.
 

////////////////////////////