В 1575 году молодой Мигель де Сервантес попадает в плен и продается
грозному Хасану, паше Алжирскому
Все фразы и цитаты
Если когда-нибудь… будьте милостивы.
Куда нас ведут?
Здесь нам и умирать!
Христиане, здесь и умирать!
Ты бежать, я голову рубить.
Ты бежать, я голову рубить.
Здесь умирать! Филипп Второй не придет!
Здесь умирать! Филипп Второй не придет!
Прошу вас!
Тише, тише. Ничего не случится.
– Не продавайте нас, пощадите!
– Ничего не случится. Тише.
Тише. Тише!
Хоть детей моих отпустите, ради Бога!
Я Святой Офис, очень важный. Очень…
Крест? Погляди, что я
сделаю с твоим крестом!
Назад, псы, назад!
Пощады, прошу!
Только один с головы.
Только один с головы.
Отделите их, укажите, и я скажу вам цену.
Живей!
Тридцать эскудо.
Тридцать.
За этого двадцать пять. Двадцать пять.
– Эта сорок.
– Десять.
Чего ты меня обижаешь? Сорок.
– Сколько стоит этот?
– Тридцать.
– Ты с ума сошел?
– Он сильный.
Подними руки. Другую тоже!
– Рука сломана.
– Ты дурак? Другую тоже.
Однорукий. Этого сегодня убьют.
Однорукий. Не бей его.
Нет, нет, Дорадор, не вмешивайся.
Рука сломана! Ты хотел
меня обмануть! Бесстыдник!
Постой, не сердись! Я тебе другого продам!
Нет, прошу! Нет… Нет!
– Хуан Австрийский!
– Хуан Австрийский?
Это письмо от Хуана Австрийского
за мою службу при Лепанто.
Брат Филиппа Второго.
Конечно, из двора. Потому и знакомо имя.
Понял? Письмо от брата нашего короля.
Я оруженосец! Очень важный!
Как и мы, главные кабальеро.
Я тоже главный! Святой Офис!
Требую особого обращения!
Тише!
– Отдели мне этих четверых.
– Ладно.
Только один с головы. Отделите,
и я скажу вам цену. Живей.
Разве не ведомо вашим милостям?
Ад на земле существует.
Живей, шагай!
Быть главным:
благословение и проклятие.
Шагай, пес.
Так-то продали нас грозному паше.
Двигайся.
Там нам надевали кандалы.
И запирали, пока не удавалось собрать
за наш несусветный выкуп.
Добро пожаловать.
Доктор Бланко де Пас, Святой Офис.
– Как это вышло, отец?
– Схватили в открытом море, несчастье.
Доктор Бланко де Пас.
И там я встретил того, кто стал
самым знаменитым пленником.
А он встретил лучшего
друга: отца Антонио де Сосу,
что сие пишет.
Я.
Уже?
Никогда не встречал никого,
кто читал бы так быстро.
В детстве читал…
Читал даже бумажки, валявшиеся на улице.
Как мой племянник.
Отец Соса…
можно я снова позаимствую у вас Гарсиласо?
Сеньор Сервантес, берите
что угодно. Я же говорил.
Заодно просмотрите мои заметки,
я порой и сам не понимаю, что пишу.
Иди!
Иди!
Иди к фонтану!
Кто это?
Один из французов.
Тот, что вчера жаловался на еду.
– Умоляю вас!
– Несчастный.
Еще один послужит уроком для всех.
Умоляю вас!
– Хватит!
– Оставьте его!
Хватит, убийца!
Тш!
Что они с ним делают?
Отрезают ухо.
Правое или левое.
Заткнись, пес! Теперь уж не пожалуешься.
Правое.
И что теперь?
Ох…
Давайте, в деталях.
Мертв. Раскроили ему голову.
И не такое видала ваша милость.
Или вы не были при Лепанто?
"Убит за тарелку еды".
И главу закрываю.
Надеюсь, ваш ад
станет шедевром, отец.
Станет, с дозволения Данте.
Станет.
И что будем делать? А?
Так и будем сидеть сложа
руки, глядя, как нас избивают
и убивают, день за днем?
Не понизишь голос — кончишь, как француз.
Плевать! Я больше не могу этого выносить!
Такая жестокость!
Такая жестокость!
Почему мавры такие?
Ну что ж, Кастаньеда,
злодейств христианских повидал я
в Кастилии и Эстремадуре немало.
Вот и началось. Не могу поверить,
что ты их вечно защищаешь, Дорадор.
А я на эшафоте пытки видел.
Уже слышал, почему ты за них заступаешься.
Дорадор в детстве был мавром. А
потом его кто-то из двора усыновил.
…кишки наружу.
– Не по душе он мне, Мигель.
– Так ему и надо.
Он не из наших.
Просто… я говорю,
что то, что они здесь с нами
делают, мы там с ними делаем.
И так оно и есть.
Доброй ночи.
Я просил переписать мои заметки
начисто, а не переписывать их заново.
Простите, отец.
Просто… подумал, что им
не помешает полировка.
Да, вижу, да. Да.
Где учились?
В Городской школе.
У Лопеса де Ойоса?
– Гуманиста?
– Ага.
И бросил словесность ради оружия. Почему?
Уж если поправляете,
делайте это уверенной рукой.
Это выкупщики!
Выкупщики! Уже здесь!
Сыны Божьи!
Господь да будет с вами.
Берите яблоки. Берите яблоки из мешка!
Берите яблоки. Берите. По одному!
Спасибо, отец.
Следующий.
Мигель де Сервантес Кортинас,
родом из Алькала-де-Энарес.
Среднего роста, с окладистой
бородой, изувечен в левой руке и кисти.
Сто эскудо.
Это все, что смогла собрать
его семья, и это немало.
Сто!
Больше.
Хорошо, полтораста.
Э-э… Простите, отец.
Это еще пятьдесят в долг у Совета.
Я с ними сам разберусь, брат.
– Вот и все.
– Сто пятьдесят.
Пятьсот!
Пятьсот? Да что за безумие?
Он, э-э, очень… важный.
Но, простите…
Письмо о покровительстве… главный.
Это всего лишь разрешение на отлучку.
– Дон Хуан их сотнями подписывал.
– Назад!
Нет. Это разрешение. Это… Это разрешение.
– Чтобы вернуться ко двору.
– На колени!
Я при Лепанто едва в бою
участвовал! Я был неопытным солдатом!
Что?
Новобранцем.
Я не тот, кем вы меня считаете.
Что такое "новобранец"? Что?
Новобранец, ученик. Ничего не стоит.
Ничего не стоит.
– Ты главный.
– Я никто при дворе!
Гла-вный!
Главный.
Ну вот, теперь мавр ему не верит.
Пятьсот!
Я никто!
Лепанто!
Как сводня.
Я никто…
Я никто. Прошу вас.
Следующий.
Николас Диас Бенавидес, родом из Пласенсии.
Господь да будет с вами.
– Господь да будет с вами.
– Отец, не забудьте мое письмо.
Да, да, да.
Возвращайтесь скорей, отец.
Через год, как всегда.
С Богом.
Мне все ясно.
За те деньги, что за нас просят,
отсюда нас и король не выкупит.
Все из-за того, что прибились к новобранцу.
Ни идальго, ни главный, ничто,
сеньоры, я внимательно читал ту бумагу.
И там что-то про "прежние провинности".
Еще год, пока они вернутся.
А один уже прошел.
И что ты хочешь сделать, человек? Отречься?
Ах, нет. Этого никогда, а?
Отступничества никогда.
Не знаю, известно ли вашей милости…
что Дорадор в детстве был мавром.
Да, отец, известно.
Известно. Конечно, известно.
Я никогда не выхожу на выкуп.
Зачем?
Знаю, что за мой выкуп ни у кого нет денег.
У вас есть племянник, отец.
Он путешествовал со
мной, когда нас захватили.
Я о нем больше ничего не слышал.
Мне жаль.
Он правил мои писания, знаешь?
Как ты сейчас.
Ну, нет.
Мигель.
Слушай.
Так хорошо, как ты, я никого не знал.
Никого.
Может, эти сеньоры сейчас
на тебя свысока смотрят,
но ты станешь человеком пера. Увидишь.
По крайней мере, писарем.
Кто знает? Может…
секретарем.
Довольно!
Аллах велик, и нет силы и
мощи ни у кого, кроме Аллаха.
Отречение!
Просыпайтесь.
Аллах велик, и нет силы и мощи…
Просыпайтесь. Хватит спать.
Аллах велик, и нет силы…
Стоять всем. Стоять.
Аллах велик, и нет силы и
мощи ни у кого, кроме Аллаха.
Аллах велик, и нет силы и
мощи ни у кого, кроме Аллаха.
Аллах велик, и нет силы и
мощи ни у кого, кроме Аллаха.
Паоло, что ты делаешь? Паоло, нет!
Здесь!
Здесь!
Это один из итальянцев.
И это позволено?
Позор!
Прошу прощения у Аллаха, единого Бога.
Живого, Самодостаточного,
и пред Ним я раскаиваюсь.
Позор!
Ты свободен.
Позор!
Итальянское отродье!
Собака!
Нет, Дорадор!
Что ты делаешь?
– Сюда!
– Заткнитесь, псы!
– Заткнитесь!
– Сюда!
Не делай этого! Встань!
Встань!
Не отрекайся! Ты попадешь в ад!
– Дорадор!
– Ты проклянешь себя.
Ты проклянешь себя.
Ты свободен.
Прощай, человек.
Пошел, бесстыдник!
Не судите нас.
Каждому своя свобода!
Не судите нас!
Не верю.
Думал, он крепче окажется.
Дорадор…
не был нашим.
Просто скажу, если выйдешь
на свободу с полным брюхом…
Те, что отреклись, уже горячее едят.
Как бы не мавры их самих съели.
Тут даже собак едят.
Так, вглядываясь в то окно,
и в тепленьком виде их съедают, разве нет?
и родился… Пленник.
Раз уж свинину они не едят…
Кто отрекся — свободен, да,
но обречен здесь жить как мавр.
И в рай не попасть.
Хватит.
Хватит. И прячь это надежней.
– Так зачем же отрекаются, отец?
– Ах…
Этот город хуже Вавилона, сеньоры.
Полуголые тела на улицах.
Неприличные татуировки.
Пиры… длятся днями.
Оргии в любое время.
И за это они себя и обрекают.
Не забывайте, ваши милости.
Вы видите?
Рука с платком. В том окне.
Не видите?
Агилар, подойди.
Нет, стой.
Стой, стой, стой…
Как ты подошел, так и спряталась.
Словно не с тобой хотела говорить.
– Слушайте, я же об отречении говорил.
– Тш…
Сеньоры.
Рука…
всегда пряталась.
Пока не подошел…
один пленник.
Что это, Мигель?
Может, золото?
Золото.
Пять монет.
Но от кого?
И почему тебе?
Тот пленник вместе со
священником, своим другом,
подсчитали, что, обменяв
золото на мавританские деньги…
хватит, чтобы купить
свободу для одного пленника.
Твою, Мигель.
Свобода наконец-то!
И каким простым способом.
Свободен.
Но…
кто прятался за окном?
И на следующий день,
прямо в час сиесты…
"Мой господин, я Сорайда, дочь паши".
"Надеюсь, когда-нибудь
вы простите моего отца.
Он держит вас в заточении не из злобы, а…
по незнанию иных способов
обращения с христианами".
Минуточку. А откуда она знала кастильский?
А.
А. "Знайте, что ваш язык я знаю
от христианской рабыни,
что учила меня в детстве".
Ах…
"Как и тому, чтобы не желать зла никому,
будь то христианин, мавр, турок или иудей.
И потому я осмелилась украсть деньги у отца
с единственным намерением
даровать вам свободу.
Так что купите то, что никогда…".
Никто не должен был у вас отнять!
Браво!
Браво!
И каждый раз, когда он рассказывал эту
историю, не было слышно даже дыхания.
Как дальше, Мигель?
Продолжайте.
Остальное в другой раз.
Так расскажи еще раз тогда!
Ах!
Сеньоры! Сеньоры!
Я уже неделю рассказываю
вам одну и ту же историю.
Пора бы и плату брать!
Это ловушка.
Она его предаст.
В другой раз, отец.
Ее паша натаскал.
В другой раз.
В другой раз, в другой
раз… Всегда одно и то же.
Одевайся!
Пошли.
Шагай.
Жди внутри.
Эти фрукты каждое утро приносит Юсуф.
Ваш бывший товарищ, Дорадор.
Теперь зовется Юсуф.
На колени, пес!
Мы главные!
Знаешь, кто я?
Вы Хасан-паша.
Повелитель Алжира.
И как меня зовут?
– Венецианец.
– Ага.
Родился в Венеции.
Вырос в Болонье.
Пленен маврами в Хорватии.
И обращен в Турции.
Знаешь, что это значит?
Говорю на пяти языках.
Потому понимаю все, о
чем вы там внизу говорите.
Зачем ты выдумал эту историю?
Историю про мое окно.
Ту, что всегда хвалят.
Сам не знаешь?
Это было…
Это было чтобы не скучать, господин.
Можно задать вопрос, пленник?
Конечно, господин.
Зачем она дала деньги? Зачем?
Очень просто.
Она влюбилась.
– Влюбилась?
– Вот именно.
Конечно.
Конечно.
Безумно.
Сейчас Мулей отрежет тебе ухо.
Правое или левое предпочитаешь?
Не понимаю, господин.
Правое или левое?
Что я сделал не так?
Мавританка, влюбленная в
христианина, которого даже не знала.
Такие невероятные любовные истории
я слышал тысячу раз и ненавижу их.
Надеюсь, в следующий раз удивишь меня.
Левое.
Нет, господин, прошу.
Нет. Вы не дали мне закончить!
Она не в него влюбилась!
Не в него.
Было последнее послание.
"Мой господин, когда
вы купите свою свободу,
явитесь в сады моего отца".
Христианин в садах паши?
Ты надо мной издеваешься?
Да. То есть нет, господин.
Паша…
Паша был самым щедрым человеком в Алжире.
И в праздничные дни открывал свои сады.
Всем.
Когда они наконец встретились,
он задал ей тот же вопрос, что и вы сейчас.
Зачем вы меня спасли, сеньора?
Крест, что я дала, у вас еще есть?
Хочу, чтобы вы добыли лодку
и отвезли меня в Испанию.
Хочу стать христианкой.
Как ты смеешь? Собака!
Как ты смеешь?
Так она… в Христа влюбилась?
Поэтому и спасла пленника?
Вы же просили, чтобы я вас удивил.
Христианину не дозволено покупать лодку.
Но я знаю мавров, что
становятся христианами.
И христиан, что становятся маврами.
Как я.
Свободен до заката.
– Откройте ему ворота.
– Да, мой господин.
Эй!
– Нет, нет.
– Нет.
Из Кастилии, ага?
Как я. Заходи, я тебя
немного приведу в порядок.
У меня нет денег.
Послушайте!
Представьте, уж двенадцать лет, двенадцать
лет стригу бороды и крашу лысины.
А зачем отреклись, ваша милость?
– А?
– Зачем отреклись?
Я не один. Только гляньте,
улицы полны чужеземцев.
Паша, к примеру.
Знаю.
Когда отрекаешься,
значит, иного выхода нет.
Отрекаешься, чтобы жить.
И жить хорошо, кстати, ибо здесь,
что ни говори, живется очень хорошо.
Эй!
Скажи им, чтоб не шумели так.
Братья, потише. Новый клиент.
В его цирюльне подают водку.
А?
Разве у вас не запрещен алкоголь?
Водка в Алжире?
Не может быть, это вода.
– Прошу прощения, ваша милость.
– Да.
Простите, братья, у меня новый клиент.
Тише! Тише! Эй!
Невеста красивая.
Куда вы, отец?
Пойдет записывать.
Да, я уже слышал.
Здесь многие цирюльни такие.
Там подают вино и собираются…
такие мужчины.
Мужчины? Содомский грех?
Скорее уж хворост для костра.
Но здесь их не казнят, судя по всему.
Корсары расхаживают со своими мальчиками
по улицам как ни в чем не бывало.
"Пажи", кажется, их зовут.
Многое вы, кажется, знаете, ваша милость.
Нет, нет, нет. Простите, отец.
Я… я то, что слышал. Нет!
Юноша, тебе надо быть осторожней,
если паша снова позовет тебя.
Говорят, он тоже извращенец.
И что у него гарем, полный
пажей, что мажутся маслом.
Все ужасно.
Вон тот проходимец воду
для своих растений носит.
Дорадор!
Или, вернее, Юсуф!
Как поживаешь по-мавритански?
Уже тебя в задницу имели?
Меня еще нет.
А тебя ждут, с колом потолще.
Хочешь знать, как он пашой стал?
Когда мавры его похитили, он был красив,
и позволил хозяину себя любить.
Не знаю уж, петух тот Хасан или курица,
но в одном уверен:
знает он много, очень много о
том, как истории рассказывать.
С чего это ты взял?
Разве не сразу нашел изъян в твоей?
– "Изъян"? О чем ты?
– Христианин ни за что не смог бы купить
лодку в Алжире.
Ни за что! Правее любого святого.
– А.
– Все по местам!
Всем спать!
Кастаньеда.
А кто сказал, что он ее купил?
Не покупал.
Как это не покупал?
Он передал послание своим товарищам.
Нужно было найти кого-то,
кто уговорит их семьи
отдать деньги, собранные на выкуп.
На эти деньги этот человек
арендует лодку на Мальорке,
которая подберет шестерых из нас…
…в каком-нибудь месте на побережье.
Так они и поступили.
– Нет, нет, нет.
– Шестерых пленников?
Как будто это так просто, Мигель.
Кто согласится на такое поручение?
Но погоди, погоди. А как
они из тюрьмы вышли?
Ну, дайте время, черт возьми.
Дайте время.
Нет…
Простите, отец.
– Вот.
– Нет, не тот.
– Что это? Что вы делаете?
– Отец, где другая карта?
Та, что все побережье охватывает.
Разве не эта?
Вот она.
Видите? Он годами все записывает.
Отец Соса, благослови его Господь.
Слушай, Мигель, что ты замышляешь?
Что вы замышляете?
Тш!
Отец… Отец, помогите нам.
Истинно вас прошу.
Не может быть.
Не может быть. Как ты
можешь быть таким наивным?
Неужели вы думаете, что
отсюда можно сбежать?
Сервантес знает, как это сделать, отец.
Уверяю вас.
Ваша милость семьи не имеет.
Моя ни гроша не имеет.
Или бежать, или здесь сгнить.
Ваш великий труд.
Ваш великий ад.
Неопубликованный.
Самая долгая и ужасная смерть.
Вот что ждет всегда зачинщика побега.
– Не всегда.
– Всегда!
Это не твоя сказка, сынок.
Это реальная жизнь.
На меня не рассчитывайте.
Каменоломни?
Хорошее укрытие, но там
всегда люди работают. Нас найдут.
– Это похоже на скалы.
– В полулье к востоку печи для извести.
Где?
– Вот тут все.
– Это скалы.
– Далековато от берега.
– Отец, взгляните сюда.
Вы сами это нарисовали.
А, это пещеры, созданные ветром и волнами.
– То, что надо.
– Нет, сеньоры, там море очень бурное.
– Отец.
– У лодки будут проблемы подойти.
Отец, проблемы будут у всех.
От Мальорки два дня пути.
Но, Мигель, даже если бы я достал…
Даже если бы я достал лодку,
как бы вы отсюда вышли?
Знаю, кого подкупить.
Нужна лишь небольшая ссуда.
Черт возьми.
Ждите.
Отец, намаз.
Сейчас или никогда.
Но, отец…
Мой племянник.
Не могу уйти, не узнав, что с ним стало.
Убили ли его или удалось бежать.
Не могу уйти, Мигель. Не могу.
Я буду молиться за вас.
Пошли. Пошли!
Вот он, с конями.
Пошли.
Вниз по склону, туда.
Быстрее, туда.
Каждую ночь буду приносить воду
и еду. Не ждите ничего особенного.
– Двести.
– А вторая половина?
Когда лодка появится.
– Не так договаривались.
– Когда лодка появится!
Мавру не доверяю.
Семь ночей.
Столько было дано, чтобы пришла лодка.
Прошло много дней.
Недель.
И тогда он стал рассказывать им
все истории, что когда-либо читал.
И часто возвращался к уже рассказанному,
превращая его во что-то новое.
Не знаю, зачем он бросил словесность.
Его призвание не оружие. Его
призвание — истории рассказывать.
В том письме…
было "прости за прежние провинности".
Что-то серьезное случилось.
Я знаю, что случилось.
Этот сеньор, еще студентом,
а я говорил, что лицо знакомое,
дрался на дуэли с мастером-строителем
в садах Королевского Алькасара.
Восемь лет назад.
Откуда вашей милости известно?
А потому что я был садовником.
Я в Мадриде королевским садовником был.
И вот вижу Мигеля с шпагой в руке.
А из-за чего была дуэль?
А вышло так…
что мастер-строитель
пошел всем говорить, что
учитель Мигеля, Лопес де Ойос,
не больше, не меньше,
давал ему уроки письма
в обмен на… услуги.
Не может быть!
Ах!
В общем, Мигеля осудили за
тяжкие увечья главному, конечно.
Десять лет изгнания. Десять.
И отсечение правой руки.
Но тогда он сбежал в Италию, и
больше о нем ничего не слышали.
Пока Лепанто.
И там, видно, искупил вину.
Да.
Но в бою три мушкетных
попадания в левую руку.
Вот она.
Божья кара.
Ну что ж…
Кто из нас без греха…
первым бросит в него камень.
Не так ли, отец?
С Богом.
Это последнее не понял.
Вот она.
Вот она!
Эй! Сюда!
Эй!
Эй!
– Эй!
– Сюда!
– Эй!
– Они нас увидели!
– Они приближаются!
– Эй!
Да!
Сюда! Эй!
Эй!
– Эй!
– Надо за Сорайдой идти!
Так четверо из них отправились во дворец.
Сеньора.
Сеньора.
Лодка пришла.
Пойдемте.
А где Агилар?
Хотя они и клялись ничего не трогать,
жадность оказалась сильнее.
Отпустите его! Мой отец
вам ничего не сделал!
Не можем позволить,
чтобы он стражу поднял. Нет.
Не оставалось выбора,
кроме как взять его на лодку.
В качестве заложника.
Но погоди, так ты на этом и закончишь?
Продолжим в другой раз.
– Не верю.
– Всегда так.
– Так.
– Скажи, хорошо все кончится или плохо.
А как может кончиться? Плохо.
В другой раз.
Понял.
Понял. Слушайте.
Мавры сумели взять лодку на абордаж.
Тогда завязался великий бой
между маврами и христианами.
Бах! Бам!
Победили христиане, а мавры
попрыгали в море, как крысы.
Вот так сказка!
Доброй ночи.
Сказки…
Да, вечно одно и то же.
Мавры все трусы.
А христиане…
Вот они самые храбрые. Мне бы твои заботы.
Самые храбрые, да. А если не нравится,
не надо было мавром становиться.
Значит, раз я мавр, я трус?
Юсуф, ты даже имя сменил,
чтобы кандалы сбросить.
Кастаньеда.
Я могу и трусом быть,
но ты…
Но я что, человек? Но я что?
Сеньоры, пожалуйста, успокойтесь.
А ты заткнись!
Приятного аппетита.
До завтра.
Хорошо мы сделали, что
выгнали их из Испании.
И мавров, и иудеев.
Хорошо сделали.
Добрый день.
Добрый день.
Прости за вчерашнее.
Давай.
Они здесь!
За мной.
Прощен.
Кто зачинщик? Кто зачинщик?
Я.
Не слышу.
Я.
– Громче!
– Я!
Теперь хочу имя того, кто
должен был лодку достать.
Он мне все рассказал.
Подслушал, когда нашел ваше укрытие.
Все это была его идея, верно?
Зачинщик — он.
Не он.
Пленник,
ты ничего не должен этому священнику.
Выдай его, и я тебя спасу.
Умереть на колу — худшая пытка, поверь.
Он?
Зачинщик — монах. На кол его.
Нет. Нет, нет.
Стойте.
Стойте!
Господин, я…
Это был…
– Ваш садовник.
– Что?
Весь план его. Он зачинщик.
Как ты смеешь?
Расскажи, кто нам ворота двора открыл.
Вы через стены перелезли!
Мой господин… позволь
мне заткнуть эту собаку.
А почему ты его только сейчас обвиняешь?
Думал, не поверите.
– Дайте я его убью!
– Довольно!
Я лодку достал, но ни одного гребца.
План был обречен с самого начала.
Сеньоры…
я в мире с Богом.
Я готов.
Я заплачу за всех.
Это смерть на коле, отец.
Не будет хуже мучений Господа нашего.
Будет.
Благослови вас Господь, брат Хуан Хиль.
Я буду молиться за вас каждый день.
Нет.
Нет.
Отец.
У Хасана нет ни единого
доказательства против вас.
Ни единого.
Если будем стойкими, с
нами ничего не случится.
Ни с кем.
Как так…?
Ты правда думаешь, что
за это никто не поплатится?
Всегда кто-то попадается!
И уверяю тебя, не из ваших.
Потише, отец.
А ты перестань глупости говорить!
Кто-то из нас должен принести
себя в жертву, черт возьми.
Плевать, ты или брат Хуан Хиль,
но кто-то должен умереть!
Кто-то должен умереть, черт возьми!
Я не хочу умирать.
Я не хочу умирать.
И тут ваша милость поцеловала ему руку.
Кажется, я был довольно ясен, Сервантес.
– Ты.
– Я?
Нет, нет, нет.
Зачинщик — он.
Ты.
Знаешь, что тебя ждет, а?
Нет, нет!
Пошел.
Пленник.
Мой слуга говорит, что ты лжешь.
Ты говоришь, что лжет он.
Значит, один из вас двоих солгал паше.
И эта собака умрет.
Прямо здесь, посаженный на кол заживо.
Спрошу в последний раз.
Кто был зачинщиком?
Он, господин.
Клянусь вам.
Отцом и матерью.
Богом клянусь.
Как же мне легко.
Как легко… тебя разоблачить.
Ты думаешь, тебя всегда будет
защищать письмо дона Хуана, да?
А я-то хорошо знаю, что там написано.
Прочтите внимательно, мой господин.
И я скажу вам, каковы были
те "прежние провинности".
Почему ты не скажешь здесь, зачем пришлось
бежать из Мадрида восемь лет назад?
Давай, скажи.
Скажи.
Дуэль из-за содомии?
Не знаю, о чем ты.
Ты не кто иной, как лжец.
И… педераст.
Педераст!
Педераст!
Вот кто ты.
На кол.
Тш…
Спокойно, господин.
Я на небесах.
Думает, что в раю.
На кол.
Не его.
Его.
Меня?
– Господин, зачем…? Нет.
– Шагай!
Садись.
Чай с берегов Черного моря.
Пробовал когда-нибудь?
Ты, конечно, дерзок, пленник.
Никогда не видел, чтобы так нагло лгали.
Солгал, чтобы спасти священника,
потом солгал, чтобы спасти себя.
А до того солгал насчет того
письма, которое… ничего не стоит.
Ах да, и скрыл ото всех, что
сбежал из Мадрида… в Италию.
Мои земли.
Сервантес…
Величайший обманщик из всех, кого знаю.
Если вы так обо мне думаете…
почему вы не спасли садовника?
Этот идиот обвинил тебя в содомии…
не зная моих обычаев.
А тебя?
Хочешь знать, почему я тебя спас?
Тогда не понимаю. Что нужно этому человеку?
Я же говорил вам, отец. Ему нужны истории.
Еще истории.
Так Мигель и стал искать для паши истории.
"…и вошел туда, куда дева его вела.
Как великан посвятил Галаора в
рыцари? Рукой короля Лисуарте".
И за каждую историю, что
ему нравилась, паша обещал…
день свободы.
И все, что он видел…
он рассказывал нам каждый вечер.
Чтобы мы мечтали, что свободны.
Давай, давай! Пошли, пошли!
И мало того, он мне
воздушный поцелуй послал!
Но других угодить было не так-то просто.
"'Я пойду, куда вы прикажете',
— сказал он. И идет…".
В общем…
Верно, господин.
Очень знакомо.
А если я скажу, что
Гандалес так любил Донселя…
потому что тот был его сыном?
И, видя, что его посвящают в рыцари…
Ладно, ладно.
А "Дон Леполемо" ?
Не рыцарские романы. Чем
больше нелепиц, тем больше скучает.
А стихи Гарсиласо…
Он их наизусть знает.
И, пожалуйста, отец, никаких заклинаний.
– Да, да.
– И тайных сыновей.
Да, да, да…
"Ласарильо с Тормеса".
Сама жизнь, без
заклинаний и тайных сыновей.
Но разве он не запрещен?
Ни слова отцу Бланко.
"Повернув лицо к небу,
слегка зажмурившись, дабы
лучше вкусить сей сладкий сок,
слепец почувствовал,
что ныне может отомстить.
И изо всех сил,
подняв обеими руками тот
сладкий и горький кувшин…
обрушил его на мой рот,
употребив, как говорю, всю свою мощь.
Так что бедняга я…".
"…ничего не подозревая,
почувствовал, будто небо со всем,
что на нем, на меня обрушилось.
Удар был таков, что я лишился чувств".
"И…".
"И кув…
удар кувшином был так силен,
что осколки в меня вонзились".
"Искрошив мне ее во многих местах".
"И…".
"И выбил мне зубы, без которых…".
"…без которых я и по сей день остался".
Бери что хочешь.
Спокойно, всем хватит.
Сегодня он смеялся.
Сегодня мне удалось его рассмешить.
А что ты ему читал?
"Ласари… "Ла…
"Ла…
Э-э…
– "Илиаду".
– А.
"Илиаду"? И где там повод для смеха?
Ну…
Может, из-за вина.
– Он немало выпил.
– Он пьет вино? Паша тоже?
– Тоже.
– Какой позор.
Здесь же это запрещено.
Разумеется.
То, что им запрещено,
а нам, христианам, нет.
Я слышал тебя, Мигель.
Сейчас же станешь на колени пред Девой…
и попросишь прощения.
Как?
Как слышишь. Давай.
Что я сказал?
Ты оскорбил Господа.
И, по сути, оскорбляешь каждый
раз, когда всем рассказываешь
о непристойных чудесах,
что видишь на улицах.
Я оскорбляю Бога?
Вот это да.
Тихо.
– Вы-то как раз оскорбляете Бога, отец.
– Мигель.
Оскорбляете каждый день.
– Слушай, так со мной не разговаривай.
– Каждый день!
– Высматривая.
– Высматривая?
И сплетничая.
Вместо того чтобы заниматься
своими делами и оставить нас в покое.
– Мои дела — печься о вас.
– "Печься"?
А вы о нас печетесь?
Вы только о себе печетесь! О себе!
Ваша милость хотела
выдать брата Хуана Хиля.
– Что ты говоришь?
– Да. Сеньор, здесь есть свидетели.
Бельтран, не лезь.
– Говорил, что кто-то должен умереть.
– Бельтран!
Вам-то как раз следует просить
прощения за свои грехи, отец.
Которых много.
Он их всех против меня настраивает.
Всех. Хватит!
Отец, не расстраивайтесь. Я с ним поговорю.
Кто бы мог подумать, а? Эта тихоня.
А теперь возомнил себя хозяином двора.
Ясно, раз под защитой паши…
И я вот думаю…
что там происходит, что они такие…
друзья?
Похоже, вам бы хотелось на это взглянуть.
Всей душой.
Сеньора, я вам клянусь,
что когда мы прибудем в
Испанию, вам окажут хороший прием.
Тогда пленник объяснил Сорайде,
почему она должна ему верить.
Что он сказал?
"Я люблю вас".
С тех благородных строк.
И полюбил еще сильнее,
когда увидел ваши глаза…
"…что есть отражение души".
Простите меня, сеньора.
Тогда уже он влюбился в нее.
Более правдоподобно, но все
равно счастливого конца нет.
Не удержался от старого трюка.
Какого трюка?
Приукрашивать истории,
чтобы люди умилялись.
Да что вы, поэты, понимаете в любви?
Что ты понимаешь в любви?
Любви не существует.
В мире должна быть любовь.
– Бог не допустил бы мира…
– Бог? Какой бог?
Сервантес, не дури меня.
Знаю, что в душе ты такой
же неверующий, как и я.
Мавр убил мою мать у меня на глазах.
Пока я молился.
А потом и я то же самое с другими делал.
Или похуже.
Такой уж мир.
И если в мире нет любви…
что нам остается?
Удовольствия.
Вот что я себе всегда говорю.
Маленькие удовольствия.
Солнечный свет по утрам.
Звезды по ночам.
Хороший пир.
Твои истории, когда они удачны.
Эта халва.
Удовольствие от совокупления.
Да, ты правильно услышал.
Я… Я не…
Спокойно.
Для этого у меня есть мои пажи.
Не желаю я тощего калеку.
А ты когда уже мавром станешь, наконец?
Что ты говоришь?
Взгляни на меня. В Мадриде
— беднее церковной мыши.
Голову склонял при встрече с главным.
А здесь — хозяин и владелец
самой знаменитой цирюльни.
Цирюльня? Это?
Давай, за отречение.
Нет, нет, нет, я уже пьян.
Какой ты пьян? Я же сказал — это вода.
Давай.
– За отречение.
– За отречение.
Слушай.
– Я тебе другое предложу.
– Да.
Почему бы…
Почему бы тебе снова христианином не стать?
– А?
– А?
И сбежим вместе в Испанию.
Говорил же, в Испании мне делать нечего.
– Не верю.
– Да.
Не верю.
Книжные лавки.
Здесь ни одной не нашел.
Книжные лавки?
Я читать не умею, и незачем.
Да. А комедии на площадях?
Все эти люди смеются.
Все вместе.
И аплодисменты.
А?
Здесь это запрещено, Абдерраман.
– Кукольники.
– Да нет.
Все это балаганство мне не…
Ладно.
Ветряные мельницы.
В Ла-Манче.
Выбеленные, сияющие.
С их крыльями…
скрипящими на ветру…
словно великаны…
приветствующие путника.
И неважно, что беднее церковной мыши.
Знаешь…
чего я по-настоящему скучаю по Испании?
Чего?
Своего имени.
Алонсо.
Доброй ночи.
Доброй ночи.
Доброй ночи.
На мавра похож.
Простите.
Простите.
Что с вами всеми?
А Бельтран?
Когда стражник сегодня
утром тебе дверь открыл,
он ее открытой оставил.
И Бельтран попытался сбежать.
Отрезали пол-уха.
Спасибо.
А сейчас ты его съешь.
Давай, съешь.
И я тебе жизнь сохраню.
М-м-м…
Так будет вкуснее.
Прикончи эту собаку.
Нет, нет, нет, прошу, прошу.
Я сделал, что вы просили.
Убей его.
Умоляю вас, прошу.
Нет. Нет, нет, нет…
А ты, между тем, веселишься, судя по всему.
Конечно.
Он может выходить, когда
захочет. Раз уж он такой друг паши…
– Замолчите.
– Ему все дозволено.
Замолчите! Замолчите!
– И все на меня смотрят, как…
– Мигель.
Как будто я виноват в
том, что делает Хасан.
Послушай, Мигель.
Нет, виноват в чем? В чем, скажи?
Это пройдет! Но берегись отца Бланко.
От зависти с ума сходит, я знаю.
И от ревности.
Бросается в глаза.
Пусть только остережется.
Этот…
Этот педераст.
Или вино тебе мозги отключает, сынок?
Бланко де Пас — комиссар Святого Офиса.
А теперь, если не
возражаешь, дай мне работать.
Знаю, он тебе другом был.
А что я должен был сделать? Простить его?
Разве это было необходимо?
Столько боли? Столько унижений?
Думаешь, я для удовольствия это сделал?
Если не будут бояться
паши, попытаются сбежать.
И великий султан обрушится на меня.
Почему бы тебе не встать на мое место?
– А выпускать их иногда?
– Выпускать.
Улицы Алжира полны христиан.
Их хозяева им это позволяют.
Как ты мне.
Потому что они работают
в мастерских на них.
Но мои — пленники высокого ранга.
Что они умеют делать?
По ночам он обдумывал свои лучшие идеи.
И той ночью нашел лучшую из всех.
И худшую.
Тридцать имен.
Каждый день буду читать новый список.
У всех будет возможность выйти на работу.
Возможность? Учиться ремеслу?
Я идальго рожден, не поденщик!
Это унизительно!
Я руками не работаю!
Каждый день!
Каждый час, проведенный вне этой тюрьмы,
спасет вас от побоев.
Жизнь — там, сеньоры.
Не здесь внутри.
Моя работа — души спасать,
не камни таскать.
Хорошо.
Пусть поднимут руку те, кто согласен.
Я!
Вот.
Вот это да.
Можно узнать, над чем ваша
милость трудиться собирается?
Над чем угодно, лишь бы племянника найти.
Над чем угодно, лишь бы воздухом подышать.
Ну же, сеньоры!
Ну же!
В путь!
С тех пор пленников паши
стали звать "люди Сервантеса".
Новое ремесло мне неплохо давалось,
но в те дни, когда меня не было,
Бланко де Пас занимал мой
стол — или так мне говорили, —
донося о всяких порочных и гнусных вещах.
Сегодняшний сбор, господин.
А наша история на сегодня?
В тот день…
В тот день я думал,
что ты нас троих убьешь.
Все смеялись…
Я и не думал, что ты засмеешься.
Ты меня смешишь.
Ты меня развлекаешь.
Ты делаешь меня ещё богаче, чем я есть.
Что тебе от меня нужно? А?
Ничего.
Нет, не верю.
Ты хитер и амбициозен.
Но я не могу тебя освободить.
Не могу.
Я не знаю никого с твоим талантом, Мигель.
Поверь, никого.
Талант?
К чему? К побегам?
К историям.
Тебе стоит написать ту, что ты начал.
Историю пленника.
И, кстати, закончить её.
И кто в этом городе её прочитает?
Я.
Я бы прочитал.
Мигель.
Если бы ты отрёкся,
я бы мог помочь тебе
подняться на самый верх,
как сделал я.
Подумай. Быть пашой.
Я не шучу.
Пашой…
Всё, что захочешь.
Всё, что ты захочешь.
Ты дрожишь.
Это потому, что ты меня желаешь…
или боишься?
Маленькие радости.
Ты и хорошие истории, а?
Я тебя уважаю.
Ни слова об этом никому.
Если Бланко узнает…
Известно ли вашей милости,
из-за чего была та дуэль в Мадриде?
То, что говорили обо мне…
и о моём учителе?
Хочешь исповедаться?
Нет, но нет…
Всё было не так. Я не…
Не что?
Давай, ложись.
Мигель.
Сынок.
Мы все здесь грешники.
- Отец, что вы делаете?
- Это мой племянник.
- Нет, отец, вернёмся в строй.
- Бернардо!
- Вернёмся в строй.
- Я должен за ним.
Возможно, это не ваш племянник.
Вы давно его не видели.
- Я потеряю его!
- Пойдёмте, отец, прошу вас.
Мигель, это мой сын.
Позже.
Я знаю, где его найти.
Вернёмся в строй. Пошли.
Вон там.
Иди сюда. Иди сюда!
Что происходит?
Это его сын.
Нет, сынок. Бернардо.
- Я прощаю тебя. Слышишь? Я прощаю!
- Прошу вас.
- Не надо проблем в моей цирюльне!
- Я прощаю тебя!
- Бернардо!
- Мигель, забери его.
- Выслушай меня, я прощаю!
- Забери его!
Я прощаю, прошу! Прошу!
Прошу.
Это наказание.
Это наказание за мои грехи.
Господь покарал меня!
Отец,
взгляните на это с другой стороны.
Здесь быть слугой… не так уж плохо.
Бернардо сможет преуспеть.
Да о чём ты, несчастный?
О чём ты говоришь?
Ты на всё смотришь, как один из них.
Нет, отец. Я христианин.
Христианин? Христианин,
друг мавров и слуг?
Друг паши?
- Позвольте мне кое-что сказать.
- Хватит. Я был терпелив.
- У меня есть план.
- Нет! Мы с тобой покончили!
Отец, это важно, прошу вас!
Мигель.
Мигель, ты спишь?
Что угодно вашей милости?
Все эти деньги, что ты собираешь…
сколько ты крадёшь у паши?
- Ты что-то замышляешь.
- Дайте мне поспать.
Послушай,
если ты возьмёшь меня с собой, я заплачу.
В Испании, я обещаю.
- Но возьми меня с собой.
- Слушайте, отец.
Если бы я планировал побег…
вы бы были
последним, кто об этом узнал.
И я уже говорил вам,
что лучше подальше.
Вернитесь на своё место.
Донесение.
Какое донесение?
Я знаю, что вы составляете
донесение для Святой Палаты.
На меня.
Фрегат на десять скамей.
Три пленника на весло — тридцать.
Четырёхметровая мачта.
В это я вложил деньги.
Христианин не мог бы заказать
такой корабль в Алжире.
- Разве что мавр…
- Отец.
Через несколько дней группа,
которая выйдет на работу, сбежит со мной.
Я тайно сообщал им по одному.
Мне не хватает только священника.
Чтобы укреплял наши души
во время пути.
Который будет трудным.
Могу я рассчитывать на вашу милость?
Я не хочу больше врагов
в своей жизни, Мигель.
Я тоже.
Пленники, на улицу! Все вон!
Давайте, господа!
Мигель.
Не сегодня, ведь правда?
Да что вы говорите, отец?
- Я вас не звал.
- Мне нужно подготовиться.
Успокойтесь.
Когда?
Когда?
Послезавтра.
- Послезавтра…
- Ш-ш-ш!
Спасибо.
Спасибо.
Когда?
Послезавтра, господин.
Из ваших собственных уст.
Поэтому я хотел предупредить вас
как можно раньше.
Он никогда не был вам верен.
Он не тот, за кого себя выдаёт.
Что ты хочешь сказать?
Он никогда не был вашим другом.
Но если бы вы присмотрелись…
то увидели бы, что другие
были бы готовы.
Готовы…
принять ту жизнь, что…
что вы так щедро ему предложили.
Ваш визирь.
Юноши, умащённые маслом.
Мой господин, ничто не почётнее для меня,
чем быть вашим другом.
Я вознагражу тебя.
М-м-м.
Приведите его живым.
Спасибо.
Сучкин сын.
Бланко, сучьему сыну.
Спасибо, что предупредил.
Мулей.
Зачем ты это сделал?
Я же…
Я тебя не посажу на кол.
Да пребудет с тобой Аллах.
Мы ещё можем бежать в несколько человек.
Кастаньеда, Агилар, Фриас и Ди Лукка.
Они сегодня в мастерских.
Нет, нет. Я пойду за ними.
Ты не сходи с этого места.
Пошли! Все вон!
Разыскивается Сервантес, однорукий!
Разыскивается Сервантес!
Укрыватель будет казнён!
Вы предупреждены!
Разыскивается Мигель де Сервантес!
Четверо прячутся в трюме,
гребут, пока не покинут берег.
Дальше всё зависит от ветра,
но парус большой.
Абдерраман, ты останешься на палубе
у руля.
Алонсо. Теперь меня зовут Алонсо.
А ты куда пойдёшь?
- Свяжите мне руки.
- Что?
- Я сдамся.
- Мы не уйдём без тебя.
Я не позволю Бланко
выдать товарищей.
Ты с ума сошёл?
На этот раз Хассан разорвёт тебя на части.
Я как-нибудь справлюсь.
Пошли!
У Мигеля всегда есть план.
Надеюсь увидеть тебя
снова в Ла-Манче, друг.
В моей цирюльне.
Ты стоишь больше всех нас.
Господа…
бегите!
Однорукий. Это он. Это он!
Не все кричали на него и оскорбляли.
Ибо, спустя почти пять лет в Алжире,
«однорукий», как они его называли,
уже был другом для многих.
А почему не этот старый священник?
Соса.
Кто-то из двора, Мигель.
Я должен убить кого-то из двора.
Автор…
был цирюльник.
Абдерраман.
Тот, что сбежал.
Да?
Бланко де Пас!
Паша благодарит тебя.
Он подарил тебе масло.
Знаешь, что говорят в Константинополе?
Что я пленник пленника.
Что пленник меня околдовал.
Назови имя, Мигель.
Мигель де Сервантес.
- Автор — я.
- Ш-ш-ш.
- Послушай меня.
- Это всегда был я.
Ш-ш-ш! Послушай меня!
- Это всегда был я.
- Мигель.
Здесь ты мог бы иметь всё.
Ты уже видел.
Независимо от твоего
происхождения, ни твоих желаний.
Всё.
Но ты должен помочь мне.
У меня уже есть конец.
Не сейчас, Мигель.
Дай мне рассказать.
Господин, умоляю тебя.
Сораида!
Зачем ты предала своего отца?
Сораида, дочь моя…
Ты предаёшь своего отца.
Неблагодарная. Плохая дочь.
Будь проклята навеки!
Держите его, давайте.
И в этот момент…
Сораида! Я прощаю тебя, дочь!
Но вернись ко мне! Я прощаю!
Я не понимаю.
Пашу вернули на его землю.
Не понимаю этот такой печальный конец.
Отец и дочь выбрали свою судьбу.
Они были разными.
Будет на виселице.
Так я избавлю тебя от мучений.
Постойте. Постойте, ради бога.
А теперь прости ты меня, сынок.
Вставай.
Маленькие радости.
Маленькие радости.
Маленькие радости.
Маленькие радости.
Маленькие радости.
Маленькие радости.
Маленькие радости.
Маленькие радости.
Довольно!
Ослабьте верёвку.
Он ещё жив!
Маленькие радости.
Маленькие… маленькие радости.
- Каждый год он приносит меньше мешков.
- В этот раз мы не выходим. Гляди.
И в этом году не выходим.
С ним теперь никто не имеет дела.
Все знают, что он сделал.
А Сервантес?
Он там в заточении больше четырёх месяцев.
Говорят,
не проронил ни единого слова.
То ли от повешения…
то ли с горя умирает.
Паша возвращается в Константинополь.
И заберёт Мигеля с собой.
А вашей милости известно,
что случается в Константинополе.
Кто туда попал — не выходит.
Теперь точно.
Теперь точно конец Мигеля.
Взгляните на это, отец.
Не понимаю этой настойчивости
в выкупе Сервантеса.
Письмо дона Хуана было всего
лишь ничего не стоящим разрешением.
Сервантес — никто.
Он никто, знаю, господин.
Но мы никогда не видели, чтобы кто-то
боролся за свою свободу так, как он.
И это стоит 500 эскудо.
Его свободу?
Иногда я задаюсь вопросом, будут ли
пленники, которых выкупают ваши милости,
действительно свободны.
Господин,
вот документ,
который вы сами подписали.
- Пятьсот эскудо.
- Ш-ш-ш!
Золотом.
Здесь сказано: 500 эскудо золотом в золоте.
Но…
Но это формальность, господин.
Вы же знаете, что
никогда не платят золотом.
М-м-м.
Ладно.
Дайте мне два дня.
Два дня?
Мой корабль отплывает сегодня же,
до захода солнца.
Обмен! Обмен на золото!
- Выкуп!
- Золото, прошу!
Золото для выкупа Мигеля де Сервантеса!
Мигеля де Сервантеса, калеку!
С одной рукой.
Мигеля де Сервантеса, однорукого!
Однорукого.
Вот! Шайбедраа.
Мигеля де Сервантеса! Шайбедраа.
Ты будешь жить в моём доме.
На равных.
Читая, сочиняя…
Как пожелаешь.
Даже если не отречёшься.
Обещаю тебе.
Мигель, посмотри на меня.
Посмотри на меня.
Если отвергнешь монахов,
я дам тебе свободу.
Ты будешь…
Со мной ты будешь свободен.
Да?
Будешь по-настоящему свободен.
Спасибо.
Я даю вам больше.
- Золото для однорукого!
- Благослови, Господи.
Золото для выкупа однорукого!
Золото… в золоте.
Осталось ещё одно условие.
Не может быть.
Что такое, господин?
Пленник!
Если пленник хочет уйти…
ему стоит только сказать.
Но это не условие.
С каких пор спрашивают?
Не в вашей земле!
Где вы, священники,
затыкаете людям рты!
Говори.
Мигель?
- Всё ясно.
- Да.
Я хочу уйти.
Хочу, чтобы…
Хочу, чтобы меня читали люди на моей земле.
Все люди.
Не только вы, господин.
Прощай, пленник.
Ему нужно отсюда выбираться, отец.
Как угодно.
Мне ещё нужно закончить свой труд.
Ну знаешь, эта моя мания
всё рассказывать, а?
А потом, может…
может, и попытаюсь бежать, а?
Выкупщики!
Дорогой брат,
прежде чем вы отправитесь в Испанию,
считаю своим долгом
вручить вам это.
Оказалось, что это не было то донесение,
что Бланко де Пас предал огню,
а ложный лист.
Уверен,
что Совет Святой Палаты
примет это к сведению.
В предвидении всего этого,
двенадцать из нас
подписали этот другой документ, отец.
За эти пять лет Мигель де Сервантес
всегда был честным человеком
и примерным христианином.
Клянёмся!
Клянёмся!
С удовольствием возьму с собой
оба документа для изучения.
Благодарю, отец Бланко.
Не знаю,
увидит ли свет всё, что я пишу,
или лишь часть, или ничего.
Но я верю,
что однажды кто-то узнает
о том, кто рассказывал нам великие истории,
лучшую из всех:
его собственную.