Экранизации произведений Фёдора Достоевского ; Униженные и
оскорблённые
Все фразы и цитаты
УНИЖЕННЫЕ
Кроме того, есть факт,
что те три парня наступили на мины,
а это не значит,
что мы не ответственны за это.
Поскольку, возможно,
это тоже преступление -
сделать нечто опасное,
если на это нет разрешения.
Конечно, у нас могут быть
из-за этого проблемы!
Это точно! И в самом деле,
было бы куда лучше,
если бы этот парень говорил,
и мы бы знали
их намерения.
Мы живем здесь
отрезанные от мира.
Говоришь, это может быть
даже правительство?
Я говорю, полиция, префектура,
суды и все остальное,
что значит правительство.
Мы забыли о них,
пока были здесь год.
Но они за этот год
они легко могут опериться.
Настолько,
что здесь начнут ходить поезда,
хотя в прошлом году об этом
можно было только мечтать...
А конкретно? Вы говорите,
что пшеница на скотном дворе.
Это уже что-то конкретное.
А знаете ли вы,
сколько тонн у вас есть?
Сколько она весит? И сколько,
как вы думаете, ее осталось?
Кто ты такой,
чтобы спрашивать нас?
Если это все, что нужно тебе,
можешь сам посмотреть.
Я хотел бы промочить горло
перед тем, как продолжить.
Вы позволите?
Ты пришел провоцировать нас?
Ты же слышал,
что у нас мало времени.
Это значит,
что у нас мало терпения.
Или же
мы схватим тебя за штаны
и бросим туда,
где ты оставил свой мотоцикл!
Интересно!
Я думал, вы более спокойны
на своих собраниях.
Вы говорите все сразу,
и потому никто не может высказаться,
и мы остаемся на том же месте.
Что за фарс!
Хочешь научить нас декламации?
Говори, что хочешь,
и мы скажем, что хотим.
Разве ты не видишь,
что он из нас делает дураков?
Что ж, я могу сказать?
Вкратце.
Я полагаю, вы знаете,
что такое земельный кадастр.
И что такое кадастровые карты.
Вы их видели.
Земли и дома, шахты и цеха,
берега рек и сами реки,
а также морские берега, всё
обозначается на кадастровых картах,
сетью тонких линий,
которые указывают,
кому принадлежит
данный участок земли,
и данный цех, и данный дом,
в собственности,
ничем не ограниченной,
кроме права государства
обложить их налогом.
Эти карты
в точности соответствуют
друг другу,
так что ни один уголок на Земле,
ни даже Этна с ее кратерами,
не остается не отмеченной,
хоть и, в конечном итоге,
не имеет хозяина.
Что не принадлежит одному,
принадлежит другому,
и что не принадлежит
ни одному, ни второму,
принадлежит
публичному управлению,
государству.
Берега вдоль моря,
берега рек, кратеры вулканов,
именно те места,
что правительство утверждает
в собственность,
так что нет ничего в мире,
не имеющее собственника
и вызывающее неопределенность,
то есть поощряющее инициативы
лиц, не обладающих правами,
унаследованное или приобретенное,
или заимствованное,
касаемо эксплуатации.
Понятно?
И то, что некоторые земли
не обработаны, или что дома необитаемы,
заброшены или даже в руинах,
то, что вся территория
покрыта болотом,
или двери в деревне заколочены,
или то, что местность
полностью пустынная,
не значит, что она кому-то
не принадлежит.
Эта земля не обрабатывается
по той простой причине,
что у ее владельца
есть причины оставить ее
необработанной.
Хотел бы кто-нибудь обработать ее?
Он должен выяснить, кто владелец,
прийти к нему,
предложить ему купить ее,
или контракт издольщины,
договор аренды.
И, если владелец будет доволен,
ни один карабинер
не сможет его остановить
от обработки этой заброшенной земли.
И если...
Я не закончил.
И если
этот человек, желающий развить
необработанную землю,
считает, что земля подобна
необитаемому острову,
который он открыл посреди моря,
которого нет ни на схемах,
ни на карте,
и если, как следствие,
вместо достижения соглашения
с владельцами,
он берет и обрабатывает землю,
проводит воду, засевает ее,
засаживает и выращивает
фруктовый сад,
делает ее самой завидной
землей из всех вокруг,
и сам создает пример
трудолюбивого человека,
любой карабинер может спросить его,
где та бумага, по которой он
получил власть над этим местом.
Тогда вот что происходит:
любой карабинер может
относиться к нему,
будто он бродяга и нищий, вор.
Он может сказать ему: "Хватит!"
и положить конец
всему, что он сделал,
и даже схватить его,
как я уже сказал, будто он вор.
Есть ли у них владельцы,
у пустынь, что пересекают кочевники?
Хотите дать ему слово?
Я еще не закончил.
Спасибо.
Карабинеров, которых я упоминал,
отправляет сам владелец.
Но владелец также заметил,
что происходит
с его землей. Когда она была
необработанной, на ней
были лишь сорняки да трава.
А теперь он видит,
что на ней множество
центнеров картофеля,
множество пшеницы, кукурузы,
и он видит террасы,
в которых были проложены
маленькие каналы,
вырытые для орошения,
вода из-под земли дошла
до поверхности,
он видит, как эта земля плодородна,
он видит сад.
И он оставляет свою идею
держать ее невозделанной.
Он также согласен
оставить ее как сейчас.
Почему же тогда,
скажите на милость,
он наказывает человека,
который так изменил его землю?
Он совершил злоупотребление,
это правда. У него не было бумаг.
Можно даже сказать,
ему не хватило уважения.
Пустяки. Ведь можно не потерять
этого человека,
и такой человек -
единственная причина,
по которой эта земля снова
не станет необработанной.
Он не пошлет карабинеров.
Что он сделает вместо этого?
Он предложит ему соглашение,
к которому человек должен
стремиться. Ведь еще есть время.
И он позовет того,
кому он доверяет,
и пошлет его вместо карабинеров,
чтобы предложить контракт,
предпочтительный для человека,
аренды, если он хочет,
или издольщины,
с долей владельцу
и долей земледельцу
в виде картофеля, пшеницы,
кукурузы и так далее.
Касаемо домов,
в пропорции к новым налогам,
можно согласиться с арендой,
ненамного более высокой,
чем до войны.
Для мест, пригодных для производственной
и коммерческой деятельности,
аренда должна быть немного
более высокой. Как и для мельниц.
Тогда сумма должна быть
фиксированной,
в качестве компенсации за земли,
занятые под раскопки для воды,
дамб и бассейнов для электростанций.
Тогда будет выплата
для потребления воды,
другая - за потребление электричества,
и что-то за аренду грузовика.
Ни за что!
Вода наша.
И мы производим электричество.
А дома... почему дома?
И причем здесь грузовик?
Это уже другая тема.
Да даже и земля...
Ты...
ты, правда, думаешь,
что сможешь позвать карабинеров
и они придут?
Но они не придут,
и ты об этом знаешь.
Из-за твоих хозяев,
и ты уже год,
как поставил их в известность
о том, что мы здесь делали.
В прошлом году ты видел,
что мы снимали мины,
и не сказал ни слова,
ты позволил нам, от их имени,
снимать их.
Затем ты видел,
как мы строили дома
и позволил нам строить их,
не сказав ни слова поперек.
Ты дал нам перекопать землю,
не говоря ни слова.
И ты дал нам
удобрить ее.
Пожалуйста...
Я могу доказать,
что в этот раз
я пришел по своей воле.
Но ты же знаешь,
что не можешь ни на что претендовать.
При этом нет никаких карабинеров,
которые могли бы тебе помочь.
Касаемо этих домов,
будут ли карабинеры
преследовать тех, кто живет в них?
Знаешь, если это так, и если ты здесь,
чтобы предъявлять претензии,
то это настоящий шантаж,
ведь ты думаешь, что можешь
воспользоваться мной.
О чем ты говоришь?
Ты слышал, о чем.
Он думает, что я буду бояться его
и потому он здесь
предъявляет претензии,
ведь он рассчитывает на меня,
из-за страха,
заставляя всех вас бояться,
заставляя вас подчиниться
и принять его предложение.
В его глазах, я - тот, кто может
сделать его сильным для вас.
Я должен был поддержать
его, но я не буду,
и ты можешь послать
карабинеров, а вы, друзья,
будете иметь поддержку
всей округи,
кричащей и протестующей,
если они хоть коснутся вас.
Это дело.
Думаю, ему есть еще, что сказать.
Будешь говорить?
Нет?
Но мне это не нужно.
Так чего тебе нужно?
Просто поговорить наедине, ты и я.
Где?
Мы создали для вас республику,
а вы не только не помогаете,
вы не голосуете за нее,
вы даже не понимаете,
что она просто должна быть.
Но послушайте.
Каждый из нас помнит,
что еще до создания деревни,
до того, что было и того,
что вернулось, веками ранее,
мы всегда слышали, что должны
избавиться от родовых селений
и создать республику.
Таких кооперативов, как этот,
в Италии тысячи. Вы думаете,
что вы особенные.
Никто не отрицает, что были
особые обстоятельства для
его создания. Но в результате,
как это еще можно назвать,
как не кооператив?
Да, вы убрали все мины,
на свой страх и риск, очистив почти
тысячи гектаров земли. Но сегодня,
когда есть правительство республики,
которое выделяет для их уборки
специалистов с их устройствами,
для вас больше нет в этом
никакого смысла.
Точно так же дома и остальное,
что вы реконструировали,
сегодня это уже не имеет
ни малейшего значения,
как и то, что вы изнуряли себя,
не зная, как это правильно сделать.
Посмотрите, сколько энергии
вы потратили
в сравнении с тем, что получили.
Вас много. Не семей.
150? 160?
И работаете по 15, 16 часов в день,
как если бы вас было 300.
Как на фабрике с 300 рабочими.
Представьте, каким будет производство
фабрики с 300 рабочими!
100 000 дней работы,
800 000 часов.
Вы потратили 800 000 часов энергии,
чтобы залатать 4 дома, отремонтировать
несколько метров дамбы,
починить оросительный канал
и очистить сотни гектаров от мин.
Экономически результат довольно
посредственный, согласитесь,
даже считая вспашку,
посев и сбор урожая.
Да, есть кукуруза, но сколько?
Более или менее хватает
для собственных нужд.
А вы знаете,
что если захотите продать ее,
окупив стоимость работы,
то должны запросить в 8, 9 раз дороже,
чем она стоит на рынке?
В 8 или 9 раз больше!
В то время, как Америка,
которая поставляет ее за половину
того, что она стоит в Италии,
не только ничего не теряет,
но и получает прибыль.
Пшеница, пшеница. Бог наш знает,
чем ее считают люди!
Золотом?
Но если мы не способны
производить ее как Америка,
где на 100 кг тратится
3 минуты работы,
то пусть лучше они
поставляют нам ее целиком.
Ах, да! Мы должны
союзничать с другими странами.
Чтобы ограничить производство
того, что не стоит большей
затраченной энергии,
чем в другом месте.
Краны?
Краны.
Полотенца?
Полотенца.
Потому что отныне есть
только один мир.
И тот, кто стоит в стороне,
не попадает на поезд.
На самом деле, они будто
пешком за ним идут.
С экономикой вашей деревни,
в течение года вы получите
лишь эквивалент того,
сколько 10 рабочих фабрики
нарабатывают за месяц.
Вы шагаете за поездом.
Хотите продолжить?
Ваши легкие лопнут,
если вы не остановитесь.
И если бы вы хоть жили
со всеми удобствами:
холодное пиво,
горячая и холодная вода.
Свет,
который не гаснет.
Музыкальный автомат
и диски с буги-вуги.
Вы даже не мечтаете об этом!
Вы сами построили деревню,
но вы способны построить только
античную деревню.
С коллективной печью, да-да,
но работающей на дровах
и силе женщин, хранящей огонь,
а не той, что работает
на сжиженном газу.
И с общими туалетами,
с общими туалетами, как те,
что за многоквартирными домами,
построены для бедняков
в начале века,
не обеспечивающими
совсем никакой гигиены.
Работа - это деньги, дорогие мои.
Не менее,
чем любое сырье, и не менее,
чем любые средства производства.
И не менее, чем то и другое вместе.
Это не должно быть потрачено впустую.
И вы не можете
быть технически отсталыми,
работая больше.
Это антиэкономично.
Сегодня
по работе измеряется
экономическая ценность вещи.
И с работой самой по себе.
Вам не нужно жить с деньгами.
Денег может быть мало
или вообще не быть,
но работа - это всегда энергия,
и всегда необходимо
рассчитывать на максимум.
При максимальной оплате для нас.
Или максимальными потребностями.
Подумайте, какую работу
представляет ваша пшеница?
Какая у нее должна быть цена,
если вы хотите отплатить себе
за тот труд, что вложили в нее?
Скажем, при средней цене.
Или даже минимальной.
И если мы добавим ночную работу...
Если считать
переработки как переработки...
Если посчитать,
как сначала извлекались мины,
со всеми этими рисками...
На рынке все это не оплатят.
В земледельцах всегда
будет потребность,
даже если их труд
не может быть оплачен.
Им всегда приходилось
приспособиться к более грязной
жизни, чем у других.
Кроме того, кто знает,
должны ли они.
Мы делали это 10 000 лет.
Может, теперь
нам не нужно это делать.
Может,
теперь в этом нет нужды.
Дело в другом.
Не "делать или не делать",
а "как это сделать".
Уже есть страны, где
люди делают это по-другому.
Взять Америку. Или Россию.
И какая разница?
Должен ты или нет,
ты делаешь это, если тебе весело.
А вам весело?
Потому что вы не земледельцы,
если вам весело.
Или потому, что
это для вас дело чести.
Потому что земля,
которую вы обрабатывали, та же,
что и была, с минами,
что были в ней,
прежде чем вы извлекли их.
Но скажите мне...
Сможете ли вы найти
жизнь в городе, если направитесь туда?
Найдете ли вы то,
благодаря чему сможете есть
и все остальное,
одеваться и так далее?
Что происходит?
Я опоздала,
но вы
могли меня позвать,
когда пришло время дойки...
Мы не подумали об этом,
когда люди уходили...
Какие люди?
Они. Те люди.
Они ушли?
Да. Сейчас они уже в Модене.
Они не могли здесь
больше оставаться.
А человек,
которого они пришли искать?
Они еще мальчишки!
Им надоело
и они не хотели больше оставаться.
Красный Платок ушел с ними.
Что? Что?
Он ушел с ними в Модену.
Он сказал, что хочет туда
и ушел с ними.
Еще ушел Тома,
который тоже хотел туда.
Тома тоже ушел с ними?
Да-да.
И есть другие, кто хочет уйти.
Они об этом говорят.
Джиральда Адорно.
Спатаро.
Но почему в Модену?
Чтобы быть там.
Чтобы быть там.
Будто бы там есть работа,
какую пожелаешь.
Они говорят, что здесь плохо,
что здесь всё - впустую,
что лучше в Модене или Болонье,
что это стоит боли
делать что-нибудь,
и Красный Платок с Тома
договорились, собрали вещи и ушли.
Вентура. Вентура.
Охотники.
Охотники.
Что?
Охотники.
Ну и славно.
Пусть войдут.
Но они ушли. Они ушли.
Так они ушли?
Они сдались.
Они отказались искать тебя.
Но ты знаешь, что случилось?
Красный Платок и Тома
ушли.
А другие, не знаю, сколько,
тоже хотят уйти. Нужно сделать что-то,
чтобы их остановить,
двоих, троих или четверых,
или больше. Вставай.
Нужно поговорить с ними.
Со всей этой безумной охотой,
что они устроили?
Да.
В любом случае, они ее окончили.
Или они не были хорошими охотниками.
Все, что они делали -
критиковали и сеяли уныние,
растили разочарование.
Но что еще я могу сказать?
Что еще я могу сказать?
Что еще я могу сказать?