Ханна Арендт - немецко-еврейская эмигрантка, спасшаяся из Гюрса,
профессор, философ, сильная женщина, в которой желание 'понять'
превозмогает боль воспоминаний
Все фразы и цитаты
Как можно защищать его, Ханна?
Но я не защищаю.
Не забывай,
что мы с твоим мужем
подружились из-за тебя.
Я не отказываюсь
от друзей так просто.
Даже если бы Джим
погиб в автокатастрофе,
я бы не вернулась к Боудену.
Это понятно.
Боуден знает, что не может помешать
тебе любить другого мужчину.
Он не дурак.
Но тогда почему он хочет
помешать нашему разводу?
В таких обстоятельствах
естественно воображать,
или хотя бы надеяться,
что у тебя осталось
немного власти.
Звонит Ганс Йонас.
Не сейчас.
Я перезвоню.
Мэри, они прекрасны.
Спасибо.
Не знаю, как ты можешь
ему сейчас доверять?
Твоего доверия хватило, чтобы
15 лет быть за ним замужем.
Я ему никогда не доверяла.
Профессор Миллер звонит,
говорит, это срочно.
У него вопросы
насчет ваших лекций.
Пожалуйста, пусть
позвонит завтра.
И выруби этот телефон!
Мэри, или прими мужчин
такими, какие они есть,
или живи одна.
- Джима ты тоже не изменишь.
- Я и не хочу. Он идеален.
Идеален?
Ну знаешь...
Даже мужчины в твоих
романах неидеальны.
С чего настоящим
быть лучше?
- Это был Генрих.
- О, нет!
- Только этот звонок был важен!
- Он просил не докучать вам,
когда у вас гостит
ваша дорогая Мэри.
- Когда он вернется?
- Он заночует там.
У него рано утром
встреча со студентом.
Спасибо, Лотте.
Студенты не встречаются по утрам.
Мэри, не начинай.
Я бы сильно приревновала
твоего прекрасного Генриха.
Все хорошо!
Видимо, не все мы безумные
берлинцы, как ты.
Безумные? Потому что не выходим
за своих любовников?!
Я выходила не за всех.
Но почти.
"Израиль арестовал
нацистского офицера"
Я не спала всю ночь.
Ты хочешь обсудить это сейчас?
Ты не читал газеты?
От корки до корки,
мадам профессор.
Они хотят судить
его в Иерусалиме?
А иначе зачем Моссаду
его похищать?
Думаешь, это правильно?
Лучше бы они пристрелили его
средь бела дня в Буэнос Айресе?
- Нет, но...
- Ты забыла сказать "привет".
Следователи установили, что
Эйхман выехал из Германии
по паспорту Красного Креста,
полученного при участии Ватикана.
Папа не стал бы помогать
беглому нацисту!
Конечно, Папа помог ему
как верному католику.
Но Бог не дал ему уйти.
Бог нет...
А немцы - да.
Видите, они не будут
требовать выдачи.
Бывший офицер СС,
воспользовавшись тайным
каналом, который известен
под названием "крысиная тропа",
получил в Генуе поддельное
удостоверение личности.
И на итальянском грузовом
корабле сбежал в Буэнос Айрес.
Вероятно, вы поймете, почему я хочу
попасть на процесс над Эйхманом.
Я покинула Германию в 1933,
и пропустила Нюрнберг.
Я никогда не видела нациста...
Нет, постой.
Я никогда не видела
этих людей во плоти.
Людей во плоти.
- Думаю, так лучше.
- Да, точно.
Невероятно, правда?
Знаменитая Ханна Арендт хочет
сделать для нас репортаж.
Это большая честь, заполучить
такую известную
немецко-еврейскую
эмигрантку
в качестве репортера
на этом процессе.
Кто она, чтобы предлагать?
Она, как и все, должна
умолять "Нью Йоркер".
Фрэнсис, она написала
"Истоки Тоталитаризма".
Цепкий заголовок.
Это одна из важнейших
книг XX века.
Прочти ее.
Она что, одна из этих
европейских философов?
Она первая написала
о Третьем Рейхе
в контексте западной цивилизации.
Прекрасно, но отвлеченно.
Я понимаю, почему
она хочет съездить.
Философы срывают дедлайны.
Давай позвоним.
Ты правда хочешь этого?
Ты помнишь, как тебе
было тяжело,
когда ты получила эти
жуткие вести из Европы...
Помнишь, как ты была подавлена?!
Я себе не прощу, если
упущу эту возможность.
Ты всегда говорил, какой
умной и смелой я была,
когда сбежала из Гюрса.
Ты и была, моя родная.
Множество женщин
тряслись от страха,
что их мужья не смогут их найти,
если они покинут лагерь.
Я бы нашел тебя где угодно.
Может и нет.
Пока стяло лето и было тепло,
сохранялась надежда,
что скоро это закончится.
А потом...
Ожидание...
Все больше женщин опускали руки,
переставали расчесываться,
не хотели даже мыться.
Просто лежали на своих
соломенных матрасах.
Я пыталась их приободрить...
Иногда я была жесткой,
иногда ласковой с ними.
Но однажды вечером...
Весь день шел дождь,
наши матрасы прохудились.
Я вдруг лишилась мужества.
Я так устала.
Так устала,
что захотела покинуть
этот мир,
который так любила.
И в эту секунду
твой образ возник передо мной,
ты искал меня...
и не мог найти.
Теперь ты понимаешь, почему
я не хочу тебя отпускать?
Поздравляю!
Ханна, это здорово!
Ты сама им предложила?
И они просто согласились?
Да. Просто согласились.
Гению все дается легко.
Ну хватит, перестань!
Надеюсь, вы будете преподавать
в следующем семестре?
Узнаете, когда соберется
вся ваша орава.
Знаешь...
Я побаиваюсь этого
путешествия.
Я бы хотел поехать с тобой.
Ганс, это было бы здорово.
Мне бы стало спокойней.
Огонька, миссис Арендт?
Никсон - упрямая псина,
но он растерял свой кураж,
Он словно испуганный школьник,
желающий всем понравиться.
Он даже пытается добиться
одобрения Кеннеди.
Никсон - лжец.
Это стратегия.
У него на уме только карьера.
- Поэтому он и победит.
- Нет, Никсон все просчитывает.
Но Кеннеди молод,
красив, энергичен.
И это срабатывает, когда
все поставлено на парту.
"На карту", Ханна.
Не "на парту".
Это, наверно, Ганс и Лора.
Специально для тебя:
на карту.
Английский для нас - это
вторая скрипка.
Хочешь, услышать как Ханна играет
на скрипке Страдивари, выучи немецкий.
- Она просила ее поправлять.
- Невероятно!
Неужели мы говорим
об одном человеке?
- Наш поезд опоздал.
- Понимаю.
Знакомое оправдание.
Раздевайтесь.
Все уже здесь.
Здорово, что вы смогли прийти.
Наши запоздавшие гости:
профессор Миллер,
Ганс и Лора Йонас.
Очень рад знакомству!
Профессор, я польщен.
Ханна сказала, вы один из старейших
и любезнейших её друзей.
Старейший - точно,
но не любезнейший.
- Генрих гораздо старше меня.
- И гораздо симпатичнее.
Вы познакомились в Германии?
Томас, я сказала "старый".
В Европе это означает,
что мы познакомились
больше 10 минут назад.
В 20-ые они все учились у Хайдеггера,
философа-коротышки.
Не упоминай мое имя в одном
контексте с этим нацистом.
Ганс, не здесь.
Так вы все студенты этого
посеявшего смуту Хайдеггера?
Я даже школу не закончил.
Разве вы не профессор
в колледже Бард?
Самобытным мыслителям не нужны
степени, профессор Миллер.
За Ханну и ее путешествие
в Иерусалим!
Спасибо, Ганс.
Она не в отпуск едет, Ганс.
Лотте, шампанское!
Я так много о вас слышал.
Я горжусь, что моей коллеге
по университету
выпала честь стать свидетелем
исторических событий.
- Мы будем скучать.
- Спасибо.
Это прекрасно, Ханна,
что один из нас
попадет на этот великий процесс.
Он не великий, а незаконный.
Придурки из Моссада совершили
незаконное похищение!
У Израиля есть священное
право судить нациста
за его преступления
против еврейского народа.
Священное право?
Ганс, ты рехнулся.
Но большинство выживших
живут в Америке.
Именно.
И они хотят встретиться
с преступником лицом к лицу.
Лицом к лицу!
Мы их всех притащим в суд?
Они дадут показания.
- Суд продлится вечность!
- Этот процесс...
- Вот надымили-то!
- Вы что-то понимаете?
Я думала, это вы -
знаток немецкого?
Я отлично читаю, но они
так быстро говорят.
Государства Израиль даже
не было во времена нацистов.
Увы!
Иначе они бы объявили
войну Гитлеру,
как это сделали Англия и Франция.
Но мы все равно были там!
Мы исполняли долг,
сражались с нацистами
в британской армии.
В 1944 году в еврейской бригаде,
я и другие бравые мужи Израиля.
Они знают.
Генрих не понимает, что значит
защищать свои убеждения
с оружием в руках.
Из-за убеждений ему пришлось
покинуть Родину!
Как и многим другим.
Это еще не заслуга.
Никто не забирает твои
военные заслуги, Ганс.
Ханна постоянно напоминает,
как она ими восхищается.
И не только военными.
Лотте!
Нюрнберг обвинил Эйхмана,
но ему удалось избежать ареста.
О чем они говорят?
Думаю, вам лучше
узнать об этом у Ханны.
Его должен судить
международный трибунал.
- Его не существует!
- Вот именно!
Если суд пойдет,
как ты предполагаешь...
Он - один из тех страстных
экс-коммунистов из Берлина.
Еврей?
Нет, но он следовал до конца
за Розой Люксембург.
Ну, конечно, это более весомо,
чем кандидатская степень.
Нельзя засудить саму историю!
Осудить можно только человека!
Именно. Человека судят.
За убийства.
Странная парочка.
Да. За убийства.
Они потрясающие.
Самая счастливая пара на свете.
Это еще надо доказать.
О чем бы вы ни говорили,
я всех поддерживаю.
Перейдем на английский!
Пожалуйста!
Извини нас, Мэри.
Адью, Шарлотта.
- Спасибо, дорогая.
- До скорого.
Мы были резковаты с Гансом.
Передай ему мои извинения.
- Ты всегда так говоришь.
- Я знаю.
Увидимся в университете.
Спасибо, что пришли, Томас.
До свидания.
Добирайтесь осторожнее, там гроза.
Очень сильная.
Мне доставляет
извращенное удовольствие,
поддразнивать милейшего Ганса.
Особенно когда он с такой
радостью отправляет тебя в ад.
Какой же ты...
Ханна, взгляни на это:
"В своей речи он поблагодарил фюрера".
"Член партии, Хайдеггер..."
А потом они распевали
песню Хорста Весселя.
Привет, чудачка.
Привет, негодник.
Ханна! Моя дорогая Ханна!
Иерусалим...
твоя любовь.
Да.
Как мой любезный Генрих?
- Он с тобой хорошо обходится?
- Да.
Иногда даже слишком хорошо.
Мне не хватает его нагоняев.
Я с трудом ориентируюсь в лабиринте
современной жизни.
Нагоняй он устроил мне.
Он боится, что эта поездка
вернет меня
в те темные времена.
Этот суд очень важен для нас.
Ты сильная...
Ханна, ты всегда такой была.
И храбрая.
Очень храбрая.
Лучше расскажи, как ты сам.
Как твое сердце?
Не очень хорошо.
Оно никогда не могло привыкнуть
к реальности нашего мира.
Израиль постарел быстрее,
чем ты, моя маленькая Ханна.
Я всегда думала, что у тебя
будет целый выводок детей.
Ох, Дженни. Сперва мы
были слишком бедны.
А когда мы могли
себе это позволить,
то стали слишком стары.
Тут многие бедны,
но у них есть дети.
Дети важны, это молодая страна.
Ты навестила нас
как раз вовремя.
- Она не нас навещает.
- Ты видишь?
Он уже хочет от меня избавиться.
Жаль, что ты приехала
из-за этого чудовища.
Вот поэтому его
держат в клетке.
- В клетке?!
- Стеклянной.
Только для нашей защиты.
Суд идет!
Когда я стою перед вами,
судьями Израиля,
здесь, в этом суде,
обвиняя Адольфа Эйхмана,
я здесь не один.
Рядом со мной на этой трибуне
стоят 6 миллионов обвинителей.
Но, увы, они не могут направить
обвиняющий перст в сторону
стеклянной клетки
и прокричать человеку,
который сидит в ней…
"Я обвиняю!"
Потому что их пепел рассеян
по холмам Освенцима
и по полям Треблинки,
он унесен польскими реками.
Их могилы разбросаны
по всей Европе,
вдоль и поперек...
Их кровь взывает к небесам,
но их голос невозможно услышать.
Хаузнер так напыжился,
как будто соревнуется с Эйхманом
за главную роль в спектакле.
Его открывающая речь
обязана быть проникновенной.
По замыслу Бен-Гуриона?
Разве не он дергает за ниточки?
Израилю надо быть осторожным,
чтобы не превратить процесс в шоу.
Ты в своем репертуаре, Ханна.
Погоди немножко.
И попробуй понять Бен-Гуриона.
Наша молодежь не хочет
воскрешать "темные времена",
как ты их называешь.
Они либо стыдятся своих родителей,
которые не смогли себя защитить,
либо винят их за недостойное поведение.
Они полагают, что пережить лагеря
могли только преступники и шлюхи.
И ты считаешь, Хаузнер
поможет им понять,
что пережили их родители?
Будь к нам терпелива.
Здесь написано, что
15 человек погибло
во время перевозки.
Я могу сказать лишь,
что департамент IV-B-4 не несет
за это ответственности.
Это были местные власти,
которые действовали
на основе своих инструкций.
Здесь сказано, что приказ был
отдан рейхсфюрером?
Но скажите мне,
почему именно вы должны
были передать этот приказ?
Почему Эйхман?
У рейхсфюрера не было других
способов связи кроме Эйхмана?
Из этого рапорта очевидно,
что местная полиция
или главный штаб
отправили запрос
в департамент IV-B-4.
Так я стал ответственным
за посредничество в этом вопросе.
Так мне было приказано.
Я должен был выполнять приказы.
Но именно вы решали,
сколько людей помещать
в каждый вагон, да?
У меня были приказы.
Умерли люди или нет,
приказы должны выполняться
в соответствии
с административной процедурой.
Я отвечал лишь за небольшую
часть работы.
Как только поезда отправлялись,
ответственность переходила
к другим департаментам.
Господин председатель,
у меня такое чувство, что меня
хотят здесь поджарить как стейк
из-за неаккуратных обвинений,
которые невозможно доказать.
Наконец ты слышала
этого маньяка.
Тебе нехорошо?
Нет, все нормально.
Ладно.
Хорошо.
Итак?
Он не такой, как я представляла.
Он был членом СС,
это опасные люди.
Но он не такой.
В этом все дело.
Он сидит в своей клетке...
словно призрак.
Призрак, который
к тому же простужен.
Но он совсем не страшный.
Незаметный человек.
Он говорит на этом ужасном
бюрократическом языке.
И внезапно заявляет:
"Я чувствую себя стейком,
который вы хотите поджарить".
Потрясающе!
Официант! Полагаю, стейк ты
теперь не захочешь?
Пытаешься меня развеселить?
"Она друзьям добро желает делать,
Намеренность же нарушает все".
"Намеренность расстраивает все".
"Все позволено, что нравится".
Тоже из "Тассо".
"Все позволено, что мило".
"Коль хочешь знать о том, что подобает,
то спрашивай у благородных женщин".
Мой отец был портным в Берлине.
Во время бритья он всегда
цитировал "Фауста".
Особенно, Мефистофеля.
"Кровь, надо знать,
совсем особый сок".
Эйхман.
Эйхман не Мефистофель.
Моему отцу было 58 лет,
моей матери 43 года.
Моему брату 22.
Мне был 21 год.
Сестре было 19.
Другому брату 16.
Еще одному 14.
Сестренке было 8 лет,
младшему брату 5 лет.
Мы пытались держаться вместе,
и двигаться по дороге,
как приказал этот
бравый эсэсовец.
Кто из вашей семьи выжил?
Только я.
Когда позже нас пересчитали,
осталось 200 или 210 человек
из тех 1200, которых перевозили.
Те, кого везли за нами,
были отравлены газом.
Те, кто прибыли после нас,
были отравлены газом.
Это было...
Простите...
Пожалуйста,
постарайтесь...
Начните сначала.
Это была сила,
сверхъестественная сила,
она спасла мне жизнь.
Поэтому после...
времени, проведенного в Аушвитце,
двух лет в Аушвитце,
будучи мусульманином...
Я не мог сопротивляться...
Подождите минутку.
Господин Де-Нур, пожалуйста.
Послушайте господина Хаузнера.
Успокойтесь, пожалуйста.
Оставайтесь на своих местах!
Оставайтесь на местах.
Мы останавливаем слушания,
пока свидетель не придет в себя.
Господин Хаузнер,
не рассчитывайте на это.
Свидетель вряд ли придет в себя.
Мадам, Америка на проводе.
Спасибо.
Если бы ты видел, как они стараются держать
себя в руках во время дачи показаний...
Большинство историй
не имеют никакого отношения
к личности Эйхмана.
Но мы с тобой с самого начала
знали, что это будет больше
суд над историей, чем над поступками
конкретного человека.
И все равно это ужасно.
Моя малышка,
так далеко от дома.
Три минуты.
Уже три минуты прошло.
Это стоит целое состояние,
надо заканчивать.
Да.
До скорого.
Они хотели создать
центральную организацию,
которая бы представляла
интересы венгерских евреев.
Не важно, на какой встрече это было.
Но упоминали ли они о том, сколько
человек в этом комитете должны быть
ответственными за немцев?
Они нам сказали,
что основной состав
должен быть собран
их 4-5 человек.
Они не называли его "юденрат".
И это нас успокоило,
потому что мы уже знали,
каковы были функции юденрата.
В какой степени вы информировали
местные общины в провинциях
о ситуации с депортированными?
У нас не было такой возможности.
К тому моменту, как я получил
эту информацию
и понял, что такое Аушвиц,
восточные и северое-западные венгры,
это около...
300 тысяч человек,
были нами проинформированы
и знали об их судьбе,
но что мы могли поделать?
Уведите его из зала.
Быстрее! Вы мешаете!
Ты трусливый пес!
Ублюдок!
Сядьте на свое место,
если хотите остаться.
Офицер приносит
клятву верности.
Если он ее нарушает...
он - негодяй.
Я так считаю до сих пор.
Я поклялся говорить
здесь только правду.
И так я смотрел на вещи и в ту пору:
клятва есть клятва.
Как вы считаете, принесший клятву
освобождался от нее
после смерти Гитлера?
После смерти Гитлера?
Конечно, все обязательства
автоматически отменяются.
Во время полицейских
допросов вы заявили,
что если бы фюрер сказал,
что ваш отец - предатель,
вы бы пристрелили его
собственными руками.
Если бы он оказался предателем,
да, безусловно.
Нет, если бы вам так сказал фюрер!
Вы бы убили родного отца?
Исходя из того, что он бы
предъявил доказательства,
если бы он их предъявил,
я бы выполнил свою клятву.
Вам доказали, что евреи
должны быть уничтожены?
Я их не уничтожал.
Вы когда-нибудь ощущали конфликт
между вашим долгом и совестью?
Я бы сказал, некий раскол.
- Раскол?
- Да...
Раскол совести,
когда нас швыряет от одного
берега к другому.
И тогда следует отказаться
от совести?
Простите?
Приходится отказаться
от своей совести?
Можно и так сказать.
Если бы у вас было больше
гражданского мужества,
все могло бы пойти иначе.
- Я прав? Отвечайте.
- Гражданское мужество...
Если бы оно было возможно и на других
ступенях иерархии, то да.
Значит, это не было роком.
Этого можно было избежать.
Это был вопрос
человеческого выбора?
Это был вопрос
человеческого выбора.
А еще это было...
военное время, потрясение...
Все считали:
противиться бесполезно...
- Да.
- Капля в море...
Без цели, без шанса на успех,
на ошибку, хоть на что-то...
Это было предопределено
временем, я так думаю.
Тем, как воспитывались дети,
идеологическим образованием,
жесткой дисциплиной,
подобными вещами.
Эйхман не антисемит?
Что за вздор!
Ты же его слышал.
Он повиновался закону.
Он бы повиновался любому закону.
Все, кто вступили в партию,
не говоря уже об СС,
были убежденными,
злобными антисемитами!
Он клянется, что лично
не навредил ни одному еврею.
Это он так говорит!
Но разве не любопытно,
что человек,
который выполнял все, что требовала
от него кровожадная система,
который, кажется, с удовольствием
рассуждает о деталях своей работы,
этот человек настаивает,
что он лично ничего
не имел против евреев?
- Он лжет!
- Нет. Не думаю.
Ханна, ты двигаешься в ловушку!
Он утверждает, что не знал,
куда следуют поезда.
Ты и этому веришь?!
Информация не имела
для него значения.
Он отправлял людей.
На смерть. Но он не чувствовал,
что ответственен за нее.
Как только поезда уходили,
его работа была сделана.
И он считает, что никак не отвечает
за судьбу тех людей,
которых перевозил?!
Да! Это его точка зрения.
Он бюрократ!
Поиски правды делают тебе честь,
но ты слишком далеко заходишь!
Но Курт, ты не можешь
отрицать огромной разницы
между невообразимой
жестокостью его деяний
и посредственностью
этого человека!
Не волнуйся, Рахиль.
Мы всегда так спорим с Ханной.
Я просто боюсь, что она
задевает других людей.
Такой уж она человек.
Не может иначе.
Но после всех кровавых дуэлей...
...Мы всегда миримся.
Эй. Курт, нет!
Подумай о своем сердце.
Знаю, я не молодею.
Поэтому я не хочу
чтобы ты так быстро
меня покидала.
Я всегда рядом с тобой.
Всегда.
Что внутри?
Расшифровки судебных протоколов.
И 6 пленок с допросами Эйхмана.
Я бы мог отправить их
тебе в Нью Йорк.
Я должна начать читать сейчас же.
В следующий раз приезжай с Генрихом.
Ты дома!
А твои занятия?
Отменил! Сказал, что у меня
чрезвычайная ситуация.
Спасибо. Фредди.
Как хорошо быть дома!
Минус 2 кило.
Ты видишь?
Я голодал ради тебя.
Смотри, сколько у меня работы.
Сперва ты отдохнешь пару дней.
Плутишка, мне надо прочесть
2000 страниц до начала семестра.
Спокойствие, мисс профессор.
От Мэри?
Нет.
От меня.
Плутишка, это не та стопка.
Миллер умолял меня
взять еще один курс.
Кто-то заболел или разводится,
или еще что-то типично американское.
У меня и так голова кругом.
Ты должна научиться говорить "нет".
Но только другим, конечно.
Ханна...
Да?
Здравствуйте, мистер Шон.
Ее сейчас нет.
Должна скоро вернуться.
Конечно, я передам ваше сообщение.
И что?
Учтивый мистер Шон был сдержан,
но он явно хочет узнать,
когда ты пришлешь им статьи.
Еще даже приговора нет!
Да...
Как он вообще смеет тебе звонить,
этот мистер Шон?
Я думаю, он и не догадывается,
что такая известная писательница
погрязла в своих бумагах
и не написала ни слова.
А вы бы, месье, наверняка
давным-давно все написали.
Это уж точно.
- Спасибо.
- Госпожа, профессор.
- Можешь приспособить и мой кабинет.
- Вы так добры, месье.
Только вытащи оттуда
держатель для трубок.
Твоему доктору это понравится.
Уж кто бы говорил...
Так и уйдешь?
Не обнимешь, не поцелуешь?
Нельзя мешать великим философам,
когда они размышляют.
Но они не могут
размышлять без поцелуя.
Поставьте сюда.
- Спасибо, Фредди.
- Рад помочь.
Это из Израиля.
Как минимум 500 новых
страниц из суда.
Попозже я их для вас разберу.
Как хорошо, что ты есть, Лотте.
Я бы никогда не смогла так
подружиться с родной дочерью.
Мой отец всегда повторяет,
что Господь дает нам семью,
но благодаря ему мы можем
выбирать себе друзей.
Да уж...
Любопытная теория.
Думаешь, я бы выбрала Шарлотту?
Ой, я забыла: она звонила.
Спрашивала новый
рабочий номер Генриха.
Ты ей дала?
Увы, я его не нашла.
Осторожно, Лотте.
Она - психоаналитик, и возможно,
умеет читать твои мысли.
Можно это забрать?
Да, пожалуйста.
Спасибо.
Они спали как убитые.
Кто-то вошел и закричал:
"Быстрее, эсэсовцы
возвращаются!"
Со мной были двое друзей...
Я растолкал их.
Раз в неделю гнусный доктор Менгеле
проводил для себя отбор.
Одного слуха о его прибытии
было достаточно,
чтобы лагерь наполнился ужасом.
Признать свою вину...
Политики...
Если бы у вас было больше...
гражданского мужества,
все могло пойти иначе.
Факультет философии.
Доктор М. Хайдеггер.
Фройляйн Арендт.
Вы сказали, что хотите
научиться у меня мыслить.
Мышление -
это занятие одинокое.
Когда я пишу эротические сцены,
ты у меня вместо совести.
Словно ты меня за руку дергаешь.
У меня нет проблем с сексом.
Мне кажется, что ты считаешь
меня эксгибиционисткой.
Ты она и есть.
Но это твоя первая книга без
автобиографических деталей.
Чистая фантазия, верно?
Это неуклюжий комплимент
или откровенная критика?
Я считаю, что ты красиво
составляешь предложения,
а некоторые главы
очень забавные.
Ты еще не была такой благосклонной.
Другие мои книги ты ненавидишь?!
Мэри! Ты не умеешь
принимать комплименты.
Ханна!
Вы - моя героиня!
Спасибо вам!
Факультет германской
филологии благодарит вас!
Мы все благодарим вас!
Батюшки! Попроси
у него повышение.
Понимаете,
западная традиция
страдает от предубеждения,
что самое ужасное зло
расцветает на почве эгоизма.
Но наш с вами век доказал,
что зло может быть
более фундаментальным,
чем считалось ранее.
И теперь мы знаем,
что истинное зло,
фундаментальное,
коренное зло,
не имеет ничего общего
с по-человечески понятными,
дурными мотивами типа эгоизма.
Оно основано на ином феномене:
желании доказать ненужность
человека именно как человека.
Вся система концлагерей
была создана,
чтобы убедить заключенных
в их ненужности,
прежде чем уничтожить.
В лагерях людей убеждали,
что наказание не связано
с преступлением.
Что действия не приносят выгоды.
И что работа
не должна быть полезной.
Лагерь - это место,
где любое действие
или человеческий порыв
лишены смысла.
Другими словами, он ежедневно
производит абсурд.
Я резюмирую:
если верно, что
на последних стадиях
тоталитаризма
проявляется абсолютное зло,
абсолютное, потому что его нельзя
объяснить человеческими мотивами,
тогда правда и то,
что без него,
без тоталитаризма,
мы бы никогда не узнали
о фундаментальной природе зла.
Сколько времени?
Начался второй час.
Вы знаете, что это значит.
Спасибо.
Спасибо.
Я могу задать личный вопрос?
Прошу вас.
Вы были в концлагере?
Мне пришлось
провести какое-то время
в лагере Гюрс, во Франции.
Разве французы
были не за вас?
В начале, да. Они нас приняли.
Но 10 мая 1940 года немцы
оккупировали Францию.
И французские друзья неожиданно отправили
нас в лагеря для интернированных.
Мы стали новой породой людей -
враги загнали нас в концлагеря,
а друзья в лагеря для
интернированных.
Как вам удалось сбежать?
Нам с мужем повезло
получить американские визы.
Визы, но не паспорта.
Мы 18 лет жили без страны.
И каким было ваше первое
впечатление от Америки?
Рай.
Вы поняли?
Ханна...
Я на минутку.
Как ты узнала?..
- Кто позвонил?
- Шарлотта.
Меня ждут студенты.
Я тебя заменю.
Но Мэри, это...
Это курс продвинутого немецкого.
Они будут рады снова заговорить
по-английски. Иди, иди.
Дорогая...
Не плачь.
Я говорила с врачом.
Он сказал, твои шансы 50 на 50.
Значит, у меня есть целых 50%.
О чем ты беседовала
со своими студентами?
О нас.
Я понимаю.
Спасибо за информацию.
Да.
Ханна?
Да.
Они повесят Эйхмана.
- Это правильно.
- Правильно...
Но нечестно!
Наказание слишком слабое?
Наказание - это лишь
видимость правосудия.
Для таких деяний нет наказания.
Поэтому более смелым
было бы оставить его в живых!
Приговор оглашен,
ты можешь больше не избегать
твоих друзей из "Нью Йоркера".
Нет. Пока ты не поправишься.
Ты ничего не написала с тех пор,
как я слегка приболел.
Неправда.
Я делала заметки.
И аневризма мозга - это не слегка.
Ты мог умереть.
Да, но Эйхман - чудовище.
Когда я говорю "чудовище",
я не имею в виду дьявола.
Не нужно быть умным и сильным,
чтобы вести себя как монстр.
Ты слишком упрощаешь.
Особенность феномена
Эйхмана в том,
что таких как он очень много.
Это ужасающе нормальный человек.
Но не все нормальные люди
руководили гестаповским
департаментом IV-B-4
и ответственны за уничтожение
европейских евреев!
Ты прав. Но он считал себя...
покорным слугой Германии, который
должен выполнять приказы фюрера.
"Моя верность - это моя честь".
Приказы фюрера были законом!
И он не считал себя виновным:
он действовал в соответствии с законом.
Было доказано, что Эйхман
участвовал в геноциде
даже после того, как его
запретил Гиммлер.
А всё почему? Он хотел
закончить свою работу!
Ты не видишь, что все законы,
все заповеди были
полностью извращены?!
Это было не "Не убий",
а "Убий"!
Чтобы выполнять свою работу, надо
было сопротивляться искушению
- быть добрым.
- Прекрасно.
Значит никто не виноват
и не несет ответственности.
Любой психически здоровый человек
знает, что убивать неправильно.
Значит, большинство европейцев,
включая наших друзей,
- вдруг неожиданно приболели.
- Хайдеггер был твоим другом.
Ганс!
Не он один нас разочаровал.
Ханна, прошу тебя, ты не можешь
печатать это в "Нью Йоркере".
- Ты не можешь!
- Ганс, стеклянная дверь!
Это слишком пространно.
Слишком двусмысленно.
Им не нужен философский трактат.
Они хотят знать, что
сделал нацист Эйхман.
Хемингуэй был обычным
санитаром, Томас!
Как писатель он был просто
главным скорострелом XX века.
Ты ненавидишь его, потому что он
писал как настоящий мужик.
- Ты хочешь его простить?
- Что за чушь!
Я рада, что его вздернут.
Выпьем за здоровье Генриха!
- За Генриха!
- За твое здоровье!
- Отличная идея.
- Ганс, за Генриха.
Твое здоровье, негодник.
Никаких больше поцелуев.
Ни с кем, кроме меня.
Почему Ганс так нападал на меня?
Потому что он влюблен в тебя.
Еще со студенческой скамьи.
Вздор!
Он больше ненавидит Хайдеггера,
за то, что он украл твое сердце,
чем за вступление в партию.
Тогда он должен ненавидеть
тебя еще больше.
Возможно, так и есть.
Вечеринка в честь моей поправки
меня вымотала.
Пойду ложиться.
Мышление
не дает нам знания,
эквивалентного научному.
Мышление
не приводит
к практической мудрости.
Мышление
не решает ни одной великой
загадки вселенной.
Мышление не дает
немедленной силы
действовать.
Мы живем,
потому что мы - живые существа.
И мыслим,
потому что мы - мыслящие существа.
Мы так привыкли считать
разум и страсть противниками,
что образ страстной мысли,
где мышление и жизнь
слились бы в единое целое,
меня почти пугает.
- Извините.
- Нет. Ханна!
Толстой "Войну и Мир"
быстрее написал.
Миссис Арендт!
Это Билл Шон.
Мы можем поговорить?
Вы заняты?
Да, а что?
- Я могу вам помочь?
- Чем?
Если вы завершили
первую статью,
я мог бы взглянуть.
Мистер Шон, я не высылаю
работу по странице.
Конечно.
Я понимаю, какая это
непростая задача,
Просто хотел дать вам знать, что мы
с нетерпением ждем результата.
Тогда я вернусь к работе,
вместо того, чтобы болтать.
Или вы хотите поставить
мне жесткие сроки?
Нет!
Конечно нет.
Не торопитесь.
Спасибо.
До свидания.
Что с тобой стряслось?
- Ты в нее влюбился что ли?
- Господи, нет!
Вы утверждаете, что не были
обычным исполнителем.
Вы задумывались о том, что делали.
Вы это говорили?
- Полагаю, что нет. Нет.
- Вы не задумывались?
- Простите?
- Вы вообще не думали?
Вы были идиотом?
- Вы не думали?
- Думал?
- Да.
- Думал? Конечно, я думал.
То есть вы не были идиотом?
Ты уверен, что можешь идти?
Ты так их накрутила,
что они прислали кресло-каталку.
Уверена, какие-нибудь
милые дамочки
будут драться за то,
чтобы управлять им.
Никто не умеет управлять
мной так хорошо, как ты.
Лотте...
Позаботься о ней.
Спасибо.
Послушай.
Я поменяла вступление.
Зло считается чем-то дьявольским.
Это одна из ипостасей Сатаны.
Но в случае с Эйхманом
вы не нашли бы и следа
дьявольского величия.
Он был просто неспособен мыслить.
- Это превосходно.
- Получше, да?
Да.
Из серой, лишенной значительности
и перспектив жизни
ветер перенес его в Историю.
Замечательное решение.
Начало очень поэтично!
Немного чересчур.
Вихрь времени перенес
этот жалкий листочек
в марширующие колонны
тысячелетнего рейха.
Две подряд метафоры про ветер?
Вот это послушайте:
Эта явная бездумность,
которая ни в коем случае
не равна глупости,
и предрасположила его к тому,
чтобы стать одим из главных
преступников 20 века.
Он был просто неспособен думать.
Это необычно.
Вот это тоже довольно необычно.
Нам за это головы снимут.
Где бы ни жили евреи, у них были
свои признанные лидеры.
И почти все из них —
за малым исключением
— тем или иным образом,
сотрудничали с нацистами.
Если бы евреи не были организованы
и у них не было бы лидеров,
хаоса и бедствий
было бы куда больше,
но число жертв вряд ли
достигло бы
4.5 - 6 миллионов.
Еврейские лидеры давали
показания на суде.
- Она должна была это упомянуть.
- Она обвиняет жертв!
Это не так, Фрэнсис.
Она явно различает
беспомощность жертв
и сомнительные решения
некоторых лидеров.
Явно? Не преувеличивай!
У нас здесь только 10 страниц
из почти трехсот.
Это провокация, Билл!
Лучше сразу убедись, что
она приводит факты,
иначе нам понадобятся
телохранители.
И для нее, и для нас.
Она не видится мне человеком,
который пренебрегает фактами.
Кроме тех, что касаются
грамматики...
Ваш текст изумителен.
Я предлагаю опубликовать
это в серии из пяти статей.
Пяти?
В этом случае потребуется
минимум изменений.
Ваш редактор сказал, что книга
будет напечатана вскоре после этого.
Поздравляю.
Спасибо.
- Мы можем начать?
- Конечно.
Это по-гречески?
Einai.
Означает "быть", в смысле
существования.
Вы, конечно, понимаете, что наши
читатели не сильны в греческом.
Пусть выучат.
Тут есть только
один отрывок,
который нас беспокоит.
Теперь вы говорите
"нас", а не "меня"?
Призываете на помощь
свою армию, мистер Шон?
Да... может быть.
Это насчет еврейских лидеров.
Их связи с департаментом
Эйхмана были очень важны.
- Я об этом ясно написала.
- Да, конечно,
но вы интерпретировали
это по-своему,
и это может наделать шума.
Это не так.
Я намеренно не пыталась
проанализировать
или объяснить их поведение.
Для евреев...
роль еврейских лидеров
в уничтожении их
собственного народа,
несомненно, стала
самой мрачной страницей
в и без того мрачной истории.
Это можно счесть интерпретацией.
Но это факт.
- Наконец-то!
- Скорее бы прочесть!
Вам очень понравилось?
Очень?
"Очень" - это допущение, лучше спросите,
понравилось ли мне вообще?
Как вы смеете! Вы понятия
не имеете, о чем говорите!
Всего 10 страниц.
Это по 100 звонков на страницу.
На данный момент.
Плюнь ты на них.
Ты себя с ума сводишь!
Но ответ Шона в "Нью Йоркере"
очень убедителен.
- Хотите, я вам его перешлю?
- Какой еще ответ?
На злобную статью, напечатанную
в "Нью-Йорк Таймс".
Ах, на эту!
Забудь о ней.
Лучше скажи мне, как Генрих.
Шарлотта каждый вечер ему готовит.
Передай, что Генриху можно мясо
только 2 раза в неделю.
Ладно.
Привет.
Любимая моя.
- Ты тут у всех на устах.
- Привет, негодник.
Не будем тратить на это время.
Генеральный прокурор
Иерусалима
летит сюда, чтобы пообщаться
с выжившими, живущими в Нью-Йорке.
Послушай-ка заголовки
в Дэйли Ньюс:
"Главный прокурор комментирует
странные оправдания Эйхмана,
предложенные Ханной Арендт".
- Это на обложке!
- Буря в стакане воды.
Это не буря, это ураган, Ханна.
Лучше скажи мне,
что у тебя на ужин.
Шпинат,
хлеб и вода.
Хорошо, что ты не в городе.
Они обвиняют тебя в том,
что ты защищаешь Эйхмана.
Негодник, это просто несколько
статей в журнале.
Дорогая,
ты очень наивна.
Она считает, что сарказм
защитит ее.
Но он лишь показывает
ее уязвимость.
Она пытается отделить
себя от истории,
но приближается
к ней еще больше.
Нет, это все не так.
Это все не о ней.
Да, но где ее личная позиция,
когда она пишет о преступлениях
этого нациста?
Она имеет право чувствовать
боль и демонстрировать ее.
Это было бы бесстыдством.
И совсем не в ее духе.
Ты должен понимать, что если
она подавляет такую боль,
в конечном итоге,
боль ее поглотит.
И тебя тоже.
К вам пришел профессор Хайдеггер.
Спасибо.
Это одна из тайн времени:
оно возвращается и может
преобразить все вокруг.
Когда я увидел тебя в твоем
самом красивом платье,
я понял, что для нас начался
плодотворный период.
Остановись на минутку.
Я не знала, стоит ли приезжать.
Нет более возвышенного приглашения
к любви, чем полюбить первым.
"Nulla enim is maior
ad quam praevenire
Invitation amorem amando"
Святой Августин.
Твое недавнее письмо
опечалило меня.
Как ты могла поверить
этим лжецам?
Мне стало дурно, когда я читала
твою ректорскую речь.
Я не могла поверить,
что человек, учивший меня мыслить,
повел себя как идиот.
Я знаю, что эти годы были для
тебя горькими, полными боли,
невзгод и беспомощности.
Но и для меня они были тяжелыми.
Мартин, я приехала,
потому что хочу понять.
Ханна...
Я был словно мальчишка, который
мечтал и не ведал, что творит.
В плане политики я не имею
ни таланта, ни опыта,
но я понял это и надеюсь...
научиться большему.
И не пренебрегать мышлением.
Но тогда почему ты не хочешь
объясниться публично?!
Все разговоры только о тебе!
Господи, я так рада
тебя видеть!
Они прекрасны!
Это от Джима. Он шлет привет
и мечтает познакомиться.
Когда уже я наконец его увижу?
Мы что-нибудь придумаем.
- Как добралась?
- Прекрасно, но умираю с голоду.
Ты должна вступить в диалог.
Так нельзя!
- Уважай правила!
- Зачем? Никто же не уважает.
О чем мне с ними
дискутировать?
Ни одно высказывание на касалось
того, о чем я реально писала.
Ты правда не представляла,
что реакция будет
такой жесткой?
Ханна, неужели нисколечко?
Ты ведь выбрала особый тон.
Необычный тон.
Для меня это абсолютно
нормальный тон.
Для тебя - да, но еще никто не осмеливался
иронизировать на эту тему.
- Ты пытаешься меня отвлечь.
- Ни коим образом!
Вот видишь?
Просто это бесполезно.
Половина из них даже
не читали моей книги.
Поэтому ты и должна выступить.
Обличи их лицемерие, заставь их
вступить в настоящую дискуссию!
Я отказываюсь объясняться
с этими кретинами.
Я веду одинокий диалог
с самим собой.
- У тебя очень хорошая память.
- Да.
И жуткий акцент.
Ты ответишь на очень личный вопрос,
если я выиграю партию?
Ты не выиграешь.
Так что я могу обещать
все, что угодно.
Он был главной любовью
твоей жизни?
- Кто?
- Ты знаешь.
Твой "таинственный король
размышлений"?
Нет, не он.
Это Генрих.
Ладно, тогда закончи
предложение:
Хайдеггер был самым главным...
... в моей жизни.
Давай же, я никому не скажу!
Есть вещи, которые
сильнее нас.
- Ты прочел книгу?
- А ты прочел?
Самой большой ошибкой
было критиковать евреев
в то время, как серийный убийца
сидел на скамье подсудимых.
Да, и представлять этого убийцу
обычным клоуном,
тупым прихвостнем Гитлера,
- без собственного мнения!
- И все же она утверждает,
что он нормален.
Это же Ханна Арендт:
только ум и никаких чувств.
Мне нравятся эти строки
в твоей статье, Норман.
Надеюсь, все прочли
его едкое опровержение.
А как называется?
- "Порочность гениальности".
- Ты был к ней справедливее,
- чем она заслужила.
- Наверняка, она возмущена.
Ерунда! Она живет ради таких
интеллектуальных сенсаций.
И она слишком умна, чтобы
не предвидеть скандал,
который она спровоцирует своей
атакой на еврейских лидеров.
- Вот именно.
- В последнюю нашу встречу, ты умолял
ее преподавать у тебя на кафедре.
Больше я такой ошибки не повторю.
Вы обращаетесь с Ханной Арендт,
как с подозреваемой
в полицейском участке.
А не как с уважаемым
политическим мыслителем!
Прошу тебя, Билл,
никто не осуждал
личность Ханны Эйхман.
Ваш отзыв на работу
Ханны доказал,
что вы слишком истеричны, чтобы написать
хоть одно связное предложение.
А судя по этой милой оговорке, Лайонел
тоже потерял свой ораторский дар.
Вы так очарованы
притязаниями Арендт.
Защищай она хоть Гиммлера,
вы бы все равно поддакивали.
Сидеть, Норман. Сидеть.
Уберите свои клыки.
Никто из вас даже
не читал статьи.
Некоторые пытались,
но не выдержали.
Само-собой, Ханна ведь
не мыльные оперы пишет.
И само-собой наивно ждать, что мисс
Арендт просто осветит судебный процесс.
Ей надо было выступить
с чем-то более интересным.
Кем она себя возомнила?
Аристотелем?
В отличие от вас, ей правда
пришлось эмигрировать.
Ее держали в жутком лагере.
Не достоино ли восхищения,
что она единственная
способна обсуждать это без истерик?
И почему же, интересно?
Потому что она умнее, чем люди,
способные чувствовать?
В вашем случае, Норман,
быть умнее очень просто.
Но она еще и гораздо храбрее.
Дамы и господа, у вас будет
достаточно времени на обсуждение,
после того как выступят
наши докладчики.
Присаживайтесь
и мы начнем.
Мисс Арендт?
Зигфрид!
- Вы помните меня?
- Конечно.
Вы были в сионистской группе
Курта Блуменфельда, в Берлине.
Сложно поверить,
что вы когда-то были сионисткой.
Думаю, израильская
контрразведка
прислала вас не мои юношеские
причуды обсуждать?
Я здесь, чтобы попросить вас
остановить публикацию
вашей книги об Эйхмане.
Израиль потратился на четыре
авиабилета, чтобы передать мне это?
Вы, видно, купаетесь в деньгах,
чтобы так ими швыряться.
Как возможно, чтобы еврейка,
распространяла такую
ложь о своем народе?
Вы говорите о книге,
которую я не писала.
Эта книга никогда
не выйдет в Израиле.
И нигде вообще, если у вас осталась
хоть капля порядочности.
Вы запрещаете книги.
И заикаетесь мне
о порядочности?
- Я вас предупреждаю.
- Ложь. Вы мне угрожаете!
Мы хотели попросить Курта
Блуменфельда уговорить вас.
Но врач сказал, он при смерти.
А мы не хотели быть
настолько жестокими.
Я думал, вы в курсе.
Ривка, почему ты мне
сразу не сообщила?
Курт был против.
Дорогой, что ты
со мной делаешь?
В этот раз ты зашла
слишком далеко.
Не будем сегодня спорить.
Эта твоя жестокость...
и отсутствие уважения.
Ты бы так не думал,
если бы прочитал.
Я пытался.
С каких пор ты слушаешь других,
когда дело касается меня?
Ты не любишь Израиль?
Ты не любишь свой народ?
Я больше не могу смеяться
вместе с тобой.
Но Курт, ты меня знаешь,
я не склонна любить нации.
Так с чего мне любить евреев?
Я люблю своих друзей.
Это единственная любовь,
на которую я способна.
Курт...
Я люблю тебя.
Эти считают, что ваши
статьи великолепны.
А эти полагают, что вы
полностью неправы,
и вам не стоило писать
ни единого слова.
Есть кто-то знакомый?
Да. Несколько друзей.
А вот эти желают вам смерти.
И проявляют недюжую фантазию.
Я возьму.
- Лотте!
- Входите.
- Я опоздала?
- Нет.
Хорошо.
О, Ханна, я не знала...
Лора, рада тебя видеть.
Я пришла помочь Лотте.
Сперва посиди
немножко со мной.
Возьми.
Ты вчера была тут?
Не хотела оставлять Лотте одну.
- Спасибо.
- Меня и просить не надо.
Как там Ганс?
Он...
Почему он не пришел?
Ему нездоровится.
Боже мой.
Что там написано?
Ничего.
Подойди, Лотте.
Давай, прочтешь нам.
"Лицо на вашем фото
суровое как скала.
И холодное как лед
на Северном Полюсе.
Презрение блуждает
на ваших губах.
В ваших глазах
железная жесткость.
Мне показалось,
что страница с вашим фото
заразила собой весь журнал.
Я надел перчатки, мне было неприятно
трогать страницу голыми руками.
Я выдрал ее из журнала.
Но не удостоил чести
быть сожженной,
а просто выбросил в мусор.
Я не чувствую ненависти.
Месть не принесет
мне наслаждения.
Но я знаю,
что души шести миллионов
оскверненных вами мучеников
будут преследовать
вас днем и ночью.
Они не дадут вам покоя.
Иначе и быть не может".
Спасибо большое,
что ты сегодня осталась.
У вас был очень тяжелый день.
Когда я была ребенком,
мой отец тяжело заболел.
Он умер, когда мне было семь.
Он долго сражался.
Я знала его только больным.
Но в моих снах
он здоров
и хорошо выглядит.
И он говорит мне:
"Я люблю тебя".
- Зачем тебе эти письма?
- Я на них отвечу.
Нет, ты не станешь.
Стоит начать и это
никогда не закончится.
Я сильно обидела этих людей.
И должна принимать это всерьез.
Мы прожили здесь 20 лет, и я не хочу
снова паковать чемоданы.
Они не выгонят тебя
из-за статьей.
Ты в этом уверен?
Приятный пожилой мужчина
с 10 этажа передал вам это.
Спасибо, Фредди.
Будь ты проклята,
нацистская шлюха!
Мы обсудили все в деталях,
и приняли общее решение.
Со всем уважением,
мы рекомендуем вам
отказаться от преподавания.
Ни при каких обстоятельствах
я не откажусь от своих лекций.
Вы можете не собрать
достаточно студентов,
желающих заниматься у вас.
Похоже, вы не наладили контакт
с собственными студентами,
на моем курсе уже аншлаг.
И благодаря огромной
студенческой поддержке
я решила принять
их приглашение.
Я собираюсь публично прокомментировать
истерическую реакцию
- на свой репортаж.
- Ханна Аренд во плоти,
море надменности
и никаких чувств.
Надеюсь, в виде исключения
вы позволите мне
закурить немедленно.
Когда "Нью Йоркер" отправил меня
освещать процесс над Эйхманом,
я полагала,
что суд интересует только
восстановление справедливости.
Задача была сложной.
Потому что суд столкнулся
с преступлением,
которое не прописано
в уголовном кодексе.
И с преступником,
подобных которому
не было на Нюрнбергском процессе.
Но все же
суду пришлось определить
Эйхмана,
как человека, ответственного
за свои поступки.
На суде речь шла не о системе.
И не об истории,
и не о каких других "измах".
Даже не об антисиметизме.
Только о личности.
Проблема с нацистскими преступниками,
подобными Эйхману в том,
что он категорически отрицал
любое личное участие.
Так будто и не осталось тех,
кого можно наказать или простить.
Он непрерывно отрицал
утверждения обвинителей,
и заявлял, что никогда не совершал
ничего по своей инициативе.
Что у него не было
ни хороших, ни дурных намерений.
Он лишь выполнял приказы.
Это...
типичное оправдание нацистов
ясно показывает нам, что
величайшее зло в мире
совершается ничтожными людьми.
Людьми, у которых нет резонов,
нет убеждений.
Они не злы сердцем,
ими не руководят
дьявольские помыслы.
Людьми, которые отказываются
быть личностями.
И этот феномен
я назвала
"банальностью зла".
Мисс Арендт,
вы обходите самую
важную часть полемики.
Вы сказали, что гораздо меньше
евреев погибло бы,
если бы их лидеры
не сотрудничали с нацистами.
Эта тема всплыла на суде,
я ее затронула,
я должна была прояснить
роль этих лидеров,
прямо вовлеченных
в действия Эйхмана.
Вы вините евреев
в собственном уничтожении.
Я никогда не винила евреев!
Сопротивление было невозможно.
Но, может быть,
есть нечто...
между сопротивлением
и сотрудничеством.
И только в этом смысле
я хочу сказать,
что, вероятно, некоторые
еврейские лидеры
могли вести себя иначе.
Это очень важно,
задавать эти вопросы.
Потому что действия
еврейских лидеров дают
наиболее яркое представление
о степени морального краха,
который нацизм вызвал в почтенном
европейском обществе.
Не только в Германии,
но почти во всех странах.
Не только среди
гонителей,
но и среди их жертв.
Да?
Гонения были направлены
против евреев.
Почему вы называете
преступление Эйхмана, преступлением
против человечества?
Потому что евреи - люди.
Именно в этом статусе
нацисты пытались
им отказать.
Преступление против евреев
- это по определению
преступление против
человечества.
Вы знаете, что я
и сама еврейка.
Меня обвинили в том,
что я ненавижу собственное
еврейство, защищаю нацистов,
глумлюсь над своим народом.
Это не аргумент.
Это злостная клевета!
Я не писала в защиту Эйхмана.
Но я пыталась увязать
шокирующую посредственность
этого человека
с его ужасными деяниями.
Пытаться понять,
не значит - простить.
Я считаю попытки понять
своей личной обязанностью!
Обязанностью каждого, кто
решается писать на эту тему!
Со времен Сократа и Платона
мы определяем мышление,
как ведение молчаливого диалога
с самим собой.
Отказавшись быть личностью
Эйхман полностью порвал
с таким наиболее характерным
человеческим качеством,
как способность мыслить.
И поэтому
он не мог больше выносить
моральные суждения.
Неспособность мыслить
позволила многим
обычным людям
совершать невероятно
жестокие деяния.
Деяния, не имеющие
примеров в истории.
Да, я согласна:
я рассматривала эти вопросы
в философской манере.
Дыхание человеческой мысли
проявляет себя не в знании,
а в способности различать
добро и зло,
красоту и уродство.
И я надеюсь,
что мышление
придает людям сил
предотвращать катастрофы
в те драгоценные моменты,
когда всё поставлено на карту.
Спасибо.
Ганс, если бы я знала,
что ты придешь...
Я пришел
в тщетной надежде,
что ты поймешь.
Но ты верна себе.
Ханна, с твоим высокомерием
и давно известным
невежеством
в еврейских вопросах
ты превратила процесс
в философский трактат.
Ганс, не надо.
Я слишком устала.
Ты ведешь себя как немецкий
интеллектуал-выскочка,
смотрящий на евреев свысока.
Ты выставляешь нас
соучастниками геноцида!
Ты никогда не могла признать,
что немцы тебя позорно предали.
Они вышвырнули тебя из страны,
и убили бы, если бы смогли!
Твой друг, Эйхман, отвечал
за транспортировку людей из Гюрса.
Если бы тебе не повезло
вовремя сбежать,
ты бы разделила судьбу женщин,
которые там остались.
Хватит!
Их всех вывезли!
Вывезли, чтобы...
Хватит!
Ганс...
С сегодняшнего дня
я отрекаюсь от любимой
студентки Хайдеггера.
Все пытаются доказать,
что я неправа.
И никто не видит моей
истинной ошибки.
Зло не может быть одновременно
банальным и фундаментальным.
Зло всегда чрезмерно.
Но никогда - фундаментально.
Только в добре есть глубина
и основательность.
Ты бы сделала этот репортаж,
если бы знала, что тебя ждет?
Да.
Я бы поступила так же.
Возможно, чтобы узнать, кто
мои настоящие друзья.
Курт был твоим другом
и он бы им остался.
Курт был моей семьей.
Проблема зла стала для Ханны
Арендт основополагающей.
Она возвращалась к этой
теме снова и снова,
и продолжала биться
над ней до самой смерти.