Частные беседы (1996 год). Фразы и цитаты из фильма

Enskilda samtal (1996)

Картина состоит из пяти частей — «личных признаний» женщины по имени Анна, которые приоткрывают завесу над тайнами ее супружеской жизни.

Все фразы и цитаты

 ЧАСТНЫЕ БЕСЕДЫ
Анна!
Анна!
БЕСЕДА ПЕРВАЯ
Последнее воскресенье июля 1925 года
Анна, иди сюда, присядь.
Куда ты так спешишь?
Я собиралась...
Это ведь не очень срочно.
Иди же, садись, поговорим.
Как дети?
Они у бабушки в Даларна.
Я только что оттуда.
- А Хенрик?
- Он на острове. У него всё в порядке.
Он один?
Да, но я еду к нему завтра.
- Как у вас дела, дядя Якоб?
- Я приехал на похороны.
Обещал провести службу.
Мой отпуск заканчивается через неделю.
Мы с Марией благословили это лето
праведными словами.
Я приехала вчера из Даларна
и пошла к парикмахеру.
Это моя тайная страсть,
которой я занимаюсь иногда.
Вчера вечером я обедала у Хассельрутов.
Старые друзья. Мои друзья.
Хенрик никогда со мной к ним не ходит,
хотя его постоянно приглашают.
Наверное, потому, что они мои друзья.
Извините, дядя Якоб.
Столько всего навалилось.
Извините, дядя Якоб,
я не плакса, но...
Столько всего...
Если тебя что-то беспокоит...
Нет. Мне надо домой.
Хенрик, возможно, будет звонить в четыре.
Он сразу же начинает нервничать,
если я не отвечаю.
Не хотите присоединиться ко мне
за чашечкой кофе с бутербродом?
Прекрасно. Намного лучше,
чем есть одному.
Вы не спешите, дядя Якоб?
В полшестого у меня служба.
А так...
А потом?
Весь вечер. Сколько захочешь.
Может, не надо... не знаю.
Анна, я тебя готовил к конфирмации,
и я твой духовник.
Говори все, что хочешь. Или что должна.
Я — неверная жена.
Я обманываю Хенрика.
Я встречаюсь с другим мужчиной.
Мне страшно.
Это не муки совести или что-то в этом духе.
Это было бы глупо.
Просто страх.
Больше не знаю, что мне делать.
Другой мужчина.
Он на много моложе меня.
Изучает теологию.
Мне следовало бы порвать с ним.
Хотя бы ради него самого.
Но я не могу.
Я люблю его.
Больше года.
Уже больше года.
Вы его знаете, дядя Якоб.
Это Тумас.
Все началось невинно и коварно.
Я пригласила Тумаса летом
к нам на дачу в Даларна.
Вы ведь знаете, что Воромс -
дача моих родителей.
Я пригласила Тумаса приехать
на Иванов день.
Там должны были быть Хенрик
и моя подруга Ертруд.
Потом оказалось, что Хенрик не может,
ему пришлось поехать на конференцию.
Я хотела отменить всё, но
Хенрик считал, что Тумас все равно
должен приехать.
Мы еще шутили: а вдруг из
Тумаса и Ертруд получится пара.
Эта девушка стала бы хорошей
пасторской женой.
В конце концов, Тумас приехал.
Вечерами мы играли на рояле и пели.
У Ертруды прекрасный голос, а Тумас
очень много знал о музыке.
Мы всегда были вместе -
Тумас, Ертруд и я.
Иногда я оставляла Тумаса наедине с Ертруд.
Я хотела, чтобы они побыли вместе.
Я правда хотела, чтобы они обрели друг друга.
Мне, ощущавшей себя страшно тяжелой,
казалось, что я могу летать.
В один из последних дней пребывания
Тумаса в Воромсе
я спустилась вниз накрыть стол к ужину.
И вдруг он внезапно говорит:
"Я люблю тебя".
Что любит меня.
Что он меня любит.
Он так и сказал: любит меня...
Уже в течении двух лет.
Что он не понимает, как ему теперь жить,
когда он должен со мной расстаться.
Если ты хочешь причаститься,
то должна это сделать.
Если ты живёшь в печали,
если ты страдаешь,
если не знаешь, что делать,
то полезно причаститься
и доверить свою беду сердцу Господа.
Я ничего не знаю про сердце Господа, дядя Якоб.
А тебе и не надо знать.
Но в самом действии кроется милость.
И, возможно, она утешит твои муки.
Думаю, не смогу.
Поступай как знаешь.
В любом случае, увидимся в восемь.
Довольно.
Позвонить Тумасу?
Просто узнать, в каком он настроении,
не рассказывать ему о беседе,
не требовать от него слов утешения.
Но, пожалуй, его не найти.
Он наверняка в Ботаническом саду,
гуляет возле прудов с кувшинками,
где висит аромат китайских роз.
Или же сидит в тени вязов
и читает учебник к экзаменам.
Господь наш Иисус Христос,
чью кровь и плоть мы приняли,
пусть дарует вам жизнь вечную.
Аминь.
Идите с миром.
Плоть Христова, которую...
Большинство считает, что
Лютер упразднил исповедь.
Ничего подобного.
Он предписал то, что назвал
«частной беседой».
Но он был неважным знатоком людей,
этот замечательный реформатор.
Лицом к лицу, при свете дня,
получается не так-то легко...
В этом случае, намного лучше,
волшебный полумрак исповедальни,
бормочущие голоса, запах ладана.
Мне хотелось причаститься,
но я сдержалась.
Почему бы нам не перебраться
в более удобное место?
Пойдемте в библиотеку,
там я усажу вас в удобное кресло Хенрика
и угощу сигарой.
- Хенрик редко курит сигары.
- Правда?
Папа был большим поклонником сигар.
Да, Юхан любил сигары.
Хорошие сигары и паровозы
были его страстью.
Я обожала сидеть у него на коленях,
когда он курил.
Держите.
Спасибо. Вообще-то я не такой уж
заядлый курильщик сигар...
Но эта хорошая сигара.
Отлично.
Дело было так, если вам, интересно...
Мы с Тумасом были одни в его комнатушке.
На дворе — январская стужа.
Начало смеркаться.
Я сказала ему, что вынуждена
вернуться в Стокгольм,
и теперь мы встретимся не скоро.
Я уже надела пальто и собиралась уходить.
И в эту минуту я и сделала выбор.
Он встал у стола и затряс головой:
"Нет, нет".
"Только не это".
Но...
У меня уже не было выбора.
Я взяла его за руку и притянула к себе.
Он упал на колени,
я сжимала его голову руками,
а его лицо покоилось у меня на груди.
Я размышляла о раскаянии,
но у меня его нет.
Я размышляла о грехе,
но это всего лишь слово.
Я выстроила высоченную стену запретов
между нами.
Но как только у меня появляется возможность
встретиться с ним, я рушу эту стену.
Думаю, мне бы надо было...
Я знаю, что я бы...
Нет,
это все-таки неправда.
И дети...
Я стала добрее к детям,
появилось больше терпения.
И к Хенрику тоже подобрела.
Я бываю нежной и ласковой с ним,
и он радуется, меньше раздражается.
Все стало лучше с тех пор,
как я позволила себе любить Тумаса.
Я просто хочу спросить кое-что...
Если все так великолепно, как ты утверждаешь...
Почему ты заплакала?
Вы застали меня врасплох.
Я весь день провела с Тумасом
в одном пансионате.
Мы не виделись больше месяца,
шесть недель, кажется.
И когда мы вели незатейливый разговор,
у меня возникло чувство...
По-моему, я догадываюсь, какое чувство.
Вовсе нет!
Если откровенно, так я испугалась.
А затем ты расплакалась.
Я услышала собственный голос,
а потом подступили слезы.
И я не сумела...
Ты ведь могла сослаться на что угодно.
Всегда есть причина заплакать.
Я смотрела на ваши большие руки, дядя Якоб.
И подумала,
что если у Бога есть рука,
во что я не верю,
но если у Него есть рука,
то она похожа на вашу.
И мне вспомнился псалом:
"И молю я напоследок, Боже милый мой,
в Свою руку Ты мою возьми....
Направь меня".
Из сказанного тобой, я понимаю,
что тебе хотелось поделиться со мной,
хотя ты думала, что не сможешь.
- А разве не всегда так бывает?
Большая радость...
Радость настолько огромная,
что она непостижима,
влечет за собой великий мрак,
всевозможные страдания и страхи.
Похоже, я попробовала вкус боли,
ожидающей меня за пределами радости.
Если это не Бог дал мне Тумаса,
то я далеко от Бога. И это хорошо.
Я знаю, вы, дядя Якоб, сейчас думаете,
что я непозволительно кощунствую.
Не тебе решать, о чем я думаю!
Помню, как ты готовилась к конфирмации:
ты была начитанна,
а во время наших бесед
всегда задавала любознательные вопросы.
Еще я заметил,
что ты была хорошим другом.
Я знал, что ты выросла в доме,
где царила любовь.
И я спрашивал себя,
что за жизнь тебе предстоит.
Почему ты мне все это рассказала?
Если немного подумать...
Если у меня хватит смелости подумать...
То я вижу, что нависла опасность.
Что меня все больше загоняют в угол.
Дети, Хенрик, Тумас и я...
Мы ходим на грани катастрофы.
Жизненной катастрофы.
Разве это не так называется?
Жизненная катастрофа.
Есть ли вообще избавление?
И второй вопрос,
который пугает меня больше всего:
хочу ли я избавления?
И сразу же возникает мысль о детях.
И это так тяжело,
что я отталкиваю от себя эти мысли.
Они почти непереносимы.
Разве я могу оставить детей?
Нет.
Вот так, обстоят дела, дядя Якоб.
Я не говорила ни с кем об этом.
Не знаю, на что я, собственно, надеялась.
Может вы дадите мне хороший совет,
какое-то решение, или отпущение грехов,
или, по крайней мере, временное облегчение.
Если ты хочешь ответ -
я не знаю его.
Если тебе хочется сочувствия, скажу, что
в глубине моей души оно есть.
Бедная Анна.
Если ты хочешь отпущения грехов,
то его ты не получишь, поскольку в тебе,
как мне кажется, нет раскаяния.
Но...
Если же хочешь моего совета,
то тут я скажу кое-что, при условии,
что ты воспримешь мои слова серьезно.
Понимаю.
Все, что я скажу,
вызовет у тебя протест.
Может, я буду благодарна?
Сомневаюсь.
Прежде всего:
ты должна безусловно расстаться
со своим другом.
Даже если ты сама ощущаешь
сильное удовлетворение от этого чувства,
ты обязана прекратить эту связь.
Тумас совершает тяжкое преступление.
Возможно, оно нанесет ему непоправимый вред.
Если об этом станет известно,
его будущее, как священника
под угрозой, если не сказать,
что на ней можно поставить крест.
Ты утверждаешь, что любишь его,
и я тебе верю.
Быть любимым таким человеком, как ты,
драгоценный подарок.
Я не сказал, что ты должна перестать любить его,
Я лишь говорю,
что ты должна прекратить с ним всякие отношения.
Я подчеркиваю — всякие.
Тем самым ты докажешь ему свою любовь.
И еще: ты все должна рассказать
Хенрику.
- Этого я сделать не могу.
- Должна.
- Что угодно, только не это.
- Ты обязана.
Зачем? Нет, это невозможно.
Правда! Сейчас ты запуталась в тенетах лжи.
Чем дольше ты будешь жить в этих тенетах,
тем несчастнее будет твоя жизнь.
Хенрик не выдержит правду.
Лучше, если я не скажу ему ничего.
Хенрик едва справляется
с напряжением обыденной жизни.
Он слабый и боязливый.
Он полностью в работе.
Правда убьёт его.
У нас скверный брак, неудачный
как душевно, так и физически.
Но нас связывают своеобразные
товарищеские узы.
И это помогло нам продержаться 12 лет.
Дух товарищества и дети.
Если я расскажу правду,
перед нами разверзнется ад.
Нет, дядя Якоб, нет.
Ты должны сказать правду, Анна.
Неужели ты не понимаешь, что, скрывая правду,
ты проявляешь глубочайший эгоизм?
Ведь не исключено, что правда поможет
Хенрику созреть и исправить свою жизнь!
Исправить свою жизнь! Простите, дядя Якоб,
не такого сорта человек.
Он сбегает, когда есть возможность сбежать.
А если он теряет контроль над ситуацией,
то взрывается от бешенства или заболевает.
Он погибнет.
Вот правда.
Возможно,
тебе придется подвергнуть себя
и своих родных испытаниям.
Но, выбрав правду, ты сделаешься сильной.
Да, разумеется.
Идя по пути правды, ты обретаешь силу.
Выбрав правду, ты решишь все
неразрешимые проблемы.
Я пойду, Анна.
Понимаю твое неприятие.
Я и не требую, чтобы ты думала, как я.
Я просто высказал своё мнение.
Не злитесь на меня, пожалуйста.
Зажги свет, хочу увидеть твое лицо.
Посмотри мне в глаза.
Да, ты злишься.
Нет.
Ты сердита и разочарованна.
Но чего ты ждала?
Не знаю.
Мне только хочется...
Анна, мы все играем много ролей.
Одни — для забавы,
другие — потому что кто-то желает,
чтобы мы их играли.
А чаще всего потому, что хотим защитить себя.
И тут мы незаметно упускаем то,
что ролью не является.
В процессе жизни мы уходим от того,
что есть «я сам».
На это я могу сказать не задумываясь:
сейчас, вот в это мгновение,
я наконец-то и есть «я».
Жизнь с Хенриком все глубже
засасывала меня в то,
что вы назвали «ролями».
Когда я с Тумасом,
то могу быть собой.
Это не так, Анна.
Это не так.
Я помню твои слова накануне конфирмации:
"Молю Бога, чтобы я смогла приносить пользу".
- Ты была чрезвычайно сильна.
- Да, я знаю.
Это было по-детски. Я была ребенком.
- Теперь Бог тебя услышал.
- Нет.
Мы всегда получаем то, что просим у Бога,
но не всегда так, как мы этого ожидали.
Ты не веришь, что Богу есть дело до твоей беды?
Нет.
Ты больше не веришь?
Дядя Якоб, а вы верите в Бога?
В Небесного Отца?
Бога Любви?
В Бога с руками,
сердцем и бдительными глазами?
Не произноси слова "Бог"! Говори "Святой"!
Человеческая Святость.
Все остальное лишь атрибуты,
маскарад, манифестации, ошибки.
Нельзя ни прозреть, ни уловить
Человеческую Святость.
И в то же время это нечто,
за что можно держаться,
нечто совершенно конкретное.
До самой Смерти.
Что потом — сокрыто.
Только Поэты, Музыканты и Святые
протягивают нам зеркало
Непостижимого.
Они видели,
узнали, поняли.
Не целое, а осколки.
Для меня большое утешение
думать о Человеческой Святости
и таинственных Необъятностях,
окружающих нас.
Послушай, Анна.
Мои слова — не метафора,
это действительность.
В Человеческую Святость входит Правда.
Нельзя совершить насилие над Правдой,
не причинив зла себе,
не причинив зла другим.
Нет, дядя Якоб.
Я никогда не смогу сказать правду.
Никогда. Я в этом уверена.
БЕСЕДА ВТОРАЯ
Середина августа 1925 года
Прошло несколько недель.
А в городе светило солнце.
Давай помогу?
Понесем чемодан вдвоем.
Думаю, спущусь к причалу, окунусь.
Я пойду с тобой, прослежу,
чтобы ты не утонула.
Такая теплая!
Очень теплая!
Это невероятно!
Самое время выпить чашку чая.
Пошли, Хенрик, выпьем чай.
Прошло пять долгих недель.
Я тосковал по тебе.
Скучал и по детям,
но больше всего по тебе.
Я не жалуюсь,
было бы бесстыдством хныкать,
когда дела идут хорошо.
И я не сидел в одиночестве.
Так что я не собираюсь жаловаться.
И ты...
писала такие нежные письма,
которые я читал по вечерам.
И вот ты здесь...
Со мной...
И что самое замечательное —
несколько дней
мы сможем побыть вдвоем.
Да, но сегодня я не хочу.
Нет, Хенрик. Нет.
Что с тобой?
Ничего. Просто хочу,
чтобы меня оставили в покое.
Разве у тебя было мало покоя?
Я должна привыкнуть.
Ты не можешь требовать.
Какое странное слово.
Я ничего не требую.
Но я не хочу!
Я сделал что-то не то, Анна?
Нет.
Анна!
Прости меня, я вел себя глупо.
Анна,
ответь, пожалуйста, прошу тебя.
Ты не имеешь права обращаться со мной так!
Ты меня слышишь?
Анна!
Теперь мы можем посмотреть
друг другу в глаза.
Прости меня, Анна.
Я вел себя как ребенок,
но я правда испугался.
Хенрик, ты должен меня выслушать.
Я скажу тебе то, что причинит тебе боль.
Теперь я и правда напуган.
Дело в том, что...
С некоторых пор я живу с другим человеком.
Только не говори...
Которого я люблю.
Которого ты любишь...
Я люблю его больше всех на свете.
Я живу с ним во всех смыслах.
Всеми чувствами и в своем сердце.
- Это правда?
- Это правда, Хенрик.
Мы с Тумасом весь день были вместе.
Я приехала от него.
- С Тумасом?
- Я больше не хочу.
- Не могу.
- С Тумасом?
Ты его знаешь.
Тумас Эгерман?
Да, Тумас Эгерман.
Он ведь — он ведь изучает...
Он учится в Уппсале.
Закончит года через два. Два с половиной.
Прости, Хенрик.
Прости.
Больше мне сказать нечего.
Когда я думаю о нашей дальнейшей жизни,
я злюсь. Странно,
но это так.
- Я пытаюсь спокойно...
Я не хочу делать тебе больно, Хенрик.
Чего тебе больше всего хочется?
Возможно, остаться здесь,
хочу заботиться о нашем доме,
о наших детях.
Всё остальное это безумие,
что-то немыслимое.
Дай мне капельку свободы.
Позволь мне побыть с Тумасом. Какое-то время.
Какое-то время. Что это значит?
Не знаю. Ты спросил, а я пытаюсь ответить.
Может, мне завести себе «даму»
на этот неопределенный срок?
Если хочешь...
если ты настаиваешь, то я готова бросить все:
дом и детей, — все.
Я незаметно исчезну.
- Не беспокойся.
- И детей?
Да, детей, Хенрик.
Возможно, им будет лучше без меня.
Они избегнут наших проблем.
Мы ведь детей никогда
не вовлекали, правда?
Бедная Анна.
Бедная Анна.
Тяжко тебе приходится.
Я молю Бога наслать на меня болезнь,
чтобы я попала в больницу,
и меня увезли подальше от этого чувства вины.
Да, вины.
Есть какой-то смысл в том, что свалилось на нас?
И что причиняет такую невыносимую боль?
Я хотела рассказать тебе.
Я много раз собиралась.
Ты мой лучший друг, несмотря ни на что.
Ты — единственный,
с кем я всегда могла поговорить,
поэтому все это было как во сне:
жить и словно
играть какую-то роль.
- Понимаешь, что я хочу сказать?
- Понимаю.
Я бы рассказала тебе,
и мы вместе...
Я понимаю.
Но потом я увидела, сколько у тебя дел,
ответственности и всех твоих прихожан.
И я считала, что тебе будет
не под силу моя правда.
И было бы бесцеремонно...
Да...
бесцеремонно втягивать тебя в то,
что я сама должна распутать.
Иногда вдруг появлялась мысль: "Сейчас!"
"Сейчас я скажу и будь что будет".
Но я видела, как ты измотан,
видела твое уныние.
И чем дальше,
тем труднее становилось признаться.
Кто-нибудь знает?
Нет.
Даже твоя мать?
Неужели ты полагаешь, что я говорила с ней?
Вовсе нет.
И никто другой?
Нет.
Ты уверена?
Мэрта знает.
Вот как — Мэрта.
Я все расскажу, но будет больно.
Все же, наверное, лучше мне знать.
Мне хотелось побыть с Тумасом.
Хотелось провести с ним несколько дней.
Тумас колебался, ему и хотелось, и нет.
Он боялся, считал, что это будет обманом.
Я объяснила ему, что обман и так налицо.
И я написала Мэрте,
которая временно жила в доме
своей тетки в Норвегии.
Я её всё рассказала, и
она ответила, чтобы мы приезжали,
на несколько дней к ней в дом.
- Понимаю.
Я вижу, что ты хочешь понять.
И я благодарна тебе за это.
Ты кому-нибудь еще призналась?
Да.
И...?
Дяде Якобу.
Значит, ему известно...
Он наш друг, близкий нам человек,
я проходила у него конфирмацию.
- Он мой начальник.
- Разве это важно?
Нет... может, и нет.
Он любит тебя, я знаю.
И ты это знаешь.
Я встретила его случайно...
Мы сидели на скамейке у кладбища и беседовали.
Он прямо спросил меня,
нет ли у меня чего на сердце, и я исповедалась.
И что он сказал?
Он посоветовал мне открыть правду.
Сказал, что другого выхода нет...
Сказал, что я должна порвать с Тумасом.
Сказал, что это единственная возможность,
что это мой долг.
Сказал, что я совершу грех
по отношению к тебе, если не признаюсь.
Он был строг.
Значит, по-твоему, он был строг.
А чего ты ожидала?
Не знаю.
Я ведь начала открывать душу
без цели или надежды.
Это была просто потребность.
Наверное, я знала, что именно он скажет,
но в то же время боялась.
Боялась?
Да, я боялась.
Я сказала дяде Якобу, что в этом случае,
будет катастрофа для многих людей.
А он ответил, что
несправедливо недооценивать тебя, Хенрик.
И теперь я вижу,
что дядя Якоб был прав.
И я благодарна, Хенрик.
Ты помог мне.
Правда, что сестра София
будет здесь работать гувернанткой?
Почему нет?
Она хороший человек.
Но у неё артрит, и она всегда уставшая.
Не понимаю, почему её?
- А я понимаю.
- Ну, а я нет.
А я не понимаю, почему мы должны
есть на грязной скатерти.
Не понимаю.
- Грязной скатерти?
Скатерть в пятнах.
Не знаю, сколько дней не меняли скатерть.
Больше недели точно,
наверняка дней десять.
Меня удивляет, что ты не увидела пятен,
обычно ты такие вещи замечаешь.
Где пятна? Где?
Вот....
вот и...
вот.
Не понимаю, куда ты клонишь, Хенрик.
Ничего особенного, ничего важного.
Во всяком случае, для тебя, похоже.
Завтра будешь обедать на чистой скатерти.
Вопрос закрыт?
Сожалею, что тебя огорчают пятна,
но мы же на даче, и гостей у нас не бывает.
Я смотрю на это не столь однозначно.
Тогда, будь добр, скажи, как ты смотришь на это.
Все очень просто, Анна.
Я вдруг понял, что ты забросила дом.
Что ты такое говоришь?
Забросила наш дом.
Клубы пыли под кроватями,
порванная занавеска,
засохшие цветы.
Меня же не было полтора месяца.
И цветы...
А почему тебя не было полтора месяца?
Отвечай честно.
Честно, Анна.
Я не понимаю.
Мы же с тобой договорились.
Ты не захотел ехать в Даларна, к моей маме.
Ты предпочел быть здесь, у моря.
Разве ты забыл, что ты сам
предложил мне с детьми отправиться в Даларна,
и чтобы мы встретились в начале августа?
Не помнишь?
Я помню, как быстро ты согласилась
с моим предложением.
Я была благодарна за то,
что ты не стал чинить препятствий.
Ты была благодарна за то, что я дал
тебе возможность встречаться с любовником.
Твои поездки в Уппсалу вызывали
у меня некоторое недоумение...
Теперь я понимаю.
Три раза я ездила в Уппсалу с матерью,
чтобы помочь ей уладить дела.
Четыре раза, Анна, четыре.
Ну да, правильно, четыре.
Но все это было прекрасным поводом
увидеться с любовником.
Отвечай, Анна. Ради Бога, давай будем честными.
Прошу тебя настоятельно.
Чего ты хочешь?
- Я все рассказала.
- Подробности.
Подробности? Что ты имеешь в виду?
Именно то, что я сказал.
Ты должна подробно отчитаться
о своих любовных делишках с этим человеком.
А если я откажусь?
У меня есть средство заставить тебя.
Ты не задумывалась о такой возможности?
- Ты может отобрать детей.
- Для нас будет лучше,
если ты будешь предельно откровенной.
Прошу тебя правдиво ответить на мои вопросы.
После чего, я обдумаю твои ответы,
и возможно вместе с юристом,
приму решение относительно дальнейших шагов.
Ты поняла?
- Да.
Ты хотела что-то сказать?
Просто мне интересно:
куда делись понимание и прощение?
Твое понимание,
о котором ты говорил в воскресенье?
Ты не можешь рассчитывать
на неизменное понимание.
Я был в шоке от твоей истории,
а сейчас начинаю осознавать свой долг.
Долг?
Да. Мой долг по отношению к детям.
Я обязан в первую очередь думать о детях.
Хенрик, пожалуйста, Хенрик.
Поскольку ты столь бесцеремонно
поставила
во главу угла собственное удовольствие,
подвергнув риску существование семьи,
ответственность ложится на мои плечи.
Я не потерплю выщербленных бокалов,
скатертей в пятнах,
засохших цветов или грязных занавесок.
Я не потерплю разложения, которое из-за
твоего распутства — проникло в наш дом.
Хенрик, ты не имеешь права...
На что я не имею права?
Я имею право на то, что я обязан делать!
На то, что является моим долгом сейчас.
Если это облегчит тебе дело
и избавит от неловкости,
я готов написать свои вопросы,
а ты ответишь мне на них в письме,
с которым я обойдусь строго конфиденциально.
- Понимаю.
- Живя здесь
один, я тосковал по семье.
Радовался, что вам хорошо,
что дети здоровы.
Я писал тебе, чтобы ты была мужественной,
чтобы ты отдыхала, заботилась о себе,
что мы скоро увидимся,
что мы — в руках Божьих.
Что ты хочешь знать?
Ты раздевалась догола
перед этим человеком?
Ты слышала мой вопрос.
Я слышала, но мне кажется, я сплю.
Ты была голая, вы были голые?
Да, мы были голые.
Интересно, ибо передо мной
ты обнажалась очень неохотно.
Верно.
Сколько раз ты была с этим человеком?
Не знаю.
Наверняка знаешь,
но стыдишься признаться.
Думаю, около пятнадцати или двадцати.
Сколько раз ты из его любовного ложа шла
ко мне в постель?
Не знаю. Я пыталась уклониться,
но потом думала — лучше уступить,
чем нарываться на неприятности,
только бы поскорее.
И это вот любовь?
Может быть.
И как долго продолжалось это свинство?
Если ты говоришь о
моей любовной связи с Тумасом,
то она продолжается чуть больше года.
В прошлом году в Воромс
приехали Ертруд и Тумас,
ты должен был приехать позже,
а я была одна с детьми.
Они приехали и мы вместе
отпраздновали Иванов день.
Мы часто совершали длительные
прогулки по лесу.
Однажды...
У Ертруд заболело горло,
и она осталась дома.
Мы с Тумасом дошли до Юпчэрна.
Там есть заброшенный хутор.
Я предложила Тумасу переспать со мной.
Я уговорила его!
- Но ты не забеременела.
- Нет.
Каким же образом?
Полагаю, что после проблем
во время последних родов,
я не могу иметь детей.
Почему же ты просила меня быть поосторожнее?
Почему ты врала?
Я врала, потому что
одна мысль о твоем семени в моем теле
была невыносимой.
- Но не о его?
- Нет.
Не о его.
Теперь я понимаю.
Теперь я понимаю,
почему ты забросила дом
в последний год.
выщербленные бокалы,
грязные скатерти...
Все как раз наоборот.
Меня так мучили угрызения совести,
что я с удвоенной силой старалась
заботиться о тебе и детях.
Делала все, насколько хватало сил,
все, что только могла измыслить.
Можешь обвинять меня в самом ужасном,
но не в том, что я плохо вела дом,
или не работала в приходе,
и не в отсутствии заботы.
- И не в угрызениях совести.
Да.
Пусть так.
Но главное, я любила их
и тебя.
Насколько у меня хватало сил.
О чем вы говорили?
Не понимаю.
О чем вы говорили?
Или вы все время занимались блудом?
Не смей со мной так разговаривать!
Это унизительно!
Тогда отвечай!
Я не знаю! Его мучил вопрос,
не покарает ли нас Господь.
Ну и?
Что и?
Я считала, что мне дозволено,
хоть раз в жизни
испытать радость любви.
Теперь я не знаю...
Я молила Бога покарать меня, а не Тумаса.
- Вы превзошли друг друга.
- Что ты имеешь в виду?
Вы превзошли друг друга
в религиозной эротике.
Меня сейчас вырвет.
Выпей это.
Тебе станет легче.
Тебя ещё тошнит?
Пойдём...
Я посижу с тобой.
Отдохнёшь на диване.
Мы не будем разговаривать.
Давай не делать ещё хуже.
С одеялом и подушкой будет удобнее.
Я посижу здесь и не буду тебя беспокоить.
Кажется, это дождь.
Я закрою дверь на террасе.
Готово.
БЕСЕДА ТРЕТЬЯ
Шесть месяцев после первой
встречи Анны и Тумаса.
Два месяца до первой беседы.
Пожалуйста, не могли бы...
Доброе утро, чемоданы надо отнести
на пароход, отбывающий на Мольде.
Ну что, может, теперь поздороваемся?
Доброе утро, миссис Бергман.
Доброе утро, кандидат.
Как мило, что пришел меня встретить.
Мы ведь договорились увидеться на пароходе.
Я ждал несколько часов.
Наверное, надеялся, что я не приеду?
Кажется, я боюсь.
- Это как авантюра.
- Всё ещё боишься?
А ты?
Да.
Немного.
Ладно, идем.
Спасибо.
"Мольде расположен в замечательном месте...
с великолепным видом на фьорды и заснеженные
горы Ромсдаль".
- Главная улица.
- Он похож на нашего настоятеля.
Нам надо обсудить кое-какие практические детали.
- Звучит ужасно.
- Ужасно, но необходимо.
Я предполагал это.
Наконец-то мы можем быть сами собой
несколько дней.
Всё это выглядит невероятным,
для меня, по крайней мере.
Нас пригласили пожить в доме
тетки Мэрты за городом.
Ей можно доверять?
Она единственная, кто знает,
но это неизбежно.
Она моя лучшая подруга со времен
училища в Уппсале.
Она миссионер, медсестра и
работает в Китае.
Мэрта приехала к своей тёте,
которая живёт в Мольде,
но теперь она на курорте в Баварии.
А Мэрта на конгрессе в Эйдсвоге...
Мы будем одни в доме.
Этот пароход сначала
остановится в Эйдсвоге,
и Мэрта даст нам ключи от дома.
Твоя подруга придёт сюда?
На пароход?
Не волнуйся так, Тумас.
Ты должна была сказать мне об этом.
Ты согласился, что я планирую поездку,
исходя из своих желаний
и что практические вопросы -
моё дело.
Да, но твоя подруга...
Не переживай о Мэрте.
Она лучшая подруга,
которую только можно пожелать.
Мэрта не одобряет наши отношения.
Она сказала,
что это опасно и всё такое.
Но когда наступает такой момент,
она очень лояльна.
Ты не боишься, Анна?
Так много планов.
Если задумываюсь, то страшно.
Поэтому я планирую, но не думаю.
Меня пугает только одно...
Меня пугает только одно —
что теперь наша любовь
должна принять ошеломляющие формы...
Что ты имеешь ввиду?
Может, наша любовь не выдержит
такой нагрузки?
- Это должно оправдать наш поступок.
- Думаешь?
У тебя ласковая рука, Тумас...
Но ты грызёшь ногти.
Вначале, — я хочу сказать —
до всего,
я смотрела исподтишка на твою руку
и думала, что вот эта рука...
Да?
Не скажу.
Давай поговорим еще об одном
практическом деле.
Это обручальное кольцо
моего дедушки.
Он оставил его мне на память.
Ты должен надеть его.
Пастору не подобает быть без кольца.
Но Анна...
- Ты обещал сыграть пастора.
- Да, конечно.
- Но даже так...
- Кольцо для предосторожности,
ничего больше, Тумас.
- Ты все продумала.
Ты огорчен?
Нет-нет. Но вот это, с кольцом...
Не знаю.
Будь же разумным, Тумас.
Кольцо разрешает практическую проблему.
Немножко даже забавно.
Интересно, что говорит дед на своих небесах?
Бери кольцо, Тумас.
Мы станем невидимками
на наши два дня.
Никто не знает,
никто не видит.
Как сон.
Но мы должны позаботиться,
чтобы он не превратился в кошмар.
Улыбнись, Тумас.
Ты плачешь?
Я почти никогда не плачу.
Давно перестала.
Я тосковал по тебе.
Иногда я думаю: "Бедный мой Тумас,...
он, наверное, в ужасе от этих чувств.
Его собственных чувств и чувств Анны".
Если он тоскует, то, быть может,
по чему-то другому,
чему-то тихому, красивому,
свободному от лжи.
Может, о даре Бога.
Но это не дар.
Нет-нет, я не буду плакать,
ведь я совсем не расстроена.
Не надо утешать меня.
Да, утешь меня.
Я безутешна.
Мэрта!
Единственная и неповторимая.
Доброе утро, Анна.
Доброе утро, кандидат.
Милая Анна,
у тебя, здоровый и радостный вид.
И к тому же щеки пылают.
Хочешь пить? Чаю...
или бутерброды.
Нет, спасибо.
Мне бы хотелось,
если вы не против, поговорить
с глазу на глаз с Анной.
Мы с Анной пройдёмся, а вы
оставайтесь здесь
и почитайте книгу.
Возьмите ту, что я взяла в дорогу.
Держите.
Это вы наверняка не читали.
«Деяния любви» Киркегора, 1847 года,
перевод и комментарии
Торстена Булина.
Хорошо, пусть будет так.
Возьми ключи.
Это от задней двери,
а это от главных дверей.
Лучше воспользуйтесь главными,
так соседи не смогут вас увидеть.
Они очень сдержанны, и я не думаю,
что они побеспокоят вас.
Я надеюсь, ты не пожалеешь об
этом приключении.
Я буду молиться за тебя вечером,
так что ничто не должно помешать вам.
Не думай, будто это какой-то
внезапный каприз.
Эта поездка...
Не знаю, как сказать,
эта поездка связана со смертью.
я не нахожу слов, чтобы выразить то,
что хочу сказать.
Я думаю, что
очень больно, когда ты обнаруживаешь
собственное одиночество.
Я имею в виду абсолютное одиночество.
Одиночество
в смертный миг, одиночество ребенка.
Я знаю, Мэрта!
Ты никогда не испытываешь одиночества.
Ты живешь в руке Божьей.
Я тоже пыталась, пыталась,
но такой общности достичь
так и не сумела.
Одна...
Чётко и ясно.
И тут в моем одиночестве возник Тумас.
И теперь мы с ним оба можем сказать:
"Мы не одиноки!"
Да что говорить...
Стоит ли говорить что-то еще...
Я в прекрасном настроении,
чувствую себя неважно, мне грустно,
но вряд ли стоит говорить
"мне грустно", ведь никому до этого нет дела.
Так, посмотрим.
Смотри.
Смотри.
Посмотри на этот дом.
и скажу тебе — последний раз
такое было давно.
Я родилась под знаком Льва,
У меня сердце Льва.
Я дочь своей матери,
а моя мать не из трусливых.
Как и я.
А ты меня боишься?
Думаю, нет.
Будь честен.
- Да, иногда.
- Что же тебя пугает?
Не знаю.
Но это не то, что ты думаешь.
Вот как. Не то?
Мне страшно, когда ты...
Беру инициативу?
Да.
Забудь о завтрашнем дне.
Мы больше не будем строить планов.
- Ты жалеешь, что затеяла эту поездку?
- Нет.
Да, но не так, как ты думаешь.
- А как же?
Этого я сказать не могу.
Ты боишься?
Идем, мой любимый.
Займём спальню фру Боркман,
Сейчас мы разденемся — поодиночке.
Я разденусь в туалетной комнате,
а ты в будуаре. Согласен?
Только не зажигай света.
Вдруг кто-то мимо пройдет и заинтересуется,
чем это фру Боркман занимается
на старости лет.
Тумас!
Тумас!
Тумас!
- Тумас, мне надо встать.
- Конечно.
Подвинься чуточку.
Я, пожалуй, еще посплю.
Я уезжаю.
Пароход на Ондальснес уходит
через два часа.
В семь.
Пароход отходит
на час позже по воскресеньям.
Я прогуляюсь до гавани.
Это недалеко.
В прихожей я нашел расписание
с указанием отплытия и
прибытия пароходов.
по воскресеньям отходит
в семь утра,
часом позже, чем по будням.
Потом я прямо пересяду на поезд.
Он уходит в пять вечера.
Это пассажирский поезд.
Он останавливается на всех станциях.
В Осло я буду не раньше
утра понедельника.
А там много вариантов...
Я смогу быть в Стокгольме
уже в семь вечера,
и в девять — в Уппсале.
Не уезжай.
Надо быть последовательным.
Что ты имеешь в виду?
То, что я сказал,
я должен быть последовательным.
Я вижу, что не был последовательным.
В чем проявлялась твоя
непоследовательность?
Я должен был бы осознать свою ущербность.
Должен был сказать, что вся эта
поездка — ошибка.
Может, не для тебя, а для меня.
Находиться в бегах мне не по силам.
Я слишком серый.
Я все это знал с самого начала,
но ты взяла дело в свои руки.
Я был слишком труслив и
не хотел тебя огорчать,
но понимал собственную ущербность.
Всегда понимал.
Пожалуйста, не отчаивайся так.
Или по крайней мере...
Давай отчаиваться вместе.
Мы ввязались в нечто
чересчур большое и опасное.
Если мы будем держаться вместе,
то сможем исправить причиненный вред.
Какие у тебя маленькие ножки...
Анна...
Ты здесь?
Я думала, ты...
Да.
Спасибо.
Ты такая добрая, Мэртa.
Такая добрая.
Одно я знаю наверняка.
И что же?
Знаю, что...
поступила несправедливо с Тумасом,
навязав ему эту поездку.
Он ведь мог отказаться.
Каким образом?
Я прямо бредила ею.
Нет, нет.
Он, пожалуй, пытался возражать.
Робко, тихо.
Ты когда-нибудь испытывала такое,
что не помнишь лиц,
которые видишь каждый день?
Я пытаюсь вспомнить
мамино лицо, лицо Тумаса,
или лица детей — и не могу.
Если я вижу сон,
то знаю, что мне снится кто-то близкий,
кого я вижу ежедневно.
Сон говорит мне, что это так,
но лицо...
Редко бывает тем самым,
это незнакомое лицо.
И вдруг, когда я бродила по дому...
Это было, наверное, в воскресенье вечером,
нет, это было, пожалуй, в понедельник вечером...
Но вдруг...
Когда я бродила здесь,
я увидела лицо Хенрика.
И это было ужасно, потому что
это был вовсе не тот Хенрик...
Не то лицо, которое
властное, злое, или плачущее.
Не тот Хенрик, который
жалуется или боится.
Не тот Хенрик,
угрожающий или попросту глупый.
Это было не лицо...
Это было другое лицо...
но, несмотря на это,
Я знала, что это Хенрик.
И я знала,
что он самый одинокий человек на земле.
Он —
старый ребенок.
И это мне он выпал на долю.
И мне кажется, что моя роль...
в том,
чтобы...
наносить ему незаживающие раны.
Воспаленные раны —
самые болезненные.
Они никогда не затянутся.
И он цепляется за меня,
а я пугаюсь
и прихожу в бешенство.
И когда он всерьез угрожает
моей жалкой свободе,
я наношу ему смертельную рану.
Я бы, наверное, могла убить его.
А моё оружие...
это Тумас.
Вот так.
Это просто, Мэрта.
А Тумас?
Тумас меня покинул.
Но я его не покину.
ЧЕТВЁРТАЯ БЕСЕДА
Десять лет спустя.
Воскресенье 14 октября 1934 года.
Дорогая Анна.
Как хорошо, дорогая Анна.
Ты все такая же,
дорогая Анна.
Давно мы не виделись.
- Правда ведь давно?
- Да.
Погоди-ка...
Погоди, дай вспомнить.
Мы встречались в церкви
Хедвиг Элеоноры два....
нет, три года назад.
Хенрик произносил проповедь.
Было Соборное воскресенье 1931 года,
и ты, пришла туда с детьми.
Географически отдаляешься от человека,
даже если расстояние не такое уж...
Географически — да.
Но не то...
как бы это сказать,
не то чтобы это особенно задевало.
По крайней мере не чувства.
Я часто думаю о тебе, Анна.
И я думаю...
Я здесь...
Я провожу день, занимаясь
своими делами.
Вам всегда это нравилось,
дядя Якоб.
Не стану жаловаться.
Я в порядке...
В своей бесполезности.
Получается не плохо...
Но нужно больше времени на это.
Сейчас я делаю все очень медленно.
Меня это устраивает, я всегда
был нетерпелив и ленив.
Сейчас я вынужден напрягаться.
Час за часом,
минута за минутой.
Я хочу быть в костюме.
Хочу почаще сидеть в этом кресле.
У меня крепкое сердце.
Бьется и бьется.
Как-то вечером,
оно заколотилось и встало...
встало — в раздумье,
и я подумал: "Сейчас!"
Но нет!
И я сделался морфинистом.
Это самое прекрасное
в этой длинной и тоскливой истории.
Ты, наверное, думаешь,
что я болтливый и бодрый,
так это потому, что мне недавно
сделали укол,
и это как рай...
Сначала...
боль и муки,
а потом никакой боли — одна эйфория.
Так что приходится
делить время на доброе и злое.
Мария читает мне вслух
по нескольку часов в день —
я...
слишком измотан, чтобы читать,
голова как в тумане.
Она читает мне «Сокровище королевы».
Иногда, когда время
тянется очень медленно,
Мария играет на пианино для меня.
Хотя сейчас у меня нет
потребности в общении,
только устаешь...
Друзья думают, что мне приятны гости,
а это вовсе не так.
Вот Мария и говорит всем: "Нет!"
Одно лишь,
по-настоящему неприятно
во всех этих неприятностях —
то, что я не могу есть.
Только чуточку жидкости,
и это очень грустно.
Я вспоминаю времена,
когда был обжорой и
настоящим чревоугодником.
Наесться до отвала и вкусно выпить.
Да, это, верно, моя кара,
ведь чревоугодие —
один из смертных грехов.
А как ты, Анна? Как дела?
Ну, всё по-старому.
Как обычно...
Все хорошо.
Было бы несправедливо жаловаться.
Да, и дети здоровы.
У мамы была пневмония,
но она уже поправляется.
Хенрик на нервах в связи
с выборами настоятеля.
Ну, да вы знаете...
Коммюнике мне ни к чему.
Я хочу знать, как вы живете,
ты и Хенрик, как все уладилось?
Мы не говорили серьезно десять лет.
Так что, возможно, пора.
Я где-то прочитал, что Тумас женился,
и я слышал, что он живёт
в окрестностях Уппсалы.
Я тоже слышала.
Ты стала немногословна.
Я не достоин того,
чтобы узнать, чем все кончилось?
Достойны, только не знаю,
есть ли о чем рассказывать.
Я попросил
Марию связаться с тобой,
потому, что
не хочу сходить в могилу,
не зная, чем кончилось дело.
Анна, я всегда считал
тебя моим ребенком,
моей дочерью.
Не проходит дня, чтобы я
не думал о твоей жизни.
В долгие часы болезни,
наша беседа,
то, о чём мы говорили
десять лет назад...
всплыла в моей памяти...
и не давала мне покоя.
Мы с тобой здесь,
лицом к лицу.
Время настало.
Я хочу знать.
Я сделала, как вы мне
посоветовали.
Летом на даче,
мы с Хенриком были одни.
Мне показалось это уместным.
Это было трудно,
но я должна была ему всё рассказать.
Я знала, что ему будет очень больно.
Я рассказала все, как есть,
ничего не утаила.
Даже самое мучительное.
Хенрик оцепенел,
выслушал меня, не перебивая.
Когда я закончила рассказ,
наступило долгое молчание.
А потом Хенрик сказал:
"Бедняжка Анна, как тебе,
должно быть, тяжело".
Мы начали говорить,
и я осмелилась поведать
о себе больше,
чем когда-нибудь за двенадцать лет
совместной жизни.
Это был очень странный вечер,
дядя Якоб.
Почти волшебный.
Я вспомнила ваши слова, о том,
что надо дать Хенрику шанс созреть.
Никаких упрёков,
никаких угроз, никакой горечи.
Никакой злобы....
Вот видишь, Анна!
Видишь!
Вижу.
А потом?
Я последовала вашему совету.
Порвала с Тумасом.
Было тяжело,
но после того,
как я открылась Хенрику,
тайная жизнь не могла продолжаться.
И я порвала с Тумасом.
Не обошлось, конечно, без слез.
А теперь это все лишь
прекрасное воспоминание.
И Тумас женился,
да вы знаете.
Я его больше не видела.
А переутомление Хенрика?
Он невероятно много работал.
Он всегда чудовищно много работает.
А тот год был тяжелым
во многих отношениях.
Дети болели.
Я тоже болела.
Хенрик совсем не отдыхал,
и у него наступил нервный срыв.
Да ведь вам все это известно, дядя Якоб.
В больнице
мы, в конце концов, примирились.
Ну и больше рассказывать не о чем.
Я перенесла две операции
и чуть не умерла.
Приехала мама, взяла хозяйство
в свои руки.
Это было нелегко:
Хенрик и мама никогда не ладили.
А как у Хенрика с Анной?
Хенрик с Анной
живут в дружбе.
Мы даже можем ссориться без неприятных
последствий — раньше такого не бывало.
Хенрик понимает,
что мне нужно немножко свободы,
совсем чуть-чуть.
Так что следующим летом,
я с подругами поеду в Италию.
Похожу по музеям.
Откровенно говоря, я беспокоился.
Но не решался спросить.
То, что ты мне рассказала,
сняло бремя с моей души.
Я говорю, как старый Симеон
в храме:
"Ныне отпускаешь раба Твоего,
Господи,
по слову Твоему, с миром".
Прости меня, Анна.
Я с большой нежностью думаю
о твоем мужестве.
Помнишь, как мы стояли
на Домском мосту
и пересчитывали семь
мостов Уппсалы?
Помню...
И смертные грехи.
- Да.
Гордость, алчность, похоть,
зависть, чревоугодие,
ленность,
гнев.
И духовное уныние.
Пусть Бог благословит тебя.
Не подождете за дверью несколько минут?
Разумеется.
Доброе утро.
Доброе утро.
Я — один из самых
старых друзей Якоба.
Он просил
причастить его именно сегодня.
В день
нашего совместного посвящения в сан,
пятьдесят два года тому назад.
Вы можете войти.
В ту ночь
Иисус был предан,
взял хлеб,
и, благословив, преломил,
и, раздавая ученикам,
сказал: "Приимите, ядите:
сие есть Тело Мое,
которое за вас предается.
Сие творите в Мое воспоминание".
И подал чашу им,
и сказал:
"Пейте из нее все,
ибо сие есть Кровь Моя,
за многих изливаемая
в оставление грехов,
в Моё воспоминание.
Отче наш, иже еси на небесах!
Телом Христовым тебя причащаю...
Телом Христовым тебя причащаю...
Телом Христовым тебя причащаю...
Телом Христовым тебя причащаю...
Кровь Христова изливается за тебя...
Кровь Христова изливается за тебя...
Кровь Христова изливается за тебя...
Кровь Христова изливается за тебя...
Господь Иисус Христос,
чье Тело и Кровь вы вкусили,
да сохранит вас в жизнь вечную!
Аминь.
Не забудь псалом.
Сейчас.
Хорошо, давайте споём псалом.
И молю я напоследок,
Боже милый мой,
в Свою руку Ты мою возьми.
И веди туда, где
кончаются страданья.
В блаженную страну веди.
Ему нужен воздух.
Давайте подержим руки.
Анна, позови сестру Эллен.
Пожалуйста, идите быстрее.
Настоятелю плохо.
ПЯТАЯ БЕСЕДА
Майский вечер, 1907 год.
Анне 18 лет.
В 10:30 собираемся
в приходском зале.
В 10:45
мы все вместе отправимся
в церковь.
Нужно сесть на своё место,
я прослежу, чтобы всем хватило места.
Каждый должен взять
сборник псалмов.
До мессы принимать цветы
или подарки нельзя.
Поблагодарим же Господа
за сегодняшний вечер
и увидимся завтра на
нашем общем торжестве.
Доброго вечера и спокойной ночи,
мои ученики.
Доброго вечера.
Можете идти.
Можно с вами поговорить?
Конечно.
Это новая шляпа.
Мне она показалась очень элегантной.
Думаю, вы к ней привыкните.
Папа пригласил вас и тётю Марию
на обед в воскресение.
Большое спасибо.
А вечером мы помузицируем.
Звучит заманчиво.
Мама позвонит вам.
Но я, собственно, не потому...
Я понял.
- У меня одно затруднение.
- Не сомневаюсь.
И я боюсь, что вы рассердитесь.
Не думаю, что ты скажешь нечто,
из-за чего я бы рассердился.
Дело вот в чем...
Давай же, говори!
Я не хочу идти к причастию.
Если ты не хочешь этого,
у тебя должны быть веские причины.
Я пытаюсь представить себя
стоящей на коленях возле алтаря...
с облаткой, и вином...
Это было бы обманом.
"Обман" — сильное слово.
Тогда ложью, если это лучше.
Приняв участие в этом ритуале,
я бы просто разыграла спектакль...
Не могу.
Давай немного прогуляемся.
Полюбуемся
на весну.
Я возьму мою шляпу и пальто.
Давай присядем.
- О чём вы думаете, дядя Якоб?
- О чём я думаю?
Не всегда надо говорить
"Я люблю тебя".
Но можно совершать деяния любви.
Именно так я представляю себе
свою жизнь.
- Уронила шляпу?
- Нет, она улетела.
Ты выбросила шляпу?
Ведь вам она не понравилась.
Не волнуйтесь, это пройдет.
Обнимите меня, это ничего серьезного.
Помолчим.
Ты не можешь запретить мне говорить.
Но я не хочу разговаривать.
А я хочу.
И что вы хотите сказать?
Да вот собирался сообщить,
что на Фюрисоне семь мостов:
Исландский мост,
Вестготский, Новый,
Домский, Хагалюндский,
Железный и Лютагенский.
Семь мостов.
Семь, как смертных грехов.
Можешь перечислить?
Ленность,
гнев,
чревоугодие,
алчность, похоть...
Колокол пробил девять.
Твой папа уже недоумевает,
куда ты подевалась.
Мама уже сердится.
Попрощаемся здесь.
Спасибо. Спокойной ночи.
Анна, если ты не захочешь
идти к причастию,
позвони мне завтра в восемь утра.
Я буду у себя в кабинете.
И ты скажешь,
придешь или нет.
Я позвоню.
Самое ужасное —
это мама и наши гости.
- И мое красивое конфирмационное платье.
- Будь серьезной, Анна!
Я серьезная,
скоро всерьез заплачу.
Тогда иди к себе в комнату,
запри дверь
и поплачь.
А поплакав,
прими решение...
- Неужели вот так просто?
Конечно.
 

////////////////////////////