«Дикая кошка» (англ. Wildcat) — художественный фильм режиссёра Итана
Хоука. Главную роль, писательницы Флэннери О'Коннор, исполнит Майя Хоук.
Все фразы и цитаты
СКОРО В КИНО
Пополнение в ряду кинокартин,
которые будут помнить, пока существует кино…
Самая спорная и обжигающая драма
признанной писательницы Фланнери О’Коннор
выходит на экран.
Скажи правду.
Обуздай дьявола.
«СТАР ДРЕЙК»
Фланнери О'Коннор
В битве между добром
и злом,
территория дьявола ширится.
Вот мы и дома, цыпочка.
— Томас?
— Да?
Это Стар.
Стар погостит у нас
несколько дней.
Не волнуйся.
Ты мне не мешаешь.
Заходи.
Она говорит,
что она атеистка.
Один лишь Бог — атеист.
ОТКРОВЕННАЯ ИСТОРИЯ
РАЗВЯЗНОЙ ЖЕНЩИНЫ
Когда грех и соблазн
выходят на волю...
Убирайся!
Уходи... отсюда!
Порочная женщина!
Я знаю эту игру.
Она нимфоманка.
Это лишь ещё одно её несчастье.
ОСТРЫЕ ОЩУЩЕНИЯ И НАКАЛ
УДИВИТЕЛЬНО РЕАЛИСТИЧНО
Эта мерзкая грязная шлюха
украла мой пистолет.
— Томас, перестань...
— Ты же веришь мне, мама?
Ты веришь мне.
Заткнись!
Где собака — там и блохи.
Тайны, страсти,
скандалы
с самыми яркими звёздами экрана.
В ФИЛЬМЕ «СТАР ДРЕЙК»
А ТЕПЕРЬ ПРЕДСТАВЛЯЕМ
ВАМ НАШ ОСНОВНОЙ ФИЛЬМ
Меня всегда раздражали люди,
полагающие, что написание художественной прозы —
это бегство от реальности.
Это погружение в реальность
Фланнери О'Коннор
Небо подпирали
серебристые полосы,
похожие на строительные леса.
А позади них
тысячи звёзд
складывались в неспешную
постройку вселенной,
которая завершится
лишь к концу времён.
Но никто не обращал
внимания на небо.
Чёрт.
Мир создан для мёртвых.
Подумать только,
сколько в нём мёртвых,
куда больше, чем живых.
И мёртвыми они
остаются гораздо дольше,
чем живые живут.
И, похоже, их
это вполне устраивает.
ДИКАЯ КОШКА
фильм основан на рассказах
ФЛАННЕРИ О'КОННОР
НЬЮ-ЙОРК
1950
Дорогой Бог,
я ужасно
разочарована своей работой.
Я хочу написать роман.
Хороший роман.
Я хочу это сделать
из хороших побуждений
и из плохих.
Сейчас верх берут плохие.
Пожалуйста, помоги мне
добраться до основания — туда, где Ты.
Обадайя Илайхью.
Обадайя, Обадайя,
Обадайя Илайхью
Обадайя Илайхью.
Обадайя Илайхью?
Обадайя Илайхью.
О... Обадайя Илайхью.
Что значит это имя?
Слуга Божий.
Мисс О’Коннор, я...
я уважаю вас,
поэтому буду с вами честен.
Иногда мне кажется,
что вы пытаетесь
разозлить своих читателей.
Не думаю, что вам нужно
причинять им страдания,
чтобы ввести их
в необычное устройство вашего мышления.
Такое ощущение,
что вы пытаетесь
ввязаться в драку со своим читателем,
когда они только лишь
открыли вашу книгу.
К тому же, я не уверен,
что всё это переписывание
как-то идёт на пользу.
Я это говорю лишь потому,
что книга сама по себе
очень сильная.
Может быть,
мы перейдём к конкретным замечаниям?
Я восприимчива к критике.
Хорошо.
Это всего лишь некоторые
предварительные
соображения и сомнения
относительно вашей книги.
Можете взять их домой.
Я правда считаю...
что на этой стадии полезно составить план,
чтобы дать нам понимание того,
как будут выглядеть
последние главы.
Я восприимчива к критике,
но только если она
не противоречит тому, что я пытаюсь сделать.
Главный вопрос
состоит в том,
хотите ли вы,
чтобы я говорил конкретно и работал с вами
так же, как я работаю
со всеми нашими авторами,
или вы предпочитаете
действовать в одиночку?
Обдумайте это.
Не торопитесь,
а я свяжусь с мисс Макки.
Мне было очень приятно
познакомиться с вами лично,
Мисс О’Коннор.
Хорошего вам пути.
— Спасибо.
— Берегите себя.
Вы вернулись.
Перед тем как уйти,
я думаю,
что должна прояснить
своё видение романа
и ваших критических замечаний.
Я не составляю план.
Я должна писать,
чтобы понять, что я делаю,
и я сама не знаю, что думаю,
пока не увижу это написанным.
А потом это надо проделать снова.
Мне кажется,
что именно в тех ограничениях,
о которых вы сказали,
и кроются достоинства романа.
Чтобы развиваться как писатель,
я думаю, что должна
развиваться по-своему.
И меня нельзя убедить
делать иначе.
Возражения, которые вы
высказали, предполагают,
что вы хотите спасти книгу
и сделать из неё
конвенциональный роман.
Но я не пишу
конвенциональный роман.
«Мудрая кровь»,
когда я её закончу,
надеюсь, станет менее нескладной,
но такой же странной, если не страннее,
чем те девять глав,
что у вас есть сейчас.
Поэтому вопрос в том...
заинтересован ли
«Райнхарт» в публикации
нового типа романа?
А он говорит мне:
«Мисс О'Коннор,
вы прямая как стрела,
но меня волнует ваша закостенелость
в вопросах сотрудничества.
Это крайне не подобает
столь юной писательнице».
— Прямая как стрела?
— Да.
Знаешь, я думаю, что лучше
под поезд брошусь,
чем буду составлять план.
Я знаю.
Если они не уверены,
что я стою того, чтобы
дать мне денег
и оставить меня в покое,
тогда им нужно
отпустить меня.
Он идиот.
Не знаю.
Мы с ним сошлись на том,
что я «преждевременно заносчива».
Мне пришлось
подсказать ему эту формулировку.
Ну конечно. Отлично.
Его нельзя редактировать.
Если у него в порядке
с головой, он его опубликует.
Спасибо, Кэл.
Я стараюсь подставлять другую щёку,
но вот только язык всё время чешется.
Аванс, однако,
мне действительно нужен.
А мне нужны сигареты.
Хорошо.
Возьмёшь мне
«Нью-Йорк Таймс»?
Две.
— Две?
— Две.
Бродяга медленно
раскинул руки —
здоровую и увечную, —
словно обнимая
всю ширь неба,
и стал похож
на изломанный крест.
Хотя старуха
и жила в этой глуши
с одной лишь
дочкой, Люсинел,
и никогда раньше
не видела однорукого мужчину,
она сразу поняла,
что он бродяга
и бояться его нечего.
Я бы всё отдал,
чтобы жить
в таком прелестном месте.
Готов поспорить,
что закат здесь...
настоящее загляденье.
Заходит каждый вечер.
М-да.
Так...
Вы, дамы, сами водите?
Эта машина
уже сто лет стоит.
Ничто не вечно.
Мир почти весь прогнил.
А вы откуда, мистер?
Ну...
Я ведь что угодно
могу вам сказать.
Могу сказать, что я
Том Т. Шифтлет
из Таруотера, штат Теннесси,
но откуда вам знать,
что я не вру?
А может быть
я Аарон Спаркс
из Синглберри, штат Джорджия.
Вы никогда не узнаете.
Я ничего о вас не знаю.
Возможно...
лучшее, что я могу сказать, —
это то, что я человек.
Не без изъяна, конечно, но...
...что, в конце концов,
такое человек?
Что же, можете пожить здесь,
поработать.
Платить буду едой,
если вы не прочь
спать вон в той машине.
Монахи в старину
даже в гробах спали.
Тёмные были люди.
Да.
У меня для тебя кое-что есть.
Вот.
Что это?
Небольшой сувенир
от Боба Жиру из «Харкорта».
Я показал ему
твой рассказ в «Партизан Ревью».
Его точная цитата:
«Эта юная католическая
писательница — изумительно талантлива».
Он хочет
познакомиться с тобой.
Спасибо, Кэл.
Можем вместе поехать.
Ты вернёшься
на следующей неделе?
Вернусь.
Если бы не моя мама,
я бы больше никогда
не увидела Джорджию.
Начинается посадка с 7-го пути.
Идёт посадка
на «Креcнт Лайн» до Нового Орлеана.
Надо будет заехать
навестить тебя.
Вернёшься с
салонной завивкой.
Кэл.
Ты ангел.
Я не хочу быть ангелом...
...хотя наши с ними
отношения со временем улучшились.
Ты говоришь с ними?
Когда я училась
в католической школе,
у меня было то,
что Фрейд назвал бы
антиангельской агрессией.
Время от времени
я запиралась в комнате,
сжимала кулаки
и начинала кружиться,
колотя своего ангела-хранителя.
По крайней мере пыталась
испачкать его пёрышки.
Разве они не достаточно страдали?
Я не знаю,
что такое ангелы,
но я точно знаю,
чем они не являются.
И то, чем они не являются,
приносит мне большое утешение.
Я люблю тебя, Фланнери.
Это не предложение.
Ты же меня знаешь,
у меня забот полон рот.
Дай знать, когда дожуёшь.
Говорить с Люсинел
было всё равно,
что говорить с собакой,
которую обучили
нескольким словам,
но стоило
к ней обратиться,
она впадала в ступор
и забывала их.
Это цыпа.
Цыпа.
Ага.
Наш поезд
прибывает на станцию.
Уилмингтон, Делавэр.
Цыпа.
Цыпа!
Научите её говорить ещё что-нибудь.
Цыпа.
А какое слово вы бы хотели?
Цыпа.
Пусть научится говорить...
...«моё солнышко».
Цыпа.
Цыпа.
Моё солнышко.
Цыпа.
Цыпа.
Цыпа.
Цыпа.
Цыпа.
Цыпа.
Цыпа.
Цыпа.
Цыпа. Цыпа.
С вас 3,50$.
Моё солнышко.
Цыпа.
Хорошо.
Вот три доллара...
Мне это совсем не понравилось.
Какая-то барышня
просто повозилась в конторе
с бумажками,
да ещё анализ крови взяла.
Зато по закону.
Да пусть хоть
сердце вырежут.
Можете хоть
в сердце мне заглянуть,
и всё равно
ничего обо мне не узнаете.
Люсинел-то сегодня
какая хорошенькая!
Прямо куколка.
Послушайте.
Вам очень повезло.
А что они понимают
в моей крови?
Что...
Больше, чем на два дня
я с ней никогда
ещё не расставалась.
И никому, кроме вас,
я бы её не отдала,
ведь я знаю, на вас
можно положиться.
Ладно. Увидимся
через пару дней, хорошо?
Хорошо.
Пока-пока, сладкая.
— Пока-пока.
— Ладно, пока.
Берегите её.
Берегите мою машину!
Слышите?
Береги чужую жизнь —
спасёшь свою.
Твоя мама думает,
что 17.50$ хватит на два дня.
Тут деньги нужны.
Понимаешь, о чём я?
Я сказал...
Понимаешь,
сейчас многие...
многие делают всё
лишь бы как.
А я не могу жениться
и не свозить
куда-нибудь жену,
как полагается.
Понимаешь?
Я должен
повезти её в гостиницу,
угостить.
Перестань!
Да я бы и на
герцогине Виндзорской не женился,
если бы не мог
отвезти её куда-нибудь,
снять ей гостиницу
и накормить
чем-нибудь вкусным.
Чёрт возьми. Прекрати!
Видишь, я чуть не врезался.
Господи!
Прости.
Ты голодная?
Хочешь перекусить?
Что скажешь?
Чем могу помочь?
Нам две порции
ветчины с кукурузной кашей,
пожалуйста.
Сейчас будет.
Эй.
Эй. Да.
Только одну порцию.
Я сразу заплачу.
Покормите её,
когда проснётся, ладно?
— Точно ангел небесный.
— Нет.
Обычная попутчица.
Не могу ждать,
надо ещё успеть в Таскалусу.
Мысли порождают действия, так ведь?
Что, если я
напишу стихотворение про скунса?
Про скунса по имени Фредерик,
который пахнет, как
клубничный молочный коктейль.
Если бы я написал это стихотворение
по-настоящему честно,
и так полно вообразил этого Фрэнка,
сладко пахнущего скунса,
то люди стали бы смотреть
на всех этих чёрно-белых зверьков,
роющихся в мусоре у их дома,
по-новому — с заботой.
Им не было бы страшно.
Они бы гадали...
«Это Фрэнк?»
Смог бы тогда их
новообретённый интерес
положительно повлиять
на всех этих вонючих,
шныряющих по помойкам скунсов?
Думаю, что да.
Поезд прибывает на станцию.
Следующая станция
Милледжвилл, Джорджия.
И если воображение
влияет на реальность,
разве не именно в вере
эти реки сходятся вместе?
Мэри Фланнери!
Привет, милая.
Давай я тебе помогу.
Нет, спасибо.
Машинку я сама понесу.
— Можешь взять мой чемодан.
— Ну дай хоть что-то.
— Спасибо.
— Хорошо. У тебя всё хорошо?
Ну как, похорошел Милледжвилл?
Ещё стои'т.
Два магазина
перестроили фасад.
Тётя Кэти спит в машине,
поэтому давай
не будем там шуметь, ладно?
А почему Герцогиня
спит в машине?
Ну, знаешь,
я не хотела ехать одна.
Сейчас этих...
уже больше, чем нас.
Я завезу тебя
к доктору Блоку по пути домой.
Я не поеду
к доктору Блоку.
Тебе требуется
личное участие.
На севере доктора
не проявляют к тебе
личного участия.
Мне не нужно
ничьё личное участие.
— Я хочу домой.
— Это что ещё такое?
Мэри Фланнери, ты что, бомжиха?
Что это такое?
Надо купить тебе
приличное пальто.
Я в курсе погоды,
и я достаточно взрослая,
чтобы самой выбрать пальто...
Я знаю, что тебе нехорошо,
но попробуй быть поприветливей.
Не нужно будить Сисси.
Многие губернаторы
по обе стороны
линии Мейсона-Диксона говорят
о необходимости единства
в вопросе гражданских прав.
Высказывается мнение,
что тандем Стивенса-Расселла
может обеспечить
необходимый баланс…
Мэри Фланнери.
Привет, милая.
Ты только погляди на себя.
…местные губернаторы выражают
активную поддержку
генералу Эйзенхауэру.
Выглядишь ты не очень.
Реджина, у неё больной вид.
Я знаю. Я везу её
к доктору Блоку.
Я не поеду к доктору Блоку.
У неё сыпь и озноб.
…перешли бы на сторону генерала
во втором туре голосования.
Она говорит, что руки у неё
слишком тяжёлые,
чтобы дотянуться до машинки.
…от губернаторов,
с которыми мы уже связались,
или оттуда,
где возможен переход.
Ты...
Ты написала
ещё какие-нибудь рассказики?
Нет.
Уверена, ты точно что-то пишешь.
Я прочитала последний,
что ты отправила маме.
И?
Я... я должна признать,
что не моё это.
Оставляет...
такое неприятное послевкусие.
Ну, так не надо было его есть.
— Не скромничай.
— Ну ладно тебе.
Расскажи нам,
над чем ты работаешь.
Я пишу роман.
Он называется «Мудрая кровь».
Он про атеиста,
который спит с проституткой,
а потом создаёт
собственную религию,
которую называет
«Церковь Христа без Христа».
Думаю, в конце
он может выцарапать себе глаза.
Церковь без Христа?
Как и большинство тех, что я знаю.
Ты могла бы для разнообразия
написать и о хороших людях.
Возможно, ты станешь
новой Маргарет Митчелл.
Нам просто необходимы ещё одни
«Унесённые ветром».
Вставь в роман войну.
Так подлиннее будет.
Я обожаю этот фильм.
Та цветная,
что играла Мамушку,
она такая забавная.
Так приятно видеть
респектабельную негритянку.
«Эшли, Эшли. Что же мне делать?»
Иногда Руби Терпин
занимала себя
перебиранием
категорий людей.
В самом низу цветные.
Бoльшая их часть.
Дальше, на одном с ними уровне, —
не выше, просто сбоку —
белое отребье.
Дальше, над теми и другими,
владельцы жилья,
а над ними те, у кого
и жильё собственное, и земля,
вот как у них с Клодом.
Над ней и Клодом люди,
у которых куча денег,
и дома' намного просторней,
и земли куда больше.
Но тут для Руби
открывалась вся
сложность такого устройства.
Потому что иные,
у кого куча денег,
люди вульгарные,
им место пониже, чем ей и Клоду.
А иные, в ком хорошая кровь,
потеряли деньги
и должны снимать жильё.
И потом, бывают
такие цветные,
у которых и дом свой, и земля.
Садись.
Ты же знаешь,
тебе надо беречь эту ногу.
У него на ноге язва.
Ну надо же!
Отчего это у вас?
Его корова лягнула.
Боже мой!
Доктор сейчас вас примет,
мистер Маллиган.
Обычно к тому времени,
как она засыпала,
все категории начинали
вращаться у неё в голове.
И ей снилось,
что все эти люди без разбора
набиты в один товарный вагон
и их везут в газовую печь.
Боже мой.
Вот бы уменьшиться.
Ну что вы,
вы совсем не толстая.
Ещё какая.
Вот Клод, он...
он ест всё, что хочет.
И весит 80 килограмм
самое большее.
А я?
Я только...
взгляну на что-нибудь вкусное
и уже прибавила в весе.
Ты... Ты всё, что пожелаешь,
можешь есть, правда, Клод?
Если у человека
лёгкий характер,
то, по-моему,
совершенно не важно,
сколько он весит.
Лёгкий характер — это самое главное.
Ты, должно быть,
в колледже учишься,
раз читаешь тут.
Дама задала
тебе вопрос, Мэри Грейс.
Я не глухая.
Когда мы начинаем молиться...
Погода чудесная,
вы не находите?
Погода убирать хлопок,
если ниггеров на это найти.
Но у ниггеров теперь
на хлопок нет желания.
Белый убирать
хлопок не пойдёт,
а теперь и ниггер не пойдёт,
потому что они теперь
как белые хотят быть.
Всех бы их
обратно туда, в Африку.
Откуда пришли.
Ниггер — не самое плохое,
что бывает на свете.
Как мы разные все,
так и они тоже.
Да, точно.
Бывает на свете и хуже.
Руби.
Руби.
Руби.
Ты переродишься.
Но есть только два
доступных места
для тебя на земле.
Либо негритянка,
либо белое отребье.
Нет.
Пожалуйста, Иисусе...
пожалуйста,
можно я буду собой?
Или можно я подожду,
пока ещё какое место освободится?
Нет.
Тебе отправляться
прямо сейчас, и у меня
для тебя только
эти два на выбор,
так что решай.
Хорошо, делай меня
тогда негритянкой,
но... но только не паршивой.
Сделай меня...
аккуратной, чистой,
респектабельной негритянкой.
Чтобы как я...
только чёрная.
Вы слышали, что мексиканцы
хотят перевести Библию на испанский?
По-моему, самое плохое
из всего — это неблагодарность.
Когда у человека есть всё,
а он этого не ценит.
Я знаю одну такую особу,
чьим родителям ничего для неё не жалко,
она получает
отличное образование,
носит самое лучшее,
но никогда
слова доброго никому не скажет.
Улыбка никому
ещё не вредила.
С ней... с ней сразу
всем делается лучше.
Всем и сразу.
Разумеется.
Но есть такие люди,
которым ничего не объяснишь.
Я одно про себя скажу.
Я благодарная.
Как подумаю...
кем бы я могла быть,
если не собой,
и как подумаю,
что у меня есть,
всего помаленьку
и лёгкий характер в придачу,
мне просто...
мне просто хочется крикнуть:
«Спасибо Тебе, Иисусе.
Спасибо.
Спасибо Тебе, Иисусе,
что так всё устроил,
а не иначе».
Спасибо тебе,
Иисусе, спасибо.
Что ты хочешь мне сказать?
Провались ты в ад, откуда явилась,
свинья ты бородавчатая!
Сестра!
Вызовите скорую!
Иллюзорный свет загорелся
в её глазах.
Она увидела души,
тяжёлым гулом устремляющиеся в рай.
Сбившись в компании,
топало белое отребье
и чёрные в белых одеждах,
ватагами пёрли
полоумные всех мастей,
крича и прыгая
по-лягушачьи,
все чистые
впервые в жизни.
По их потрясённым,
изменившимся лицам она видела,
что даже их добродетели
сгорают в огне.
Хрюшка, хрюшка.
Дорогой Кэл,
я покинула Нью-Йорк
в 24 года,
и вернулась в Джорджию.
Мои кости будто
из древесного угля,
и их подогревает мой жар.
Вскоре я намереваюсь
вернуться в Нью-Йорк,
но моя мама
совсем не в восторге
от любых моих
передвижений в данный момент.
Но не волнуйся,
я здесь ненадолго.
Здешние считают
верхом богемности
носить свободные штаны вне дома.
Когда я всё-таки приеду,
может, ты захочешь пообедать со мной.
Вы бы видели,
как новый проповедник поёт псалмы.
Он ставит стул на помост
и взывает
к библейским персонажам,
чтобы те явились
и свидетельствовали.
Он говорит: «Павел,
явишься ли ты, чтобы свидетельствовать?»
И он ждёт,
когда Павел сядет,
а потом начинает петь:
Благодатная скала
Думаю, на кухне
у меня должно быть что-то,
что поможет Каррамэй от желудка,
и знаешь, мне надо
поговорить с Мэри Фланнери
минутку наедине,
а ты ступай-ка домой.
— Я тебя потом позову.
— Ладно.
Ладно?
Спасибо тебе большое.
Спасибо.
Думаешь, они правда
воображают, что апостол Павел
спускается на землю
и садится на стул?
Не имею представления,
что они себе воображают.
Погляди.
Доктор Уэлллс на днях
проводил мероприятия
в колледже,
и два негра... учителя,
заведующие или что-то в этом духе,
пришли туда.
И как всё прошло?
Все с ума посходили.
Зажгли крест
на лужайке доктора Уэллса.
Думаешь, это смешно?
Было слишком сыро,
чтобы поджигать настоящий крест,
поэтому они принесли
электрический.
С красными лампочками.
Они, небось,
и до четвёртого класса не доучились.
Приятно знать,
что они вдруг
заинтересовались образованием.
Мэри Фланнери, сядь... сядь.
Побудь с нами минутку, пожалуйста.
Нет, мне...
мне нужно работать.
Тебе нужно отдохнуть.
И набраться сил.
Думаю, у меня достаточно сил,
чтобы печатать, Реджина.
Что ж...
...доктор думает иначе.
И... доктор Блок
зайдёт сюда утром,
чтобы поговорить с нами.
Что это?
Для чего это?
Для меня?
Реджина.
Чэнси говорит, корову,
что с больным выменем,
надо ветеринару показать.
Ладно. Ну, идём.
Вот чего я не люблю, так это иглы.
— Скоро вернёмся.
— Всегда это говорила.
Он огроменный.
Как для домашней скотины.
Я предпочту артрит.
Мэри Фланнери.
У тебя не артрит.
У тебя волчанка.
Ты уже взрослая.
И ты должна знать...
твоя мама не хотела,
чтобы ты волновалась.
Ты и так слаба,
и она просто подумала, что...
Она не хочет,
чтобы ты думала,
что нет никакой надежды.
Потому что всё не так,
как было с твоим папой.
Понимаешь, сегодня...
сегодня врачи
не дают молодым людям умереть.
Они лечат их
новыми лекарствами.
Люди не умирают...
...как раньше.
Что ж, новости плохие...
...но я очень благодарна,
что ты мне их сообщила.
Я думала, что у меня волчанка,
думала, что схожу с ума.
Лучше быть больной,
чем сумасшедшей.
Только не говори Реджине,
что рассказала мне,
потому что иначе
она больше никогда
ничего тебе не расскажет.
А мне бы иногда хотелось
узнавать что-то о себе.
Ладно?
Спасибо.
Я работаю.
Я же говорила, чтобы ты
не входила ко мне, когда я работаю.
Я знаю,
но тебе нужно спуститься,
когда ты будешь готова.
«Райнхарт»
не приняли мой роман.
Я уверена,
что всё это весьма печально,
но доктор уже внизу.
И как долго ты знаешь?
Что знаю?
Я в точности как папа.
Не правда.
Сама говори с доктором.
Мне он не нужен.
Мне нужен священник.
Реальность смерти
обрушилась на меня.
И осознание силы Божьей
пробило моё самодовольство,
словно пуля бок.
Ощущение чего-то
колоссального,
трагического, бесконечного
снизошло на меня,
наполнив горем.
Но ещё больше, чем горем…
...изумлением.
АЙОВА
двумя годами ранее
Дорогая Реджина,
у меня хорошие новости.
Мне сообщили,
что я выиграла премию
Университета Айовы
и издательства «Райнхарт».
Это значит, что престижное
нью-йоркское издательство
заплатит мне 750$ и,
возможно, опубликует мой роман,
если я его
когда-нибудь закончу.
Я надеюсь, что вы
с Герцогиней здоровы.
Не позволяй новому садовнику
деморализовать уток.
С любовью, М.Ф.
P.S. Пожалуйста, постарайся
не присылать мне больше фартуков.
Я знаю, что это сложно,
но пожалуйста.
Ну что ж, Фланнери, вам слово.
Этот рассказ
называется «Спина Паркера».
Сара Рут была простая-простая.
Тонкая кожа
обтягивала её лицо
туго, как кожура луковицу.
Глаза серые и колючие,
как острия ледорубов.
Ну же. Боже...
Чёрт! Чёрт бы тебя побрал.
— Эй.
— Господи Иисусе.
У нас тут не сквернословят.
У нас тут не сквернословят.
Ладно, ладно, ладно.
Я просто... это всё моя рука.
Я руку ударил.
Я думаю, она сломана.
Дай гляну.
Всё с ней в порядке.
Похоже, я исцелён.
Ладно.
Ты со мной поаккуратней.
Я моряк.
Объездил весь мир.
Мог бы и тебя кое-чему научить.
Вот эту я набил в Кабо де Орнос.
Эту в Бирме.
А эту, когда мне было 15 лет.
Не надо мне ничего рассказывать.
Не нравится мне это. Мне от этого пользы нет.
— Это идолопоклонство.
— Погоди секунду.
Тебе стоит взглянуть на те,
что никто не видит.
Всё это ничем не лучше того,
что индейцы себе малюют.
Суета.
Суета сует.
Погоди секунду.
Какая-то тебе да понравится.
Ты присмотрись получше сюда.
Цыплёнок ещё куда не шло.
Цыплёнок?
Девчонка, это орёл.
Какой дурак
станет набивать на себя цыплёнка?
А какой дурак
станет набивать всё это?
Ты спасён?
Спасён?
Не вижу, от чего
мне надо спасаться.
Я хорошо спасусь,
если ты меня поцелуешь.
Как тебя зовут?
Паркер.
О.И. Паркер.
Что такое О.И.?
Не важно.
А тебя как звать?
Скажу, если ты мне скажешь,
что значат эти буквы.
Не, не, не могу.
Ты всем разболтаешь.
Не разболтаю.
Клянусь.
Богом клянусь.
Ладно.
Ладно.
Тогда скажу.
Но это секрет.
Никому не рассказывай.
Подойди поближе.
Меня зовут...
Обадайя Илайхью Паркер.
Значит «слуга Божий».
Эй!
Детвора, яблоки хотите?
— Да!
— Идите сюда.
Думаю, заеду завтра.
Привезу вам ежевики.
Что скажете?
Давайте. Налетайте.
Скажите спасибо.
Спасибо!
Его, словно слепого мальчика,
мягко повернули в другую сторону,
и он даже не заметил,
что путь его изменился.
Паркер, нет.
До свадьбы нельзя.
— Ну ладно тебе.
— Паркер, нет!
Ты что, суфражистка, что ли?
Лесбиянка?
Я не разделяю людей
на мальчиков и девочек.
Я разделяю их
на бесящих и менее бесящих.
Что ж... и к кому я отношусь?
Вот и ответ.
Менее бесящий.
Паркер, стой, нет. Нет, правда.
До свадьбы нельзя, Паркер.
Паркер, Паркер, Паркер!
— Нельзя до свадьбы! Нет!
— Хватит!
Паркер!
До свадьбы нельзя, понял?
...вот человек,
который не в Боге
полагал крепостью свою,
а надеялся на
множество богатства своего,
укреплялся в злодействе своём.
Порой Паркер думал,
что она вышла за него,
чтобы спасти его.
Иногда ему казалось,
что на самом деле
ей нравилось всё то,
что она, по её словам, презирала.
Он так или иначе
мог объяснить её поведение.
А вот себя он понять не мог.
А я, как зеленеющая маслина,
в доме Божием,
и уповаю на милость Божию
во веки веков.
Когда придёт суд Господень,
Иисус тебя спросит,
чем ты всю жизнь
занимался, кроме как
разрисовывал себя
вдоль и поперёк.
Да не дури ты мне башку.
Ты просто боишься,
что та пышная блондинка,
на которую я работаю,
придёт однажды
и скажет:
«Эй, мистер Паркер,
а не махнуть ли нам с вами
куда-нибудь вдвоём?»
Ты ещё и на грех искушаешь.
Видела бы ты её,
когда она впервые
увидела меня без рубашки.
Она посмотрела
на меня и сказала:
«Ого, мистер Паркер,
вы прямо ходячая галерея».
На суде Божьем
тебе и за это
придётся ответить.
Суета.
Я вот думаю
набить себе библейский стих
прямо на спине,
чтоб тебе было что получше почитать.
Разве меня...
и без того огонь не ждёт.
Да, но я хочу,
чтобы ты смотрела на меня.
Ладно.
Вставай.
Паркер понимал,
почему женился на ней.
Иначе он бы её не заполучил.
Однако, он не мог понять,
почему остаётся с ней.
Скоро она забеременеет,
а беременные женщины
не были ему по душе.
Он представлял, что
его голова — распределительный щиток,
откуда он всё контролирует.
Но её мир
он мог вообразить только снаружи.
Внутри её головы
был целый чёрный мир,
вмещающий
небо и планеты.
Замолчи.
Всё, что было,
и всё, что будет.
Я хочу тебе показать кое-что
и потом не хочу
слышать от тебя ни слова.
Когда он закрывал глаза,
он видел какую-то звезду.
Такую,
как на рождественской открытке.
Но удержать её в сознании он не мог.
Ему казалось,
будто он застрял у входа во что-то
или в самом начале чего-то,
у чего нет начала.
Он видел, как звезда
уходит всё дальше и дальше
в темноту,
пока не понял,
что крошечной точкой света
была Сара Рут.
Яростный толчок
подкинул его в воздух.
Он приземлился на спину.
Трактор врезался в дерево,
и оно вспыхнуло пламенем.
Горящее дерево
дышало ему в лицо жаром.
Если бы он знал как,
он бы перекрестился.
Эй, открывай!
Бог.
Паркер отчаянно
тосковал по Саре Рут.
Её острый язык
и колючие глаза
были единственным утешением,
какое приходило ему на ум.
Она не сможет сказать,
что ей не нравится лик Божий.
И тут на него
снизошло спокойствие,
такое, что нервы разлетались в клочья,
словно этот длинный, похожий на амбар, зал
был кораблём,
с которого Иону выбросили в море.
Словно он был он
и в тоже время другой человек,
направляющийся
в новую землю,
хотя всё вокруг
было ему знакомо.
Та блондинка была здесь,
и не такая она и пышная.
И за трактор тебе
теперь платить всё
до последнего цента.
Он не был застрахован.
Вздумал тратить
электричество при свете дня?
— Не собираюсь я на тебя смотреть.
— Замолчи!
Ничего тебе утром
от меня не перепадёт.
Посмотри на меня, хорошо?
Посмотри на меня.
Я хочу тебе что-то показать.
Я хочу тебе что-то показать
и ни слова больше
не хочу от тебя слышать.
— Ни слова.
— Не трогай меня.
Могла и догадаться, что ты опять пойдёшь
всякую ерунду себе набивать...
Да ты просто посмотри.
— Да посмотри ты.
— Надоело мне смотреть.
Ты разве
не знаешь, кто это?
Смотри!
Ты не знаешь, кто это?
Кто это?
Я таких не знаю.
Это Он, понимаешь?
Это... это Он!
— Кто он?
— Он! Это... это Бог.
Взгляни всего на секунду.
Просто взгляни.
Он чувствовал,
что под её
пристальным взглядом
он становился прозрачным,
как крыло мухи.
Бог?
Бог не так выглядит.
О чём ты?
Откуда ты знаешь?
Ты не знаешь, как он выглядит.
Ты же Его не видела.
Он вообще никак не выглядит.
Он дух.
Он никому лица не являет.
Да пойми ты.
Это просто Его образ.
Нет! Паркер, нет!
Это просто Его образ.
Нет! Нет!
Это идолопоклонство, Паркер!
Перестань!
Идолопоклонство!
Паркер!
Идолопоклонство!
Идолопоклонство!
Крикнула Сара Рут.
Потом, всё ещё
с метлой в руках,
она посмотрела на пекан,
и взгляд её
отвердел ещё больше.
Там стоял тот,
кто звался Обадайя Илайхью,
...и плакал как ребёнок.
— Я вот что не могу понять...
— Эй, Уолтер...
Сегодня мы не будем
делать критический разбор.
На сегодня семинар окончен.
Творчество — это природа,
явленная в нас.
Ты восстаёшь внутри нас.
Писательство мертво без Тебя.
Господи, прошу,
восстань во мне.
Оживи это мёртвое желание.
Ты — тонкий серп луны,
который я вижу,
а я — земная тень,
не дающая мне
увидеть луну целиком.
Помоги мне почувствовать,
что я готова отказаться
от всего земного ради этого.
...от всего земного ради этого.
— Я не хочу быть монахиней...
— Эй! С кем ты говоришь?
Господи.
— Кэл. Это ты.
— Я не... прости.
Нет. Я...
Я до смерти испугалась.
Мне надо работать.
Я не очень люблю вечеринки.
Я думаю, что того,
кто придумал коктейльные вечеринки,
надо выпотрошить и четвертовать.
И ещё мне кажется,
у меня все ноги в джине.
Ну, я могу принести тебе вермут,
и будет как раз что надо.
Нет, правда... я пришла
засвидетельствовать тебе своё почтение,
и в каком-то отношении
уже это сделала.
Думаю, мне лучше пойти домой.
Нет. Нет, нет, нет.
Пожалуйста, останься.
Пожалуйста. Останься.
— От меня там никакой пользы.
— Мне нужна...
Мне нужна твоя помощь.
Я нахожу эту вечеринку
такой... такой утомительной.
Пока ты здесь,
я могу быть спокоен,
что хотя бы
один разговор не будет
о чём-то праздном или низком,
или о какой-то
абстрактной эстетической теории.
Это высокая похвала, Кэл.
Это правда.
У тебя там есть еда?
Да.
Цыплёнок по-королевски.
Ну, тогда может на минутку.
Просто я весь день не ела.
Спасибо.
Твой рассказ...
«Спина Паркера».
...он хороший.
Спасибо.
Я...
...причисляю тебя к лику святых...
...Святая Фланнери.
Хлебни.
Вот ты где.
Ну конечно, у тебя там
куча боготворящих тебя студентов,
а ты испаряешься.
Я даже половину
этих людей не знаю, Кэл.
Элизабет, Фланнери.
Фланнери, Элизабет.
Привет. Я прочитала твою книгу.
Она мне очень понравилась.
Я была очень впечатлена.
Спасибо.
Добро пожаловать
на вечеринку к Кэлу.
Он человек важный.
Получил Пулитцеровскую премию.
Идём.
Что за странное чувство меня охватило?
Почему мне кажется, будто я влюблена?
Когда мне было семь,
у нас с папой была курица,
которая ходила задом наперёд.
«Пате Ньюз»
приехали к нам в Джорджию,
чтобы снять о ней репортаж.
Я в нём тоже была.
Я всего лишь
ассистировала курице,
но это была
наивысшая точка моей карьеры.
С тех пор она идёт только на спад.
Она талантливая?
Она самая перспективная
писательница в классе.
Осторожно, Уолтер,
он говорит это перед тобой.
Поздравляю с выигрышем
в «Райнхарте».
— Ты выиграла?
— Прости.
— Теперь я обхожу тебя.
— Вот.
Спасибо.
Но можно дать тебе совет?
Тебе лучше использовать
слово «негр».
— Готова?
— Вместо того другого слова.
Люди, о которых я пишу,
никогда бы не стали
использовать другое слово.
Просто дружеское предупреждение.
Я предпочитаю
не причёсывать реальность.
Я не причёсываю реальность.
То, о чём ты говоришь, —
это пропаганда,
а пропаганда,
даже на стороне ангелов,
делает только хуже.
Истина не изменяется
соразмерно твоей
способности переварить её.
Ребят?
Я хотел как лучше.
Похоже, твоя очередь.
Готов?
Мой вопрос в следующем:
действительно ли
христиане, католики,
да кто угодно,
выберите сами,
верят в то, что едят Иисуса?
Как каннибалы.
Уолтер!
Я просто спрашиваю.
А если да, то как вы можете
занимать позицию морального превосходства?
Уолтер, мне кажется,
что вопрос в том,
верует ли человек,
что мы созданы по подобию Божию,
или же он верит, что мы
создаём Бога по своему подобию.
Сейчас у меня нет ответа,
но зато я помню,
что в детстве,
когда я стояла
в очереди за Святым Причастием,
я думала о нём
как о Святом Духе.
Это красиво.
Он казался мне самой
подвижной частью Троицы.
Теперь я думаю о Евхаристии
как о прекрасном,
художественном образе…
Синекдоха Бога.
Если это символ,
то к чёрту его.
Верить намного сложнее,
чем не верить.
Чего люди не понимают —
так это какой ценой вера даётся.
Они думают, что вера —
это большое электрическое одеяло,
когда в действительности —
это крест.
Есть многие, кто говорит,
что и у собаки
бывает свой звёздный час,
а у кошки —
девять жизней.
Есть и другие, кто думает,
что омар розовый
и что пчёлы
никогда не работают в ульях.
Пей.
У тебя бездонные глаза.
Они умеют видеть больше.
— Я не лгал.
— Ты лгал.
— Я не лгал.
— Ты лгал.
У тебя своя правда,
у меня своя.
Есть лишь одна правда.
В этом нет никакой правды.
Все мои мысли далеко от Бога.
Будто не он меня создал.
А вот Мэри О'Коннор
из Саванны, штат Джорджия.
У неё в руках
единственная курица в мире,
которая ходит
задом наперёд.
Когда она приближается,
она удаляется,
чтобы пойти вперёд,
она идёт назад.
Когда она смотрит вперёд,
то на самом деле смотрит назад,
а когда подходит,
на самом деле уходит.
Господи,
прошу, помоги мне
избавиться от моих
колких, придирчивых манер.
Мне никак не удаётся
сбежать от самой себя,
если я не пишу,
но, как ни странно,
именно когда я пишу,
я чувствую себя собой сильнее всего.
Нет ли для меня
способа раствориться
в чём-то большем?
Не сутулься. Спасибо.
Я не хочу умирать.
Пожалуйста, даруй мне
одну хорошую историю.
Позволь мне быть
твоей печатной машинкой.
НА ВЕРШИНЕ
ВСЕ ТРОПЫ СХОДЯТСЯ
Один раз живём.
Можно себе позволить иногда
купить вещь подороже.
Зато не будешь
встречать себя на каждом шагу.
Мне эта шляпа
идёт куда больше,
чем кому-либо другому.
А когда я её покупала,
я сказала:
«Унесите её обратно.
Я такое не надену».
А продавщица говорит:
«Вы сначала померьте».
Ну я и померила,
и она говорит:
«Вас эта шляпа красит,
и вы её тоже».
Она сказала: «С такой шляпой
вы не будете
встречать себя на каждом шагу».
Мне она нравится, мама.
С таким положение дел
удивительно, что мы вообще
можем чему-нибудь радоваться.
Всё в мире
перевернулось вверх дном.
Давай не будем об этом.
Ты знаешь,
я помню свою чёрную няню,
Кэролайн,
не было человека добрее.
Ради всего святого, мама,
давай сменим эту тему.
Тебе обязательно
так одеваться, когда мы едем в город?
Ты похож на гангстера.
Всем наплевать,
на кого я похож.
Мне не наплевать.
Я со всеми одинаково любезна.
Я знаю, кто я.
Всем наплевать
на твою любезность,
и у тебя ни малейшего
представления о том, кто ты.
Я очень хорошо знаю, кто я,
а если ты этого не знаешь,
то мне стыдно за тебя.
О, чёрт.
Твой дедушка
был губернатором этого штата.
Твоя бабушка
из семьи Годхай.
А у твоего прадеда
была плантация и 200 рабов.
К счастью, людей
больше нельзя покупать и продавать.
Только если они
не наряжаются как на свадьбу.
Да что ты знаешь о свадьбах?
Колби, иди сюда, детка.
Успокойся, успокойся.
Идём.
Правда хорошенький?
Ку-ку.
Кажется, я ему нравлюсь.
Перестань дурачиться.
Не валяй дурака,
сядь прямо.
Сядь прямо. Сядь.
Я хочу дать ему монетку.
Нет.
Мама, мама,
ему это не понравится.
Нашла только пенни.
Не надо.
Но она такая блестящая.
— Убери свою сумку...
— Мальчик?
Мальчик, смотри,
какая красивая монетка.
Блестящая монетка для тебя.
Видишь? Держи.
Не нужны ему ничьи подачки!
Ничьи.
Вот...
Вот поэтому
я и говорил этого не делать.
И в будущем, прошу,
избавь меня от
лекций о вопросах расы.
Я больше не позволю
ограничивать круг моих друзей
их расой.
Я хочу домой.
Что? Думаешь, что встретила
просто слишком гордую негритянку?
Это не так.
В её лице
все цветные люди говорят тебе,
что им не нужны твои подачки.
И не веди себя так,
будто это конец света, это не так.
Мы идём на твою гимнастику,
потому что ты толстая.
Толстая, мама!
Мне нужно идти.
— Мама, постой!
— Я хочу домой.
Мама, куда ты?
Мама, я дальше не пойду.
Домой.
Мама!
Скажи дедушке,
чтобы забрал меня.
Скажи...
Скажи Кэролайн.
Скажи Кэролайн,
чтобы она забрала меня.
Что?
Мама, мама.
Мама. Прости.
Прости.
Я отведу тебя домой.
Мама, я отведу тебя.
Мама. Мама, прости меня.
На помощь!
Ну?
Ну...
Я...
Я не понимаю...
...почему ты не напишешь то,
что люди хотели бы прочесть.
Я хочу сказать, что это
не совсем «Харперс базар».
«Харперс базар»?
Но...
Ты правда думаешь,
что используешь талант, данный тебе Богом,
если не пишешь что-то, что...
понравится многим?
Это литературный журнал.
И они платят?
Да, они платят.
Но не много.
Но такие журналы
помогают писателям
заработать репутацию.
Ну, одной репутацией
сыт не будешь.
Я хочу заказать павлина.
Павлина?
Разве они не едят цветы?
Нет, они едят
птичий корм, как и другие.
Не знаю.
Мне нужно новое хобби,
раз я тут заместо тумбочки.
Знаешь,
ты могла бы вести себя
и поприветливей.
Я не дам тебе умереть.
Дорогой Кэл,
у меня всё хорошо,
несмотря на любые
противоречивые слухи.
Мы с моим романом
на несколько месяцев застряли
в глуши Джорджии,
в моём птичьем заповеднике.
Ждём, чтобы узнать,
до какой степени инвалидности
я дойду.
В каком-то смысле
болезнь учит тебя большему,
чем долгая поездка по Европе.
Я пишу и переписываю роман,
но сейчас
всё настолько плохо,
что я пишу много рассказов,
лишь бы не видеть роман.
Я собираю сборник,
который планирую назвать
«Хорошего человека найти не легко».
Если соберёшься куда-нибудь,
надеюсь,
ты заедешь в Милледжвилл.
Пока я учусь ходить на костылях,
я чувствую себя
огромной негнущейся обезьяной,
которой не о Фоме Аквинском
или Аристотеле рассуждать,
а о бананах надо думать.
Детка.
Да ты скоро
бегать на них начнёшь.
Ты к ним привыкнешь.
А я когда-нибудь
тебе рассказывала,
как моя пони, Патина,
встала на дыбы
и ударила меня по голове?
— Рассказывала я тебе?
— Возможно, раз или два.
Как-то я гоняла её на корде...
Я гоняла её на корде...
Господи, я не хочу
быть одинокой
всю свою жизнь.
...и ей это надоело.
Люди только усиливают
моё одиночество,
напоминая мне о Тебе.
...встала на дыбы
и заехала мне по лбу.
Больше месяца у меня на лбу
красовался след от копыта.
Ты бы видела свою бабушку.
Она влетела на кухню.
«Этот пони убьёт тебя.
Этот пони убьёт тебя».
Я читаю господина Кафку
и начинаю лучше понимать
его проблему с благодатью.
Божья любовь всегда доступна.
Чем больше мы страдаем,
тем ближе мы к Тебе.
Но желать страданий — так сложно.
Боже, пожалуйста,
даруй мне благодать...
...и пожалуйста,
если возможно...
...пусть это будет не так
болезненно, как для мистера Кафки.
Господи.
Мэри Фланнери!
Господи. Нет.
Не двигайся.
Не двигайся...
Я звоню доктору.
По лестнице
я больше не поднимаюсь.
Мэри Фланнери?
А, вот и она.
Прости, что разбудил.
Отец Флинн?
Вы пришли
совершить соборование?
Нет, нет, нет.
Реджина попросила
навестить тебя.
Спасибо.
Реджина, я бы хотела
поговорить с отцом наедине.
Спасибо, что пришли.
Я только рад. Только рад.
Как ты себя чувствуешь?
Ужасно.
Уколы кортизона
заставляют меня думать днём и ночью,
а переливания крови
снова валят меня с ног.
— Кортизон?
— Я чувствую себя ужасно.
Как будто во мне
не осталось крови.
Для южанки вполне достаточно.
Исповедь и причастие
приведут тебя в порядок.
Отец, я боюсь.
Чего ты боишься?
Что вы понесёте мой гроб,
как несли
на похоронах моего отца,
или ещё хуже,
что я проторчу здесь до самой смерти.
Я не нёс гроб.
Я служил мессу.
Простите, отец.
Я думала...
Я хочу, чтобы ты это прочитала.
Поможет разобраться в себе.
«Сберечь лилию невинности».
Вы читали Джойса?
— Кого?
— Джеймса Джойса.
Мы с ним не знакомы.
Он великий писатель.
А... он.
Да, тот,
что запрещён в Ирландии, конечно.
Ты... ты тоже писательница?
Хочу ею быть.
Без молитвы
ты ничего не достигнешь.
Нельзя возлюбить Иисуса,
если не говоришь с ним.
Но я говорю с ним.
Каждый день я пытаюсь.
Я говорю
«О Боже, пожалуйста»,
и «я должна»,
и «пожалуйста, пожалуйста».
Но я не знаю Его,
потому что сама стою на пути.
Я жажду благодати.
Я вижу её.
Знаю, что она есть,
но не могу её коснуться.
Моя вера во мне
то поднимается, то падает,
как прилив и отлив невидимого моря.
Это мука.
Но потом я думаю, может быть,
так вера и углубляется.
Может, Бог находит нас во тьме,
а не на свету.
Возможно, вера похожа на брак,
когда ты вступаешь в него,
ты понимаешь, что это начало,
а не конец любви.
Но я ничего не знаю о браке.
Я целыми днями вкалываю себе
гипофизные железы
бедных, забитых свиней.
Но я знаю одно:
тайна не испаряется постепенно.
Она растёт
по мере увеличения знаний.
Так ведь?
Нынешние христиане,
как моя мать, например,
живут по логарифмической линейке.
А церковь для них —
страховая контора для бедняков,
благотворительная организация.
Я не хочу, чтобы страх
держал меня в церкви.
Я не хочу быть трусихой,
что остаётся с Ним
из-за страха перед адом.
Хотя ад мне кажется
куда более реальным,
чем представление о себе в раю.
Наверняка, потому что ад
больше похож на землю.
Если бы мы могли
составить точную карту рая,
какие-нибудь предприимчивые учёные
уже работали бы
над чертежами по его усовершенствованию,
а буржуа продавали бы
путеводители по десять центов
всем, кто старше 65 лет.
Я не хочу казаться умной.
Хотя я хочу казаться умной.
И я хочу,
чтобы вы так обо мне думали.
То, о чём я молюсь, — нелепо.
Мои требования абсурдны.
Я хочу быть мистиком,
но я обычная дурёха.
Я моль, возомнившая себя королём.
Аминь.
Тебе не нужно видеть благодать.
Она всегда здесь.
Ты сопротивляешься ей,
потому что благодать меняет нас,
а перемены чертовски болезненны.
Представление о благодати
как об исцелении
упускает из виду,
что, прежде чем исцелять,
она разит мечом,
который, по слову Христа,
Он и пришёл принести.
Путь к радости
начинается с тяжёлого удара.
Радость — это преодолённая скорбь.
— Отец?
— Да?
Как мне быть хорошей католичкой?
Подавай милостыню, Мэри Фланнери.
Служи другим.
Чистое сердце,
укреплённое честным служением,
любовью, жертвой и мужеством.
Вы говорите о благотворительности.
Я боюсь, что единственное,
что я смогу делать — это писать.
— Тогда пиши.
— Но то, что я пишу — возмутительно.
Это всё равно может служить Богу?
Люди вечно воображают,
что их что-то да возмущает.
Твоя болезнь — лишать себя выбора.
Ты пишешь честно?
Твоя совесть чиста?
Тогда остальное — дело Божье.
В конце концов
всё это лишь солома.
Думаю, я смогу
вынести болезнь,
если у меня будут силы
каждый день что-то писать.
С Божьей помощью ты даже сможешь
увидеть во всём этом благословение.
Ну что, приступим
к настоящей исповеди?
Вы бы видели,
как новый
проповедник поёт псалмы.
Он ставит стул на помост
и взывает
к библейским персонажам,
чтобы те явились
и свидетельствовали.
Пойду займусь
этими луковицами
и проведаю Каррамэй.
Её после ужина
четыре раза рвало.
Идиот?
Что бы ты ещё выбрала.
И о чём она?
Об идиоте.
Миссис Кедр?
Миссис Кедр?
Доброе утро, миссис Кедр.
Я миссис Хоупвелл.
Я.. я...
Я увидел надпись
«Кедры» на почтовом ящике,
и подумал, что вы
миссис Кедр.
Миссис Хоупвелл.
Надеюсь, что у вас всё хорошо.
Я к вам с важным разговором.
Леди, я к вам с важным разговором.
Чем я могу помочь?
Миссис Хоупвелл,
вы признаёте христианское служение?
Да.
И вы хорошая женщина.
Я знаю от друзей.
Чем вы торгуете?
Чем вы торгуете?
Библиями.
У вас прекрасный дом.
Но я не вижу
в вашей гостиной семейной Библии.
«Можете убирать свои Библии.
Я всё равно ничего не куплю».
Я не хочу
покупать Библию,
и... и я чувствую,
что мой обед подгорает.
Леди, скажу вам правду.
Я обычный сельский парень.
Что же, я думаю,
что хорошие сельские жители, —
они соль земли.
Я думаю,
что в этом мире
как раз и не хватает
хороших сельских жителей.
В этом его главная проблема.
Я не представился.
Я Мэнли Пойнтер,
из местечка под Уиллоуби.
Даже не из самого местечка,
а так, из мест поблизости.
Мне нужно проверить,
что там с обедом.
Конечно.
Выпроводи соль земли,
и давай обедать.
Я грубить человеку
не в состоянии.
Я слышала, что некоторые фермеры
разводят куриц без крыльев.
Так мы получаем
больше белого мяса.
Всё наше общество —
бескрылые цыплята.
Вот поэтому Ницше
и сказал, что Бог умер.
Джой у нас писательница.
М-да. Целыми днями
сидит у себя в комнате и пишет.
Бог знает что.
Она и похожа на писателя.
Вам это, наверное, легко даётся.
Это как рожать
пианино задом наперёд.
Продавец Библий
со злым сердцем.
Странно, мне было бы
так просто его соблазнить,
но потом бы пришлось
возиться с его угрызениями совести.
Вы когда-нибудь ели
цыплёнка, которому два дня от роду?
Да.
Он, должно быть,
был совсем махонький.
— Сколько вам лет?
— Семнадцать.
Вижу, у вас нога деревянная.
Как вас зовут?
Хулга.
Хулга. Хулга.
Хулга.
Я раньше и не слышал,
чтобы кого Хулгой звали.
Мама назвала меня Джой.
А я поменяла имя на Хулгу,
когда пошла учиться.
Её ум, ясный, отрешённый и,
несмотря ни на что,
иронический, взирал на него
с огромного расстояния
с изумлением, с жалостью.
Мне нравятся
девушки в очках.
Я много думаю.
Я не из тех людей,
кому серьёзная мысль
никогда в голову не придёт.
Потому что я смертен, Хулга.
В этом мы с вами похожи.
Я тоже смертна.
Слушай, а ты не думаешь,
что некоторым суждено встретиться,
потому что у них
есть нечто общее?
Например, если они оба
думают серьёзные мысли?
Я не работаю в субботу.
Может сходим на пикник?
Скажи «да», Хулга.
Скажи «да».
Пожалуйста.
Она решила,
что впервые в жизни
встретилась лицом к лицу
с подлинной невинностью.
Сдаётся мне,
Бог тебя бережёт.
Нет, я не верю в Бога.
Не веришь?
Для девушки
это очень необычно.
Её ни разу
до этого не целовали,
и ей приятно
было обнаружить,
что ничего исключительного
в этом нет,
так или иначе,
главенствует ум.
Иному и сточная вода
придётся по нраву,
скажи ему,
что это водка.
Если идёшь, идём!
Ладно, иду.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Я это сказал,
и ты тоже должна.
У меня нет иллюзий.
Я из тех, кто смотрит
насквозь и видит ничто.
Ладно, ладно, ладно.
Но ты любишь меня или нет?
Бедный малыш.
Конечно, ты не понимаешь.
Мы все прокляты.
Но некоторые из нас
убрали с глаз шоры
и увидели, что
смотреть не на что.
Это своего рода спасение.
Ладно, ладно,
но любишь ты меня или нет?
Я намного тебя старше,
и у меня несколько
учёных степеней.
Мне всё равно.
Мне всё равно
на твоё прошлое.
Я просто хочу знать,
любишь ты меня или нет.
Люблю.
Ну, хорошо,
тогда докажи.
Ладно.
Покажи, где
нога у тебя крепится.
Нет.
Покажи.
Нет.
Протез был ей дорог,
как павлину хвост.
Никто, кроме неё,
его не касался.
Она берегла его,
как другой бережёт свою душу.
Хорошо.
Она думала,
что могла бы сбежать с ним.
Что каждую ночь
он снимал бы протез,
и каждое утро
пристёгивал бы его обратно.
Давай я теперь покажу,
как обратно её прикрепить.
Ты не переживай.
У тебя же теперь есть я.
— Отдай мне ногу.
— Погоди.
Погоди, погоди.
Хлебни.
Я думала, ты хороший
сельский парень.
Хороший,
но это мне никак не мешает.
Я ничем не хуже тебя.
Я знаю.
Поэтому отдай мне ногу.
Да погоди ты.
Без ноги
она чувствовала себя
полностью от него зависимой.
Её мозг, казалось,
совсем перестал думать
и переключился
на что-то другое,
в чём он не был силён...
Совсем не силён.
Без ноги она чувствовала себя
полностью от него зависимой.
Да что с тобой стряслось?
И... да.
Я думала, что ты христианин.
Добрый христианин.
Надеюсь, ты не думаешь,
что я верю во всю эту чушь.
Послушай, может я и продаю библии,
но я знаю, что к чему,
я не вчера родился.
И я знаю, что делаю.
Отдай мне мою ногу!
Пожалуйста.
У меня куча интересных вещиц.
У одной я так
стеклянный глаз выманил.
И не думай,
что сможешь поймать меня,
потому что Пойнтер —
даже не моё настоящее имя.
Куда бы я не заходил,
я использую другое имя,
и нигде долго не задерживаюсь.
Вот, что скажу тебе, Хулга,
не такая уж ты и умная!
Да брось.
Я отроду ни во что не верю.
Что может быть
комичней и ужасней
вида нескладной
умной женщины,
понемногу
приближающейся к Богу...
...стиснув зубы от досады?
Дорогая Фланнери,
скоро ты обязательно поправишься.
Я скучаю по тебе, и надеюсь,
твоему здоровью ничего не грозит.
Я читаю ту книгу Томаса Мертона,
которую подарил тебе.
Надеюсь, ты тоже.
Послушай.
«В центре нашего бытия
есть точка или искра,
полностью
принадлежащая Богу.
Она, как чистый алмаз...
сияет невидимым светом
небес.
Она есть в каждом.
И если бы мы могли её увидеть,
мы увидели бы
эти миллиарды точек света,
сходящихся в лике и сиянии солнца,
которое заставило бы всю тьму
и жестокость жизни исчезнуть.
Полностью.
У меня нет инструкции,
как это увидеть.
Это даётся.
но врата небес...
есть повсюду».
Жаль, что я не могу
приехать повидаться с тобой,
но в ближайшее время
мне не выбраться к тебе,
потому что
мы с Элизабет женимся.
В самых глубинах
нашего воображения
прорывается вперёд
наша реальность.
Я чувствую,
что ты пробудил во мне,
во всех нас, желание
непреодолимое и святое,
которое заставляет вскрикнуть,
верующих и неверующих,
«заставь нас захотеть».
Тук-тук.
Ты не спустилась на завтрак.
Потому что он
на вкус как бумага.
М-да.
Что же...
Надеюсь, скоро
тебе можно будет соль.
Или молоко, или яйца,
или сыр, или всё, что я люблю.
Лечение хуже болезни.
Тебе надо есть.
Ты сама пробовала?
Пробовала... Боже, нет.
Я бы такое есть не стала.
Пресная каша.
На вкус как бумага.
Я видела, как твой павлин
завтракает сегодня утром.
Ты была права,
он ест птичий корм.
Но и всё остальное тоже.
Он пожрал
все мои чайные розы.
А когда он их не ест,
он сидит на них.
Ну и зачем он такой?
Даже хвост свой
не раскрывает.
— Что его беспокоит?
— Ничего его не беспокоит.
Ещё раскроет.
Надо просто подождать.
Придётся ставить
забор вокруг цветов.
Поешь.
Хорошо,
что ты работаешь с таким видом.
Должно быть помогает.
Спасибо, мама.
Раньше я полагала,
что судьба моего письма
зависит от возможности
дистанцироватья от дома.
Я бы, наверняка,
и дальше пребывала в этом заблуждении,
если бы серьёзно не заболела
и не была вынуждена вернуться домой.
Я думала, что это
станет концом всякого творчества...
...всякого письма,
всякой моей работы.
Теперь я вижу в этом только начало.
На вершине все тропы сходятся.
Фланнери О’Коннор будет работать в этой комнате следующие четырнадцать
лет,
прежде чем волчанка, которую она называла «французским волком»,
полностью её не поглотит.
subtitles by serpentarium
t.me/serpentarium_subs
Я на пути в землю Ханаанскую
Где душа никогда не умрёт
Самая тёмная ночь превратится в день
Где душа никогда не умрёт
Никаких грустных прощаний, друзья
Там не будет заплаканных глаз
Там всё есть любовь, радость и мир
Там душа никогда не умрёт
Для меня там роза цветёт
Где душа никогда не умрёт
И я проведу вечность там
Где душа никогда не умрёт
Никаких грустных прощаний, друзья
Там не будет заплаканных глаз
Там всё есть любовь, радость и мир
Там душа никогда не умрёт
Господи, Господи, Господи, Господи
Господи
Господи
Господи, Господи, Господи, Господи
Господи, Господи
Господи, Господи, Господи, Господи
Господи, Господи
Господи, Господи, Господи, Господи
Господи, Господи
Своей жизнью и своим бодрым видом я обязана гипофизам тысяч свиней,
которых ежедневно забивают в Чикаго,
штат Иллинойс,на мясокомбинате «Армор». Если бы свиньи носили одежду, я
была бы недостойна даже целовать подол их платья.