Человек с цветком во рту (1993 год). Фразы и цитаты из фильма

L'uomo dal fiore in bocca (1993)

«Человек с цветком во рту» ( итальянский : L'Uomo dal Fiore in Bocca [ˈlwɔːmo dal ˈfjoːre im ˈbokka] ) — пьеса итальянского драматурга Луиджи Пиранделло , написанная в 1922 году . Она особенно примечательна тем, что в 1930 году стала первой телевизионной драмой, созданной в Великобритании, когда её версия была показана Британской вещательной корпорацией в рамках экспериментальных трансляций

Все фразы и цитаты

 ЧЕЛОВЕК С ЦВЕТКОМ ВО РТУ
Я так и подумал сразу!
Вы – человек покладистый...
Опоздали на поезд...
На какую-то минуту, подумайте!
Прибегаю на вокзал,
а он у меня прямо из-под носа...
Надо было догонять!
М-да...
Смех, да и только!
Господи, не будь у меня этой обузы,
этих пакетов, пакетиков, свёртков...
Осла и то меньше нагружают!
Но ведь это женщины... заказы... заказы...
Конца не видно!
Примчав на экипаже,
я минуты три потратил на то,
чтобы подцепить все эти покупки
на пальцы,
по два пакета на палец!
Да, зрелище, вероятно,
было уморительное!..
Знаете, что бы я сделал?
Забыл их в экипаже...
А жена? Что вы!..
А доченьки?
А вся их орава подружек?
Крик! Визг!
Вот бы я повеселился, от души!
Вы изволите так говорить оттого,
что не знаете, что такое женщины,
когда они выезжают на дачу!
Как не знать!
Именно потому, что знаю...
Сперва они тебя уверяют,
что на даче им решительно ничего
будет не надо...
Это ещё куда бы ни шло!
Они, больше того, уверяют тебя,
что и загород-то, собственно, едут
ради того, чтобы сэкономить.
Но стоит их ноге ступить в какую-нибудь
захудалую близлежащую деревушку,
так чем она хуже, чем бедней,
чем грязней и паршивей,
тем усерднее они принимаются драпировать
да принаряжать этот срам всевозможными
галантерейностями!
Ох, эти женщины, синьор!
Хотя, что поделаешь,
такая у них профессия...
"Душечка, ты бы слетал в город,
мне позарез надо и это... и это...
и то...
Да, и заодно,
если не возражаешь, душечка
(«если ты не возражаешь!»,
вы понимаете?)...
коль скоро ты всё равно будешь
в том районе...
– Да как же я, милая, за три часа
управлюсь со всеми
покупками и поручениями?
– «Ну, что ты, милый, ведь
на свете существуют экипажи...»"
Беда, понимаете, в том,
что я ехал всего-то на три часа
и не захватил ключи
от городского дома...
Правда, беда!
Ну, и как же вы...
Оставил всю эту гору пакетов,
пакетиков в камере хранения на вокзале,
сходил в ресторанчик, поужинал;
потом направил стопы в театр.
Так что я вам доложу: от духоты там
впору было скончаться!
Ну, а после спектакля, думаю:
что ж теперь делать?
Уже двенадцать,
первый поезд в четыре;
тратиться на какие-нибудь
три часа сна того не стоит.
Вот, забрёл сюда.
Но...
Извините, синьор?
Это кафе ведь на ночь не закрывают?
Нет, синьор. Не закрывают.
Выходит, все свои покупки бросили
в камере хранения на вокзале?
Совершенно верно.
А что, почему вы спрашиваете?
Думаете, это ненадёжно?
Они у меня хорошо упакованы и перевязаны...
Нет-нет, я не поэтому!
Да, хорошо упакованы...
Хорошо упакованы, я так и вижу!
С тем особым мастерством,
с каким приказчики в магазинах
упаковывают проданный товар...
Какие руки у них!
Вы видели?
Большой двойной лист бумаги,
глянцевой, розовой...
Уже только смотреть на неё
удовольствие,
до того гладкая...
Так и хочется прильнуть щекой
и ощутить девственную ласку...
Они раскидывают её на прилавке,
а затем непринужденно укладывают
на ней – точь-в-точь посередине –
лёгкую,
в несколько раз сложенную ткань.
Далее тыльной стороной ладони
приподнимают из-под низу край,
сверху на него укладывают другой
и грациозным движением делают
ещё один, дополнительный загиб,
как бы уж совсем из любви к искусству;
потом с обоих краёв складывают
треугольником концы,
подгибают их книзу,
протягивают руку к катушке с бечёвкой
и отматывают ровно столько, сколько надо,
чтобы перевязать пакет,
и до того ловко это делают,
что вы даже не успеваете
насладиться сноровкой,
а вам уже протягивают готовый пакет
с петелькой сверху, вам остаётся
только пропустить в неё палец.
Да, сразу видно, приказчики из магазинов
вас весьма интересуют...
Меня?..
Я, уважаемый синьор,
днями напролёт наблюдаю за ними;
я час способен простоять у витрины
не шевелясь и смотреть
через стекло в лавку:
я забываю обо всём на свете.
Мне кажется, будто я и есть,
вернее мне до одури хотелось бы быть
этим отрезом шёлка... этой тесьмой...
красной или, там, голубой лентой,
которую девушки из мелочной лавки,
отмерив метром,
– видели вы, как они её сматывают? –
восьмёркой между указательным пальцем
и мизинцем левой руки,
и только уже потом заворачивают.
Смотрю на покупателя либо покупательницу,
выходящих из лавки с покупкой,
свисающей с пальца, или
прижатой подмышкой, или зажатой в кулаке...
следую за ними взглядом до тех пор,
пока не теряю из виду,
воображая себе...
– о, чего я только не воображаю!
Вы даже представить себе не можете!
Потому что мне это необходимо.
Просто необходимо...
Простите, что необходимо,
не понял?
Привязаться к жизни, зацепиться за неё
хотя бы воображением...
Обвиться вокруг неё
как плющ вокруг ограды.
Не давать воображению
ни на секунду охлаждаться:
льнуть и льнуть неустанно
с его помощью к жизни людей,
других... не тех, кого я знаю;
о, только не к ним,
к ним – ни за что!
Противно, знаете ли, выворачивает наружу.
– К жизни незнакомцев!
С ними моё воображение бурлит,
как котёл,
но не как попало,
Любую мелочь, любую видимость, любую деталь,
подмеченную у той или другой особы,
оно схватывает, впитывает в себя,
и знали бы вы,
как мощно и продуктивно оно работает!
Пашет,
пока не удаётся проникнуть вовнутрь!
И в сей же час передо мной раскрывается
дом того или другого человека,
я поселяюсь в нём,
и до того приживаюсь, что начинаю даже
чувствовать тамошний запах...
знаете, тот особенный запах,
что гнездится в каждом доме?
– в вашем, в моём...
Но в собственном доме
мы перестаём его ощущать,
потому что это как бы запах
нашей собственной жизни...
понимаете ли, о чём я толкую?
Киваете, вижу!
Стало быть, понимаете...
А как же! Я ведь что говорю,
должно быть, чертовски приятно
этак воображать себе всё, как вы...
Приятно?
Это кому – мне?
А скажите на милость...
Вы когда-нибудь наблюдались
у хорошего доктора?
С какой стати?
На здоровье пока не жалуемся...
Да вы не волнуйтесь! Я просто спрашиваю,
чтобы знать, вы когда-нибудь видели
в домах этих чу?дных,
этих замечательных докторов приёмную,
в которой посетители дожидаются
своей очереди, пока их не позовут
на осмотр?
Бывал, а как же! Раз дочку пришлось
вести к врачу, нервишки у ней того...
расшатались...
Неважно, можете не продолжать...
Обратили вы внимание?
– диван там обязательно тёмной обивки,
ткань добротная,
cуровая, как прежде делали...
а кресельца... мягкие стулья...
все по большей части разные,
друг на друга не похожие...
Сплошной разнобой.
Негодящее барахло, сбытое с рук,
специально для приёмной набранное.
До?ма у доктора совсем не такая гостиная,
до?ма доктор для собственного удовольствия,
а также для подруг жены, держит
совсем другую мебель – изысканную,
роскошную.
И как бы почувствовало себя
такое кресло, ну, или стул,
перенеси его кто-нибудь из гостиной
в приёмную для больных,
с которой хватит и той обстановки,
что есть, – сборной,
приличной, строгой?..
Вот интересно,
когда вы ходили к доктору с дочкой,
рассмотрели вы кресло или какой-нибудь
стул, на котором сидели,
дожидаясь своей очереди?..
- Нет, по правде сказать...
- Разумеется. Не вы же
были больной...
Впрочем, больные тоже часто
не обращают внимания,
им не до того.
Они поглощены своей болезнью.
Но сколько раз наблюдаешь,
как люди выводят бессмысленные каракули
на блестящем подлокотнике кресла,
в котором расположились,
и сосредоточенно наблюдают за пальцем!
Смотрят и ровным счётом ничего не видят.
А знали бы вы, какое впечатление
производит потом это сидение,
когда после осмотра
выходишь из кабинета врача!
Идёшь через приёмную
и невольно бросаешь взгляд на кресло,
в котором сидел пять минут назад,
дожидаясь очереди.
Смотришь, а оно уже занято
другим бедолагой,
пришедшим откуда-то
со своей непонятной болезнью.
Или же смотришь, – а оно пустое,
стоит хладнокровно в ожидании
другого какого-нибудь посетителя,
который его займёт...
М-да,
так о чём мы тут с вами судачили?
Ах, да...
Об удовольствии, которое
доставляет воображение.
А к чему я, собственно,
заговорил о стульях...
о стульях...
в приёмных врачей... стульях,
на которых ожидают пациенты?
- Не улавливаете связи?
- Определённо...
- Я тоже, признаться.
Да, в самом деле...
У каждого своя перекличка образов,
совершенно особенных,
ни на чьи непохожих;
у каждого они обусловлены
сугубо личным опытом
и обстоятельствами;
вздумай мы воспользоваться ими
в обычном разговоре, мы бы перестали
понимать друг друга.
Я не знаю ничего более нелогичного,
чем подобного рода ассоциации.
Но связь между ними
может быть вот какая...
Вообразите,
приятно ли было бы какому-нибудь
из этих стульев стоять,
в воображении рисуя себе клиента,
который когда-то усядется на него
в ожидании своей очереди на приём?
Потом представлять, что этот больной
станет делать после осмотра?
Что ж в этом приятного?
Какое тут удовольствие?
Проходит масса клиентов,
а эти несчастные стулья стоят и ждут,
что на них кто-нибудь сядет.
Понимаете?
То, что делаю я,
напоминает вполне эти стулья.
То меня занимает один,
то - другой.
В данную минуты меня занимаете вы,
и уверяю вас, мне не доставляет
никакого удовольствия
ни поезд, на который вы опоздали,
ни ваша семья, ожидающая вас на даче,
ни все те досады и мелкие неприятности,
обрушившиеся на вас...
Ого, ещё какие!
Благодарите Бога,
что это всего лишь досады.
Кому-то похуже вашего, синьор.
Я, вот, давеча говорил,
что мне силой воображения необходимо
привязываться к жизни других людей
– просто так,
безо всякого удовольствия,
без какой бы то ни было
заинтересованности или участия...
даже скорее наоборот...
только затем, чтобы ещё больше растравить
себя и лишний раз убедиться в том, что
жизнь до того пуста и никчёмна,
что никому не должно быть жалко
свести с нею счёты...
И это, знаете ли,
следует доказывать себе неустанно,
неумолимо,
без передышки,
на разных примерах и обстоятельствах.
Потому что вкус к жизни,
хоть мы и не знаем, из чего он состоит,
он тем не менее есть, он существует,
мы его чувствуем,
словно кость, застрявшую в горле,
ибо он постоянно неудовлетворён,
ему ничем не потрафишь,
потому что жизнь,
пока мы живы, до того алчна,
до того ненасытна, до того ей
всего недостаточно, что невозможно
даже как следует ощутить её вкус.
Запах таится в прошлом,
прячется где-то внутри нас.
Вкус к жизни проистекает оттуда,
из воспоминаний,
к которым мы все привязаны.
Но к чему мы привязаны?
К какой-нибудь безделке,
к глупости...
вот, к досадам...
к вороху иллюзий...
к никчёмным занятиям...
Увы, да...
То, что для нас сейчас глупость...
неприятность... досада...
и даже больше – несчастье,
настоящее, большое несчастье...
да, господа,
лет этак через пять,
через десять...
Кто знает...
приобретёт невероятный вкус...
ах, сколько сладости
в этих слезах!..
Жизнь,
чёрт побери,
при одной только мысли,
что лишишься её...
особенно, когда знаешь,
что это вопрос дней...
Вон там, видите?..
видите тень женщины?
Кто... кто это был?
Не заметили?
Уже спряталась.
Женщина, что ли?
Да...
...моя жена.
- A! Так это ваша жена!
Следит за мной, издалека.
Честное слово, так и хочется
подойти и врезать как следует!
Хотя всё это бесполезно.
Это как собака,
потерявшая хозяина:
привяжется, и хоть ты её забей
каблуками, не отстанет,
ещё больше цепляется.
Вы даже
представить себе не можете,
как эта женщина страдает из-за меня!
Не ест, сон потеряла.
Днём и ночью
ходит за мной поодаль.
Хоть бы почистила изредка эту
«калошу» на голове, эту шляпку,
да заодно и платья, что ли...
На женщину не похожа,
пыльная тряпка!
Как она меня бесит,
бесит, бесит!
Бесит! Бесит! Бесит!
Вам не представить!
Порой накидываюсь на неё с кулаками
и прямо в глаза ей кричу:
"Идиотка! Ты идиотка!
Вот кто ты!";
и трясу так, что, кажется,
дух из неё сейчас же вон!
Ан, нет, ничего.
Всё терпит, всё сносит...
Только смотрит на меня
своими глазищами...
такими, что, клянусь, удавить хочется,
пальцы прямо так и чешутся.
Прямо вот так!
Прямо вот так! Вот так...
Ей богу...
Всё впустую.
Подождёт,
подождёт, пока я отойду,
и опять волочится за мной
на расстоянии.
Вот, смотрите,
опять выглядывает из-за угла.
- Несчастная женщина.
- Да какая она несчастная!
Ей, видите ли, хочется,
чтобы я сидел дома,
сидел и ни о чём не думал,
не волновался, а она бы окружила
меня своими назойливыми заботами,
с любовью удовлетворяла
всякую мою прихоть;
чтобы я нежился в вылизанных дочиста
комнатах, в окружении сверкающей мебели,
в этой холодной – как в зеркале –
тишине, которая раньше царила
всегда в моём доме,
и которую отмеряло тиканье
настенных часов в парадной столовой.
Вот что!.. Вот что!..
Вот что было бы ей по душе!
Так вот... Я...
я у вас спрашиваю,
дабы вы уяснили бессмысленность
– да какое бессмысленность! –
всю чудовищную, дикую несусветность
этих претензий...
Отвечайте, вы полагаете,
что дома? в Авеццано или в Мессине,
зная,
что их вскоре разрушит землетрясение,
могли бы стоять безмятежно
под светом луны,
выстроившись вряд вдоль площадей
и улиц
согласно генплану, разработанному
муниципальной комиссией
по градостроительству?
А? Дома?... Я говорю "дома?",
чёрт побери,
Да эти дома?, как есть из камня
и балок, снялись бы и понеслись,
куда глаза глядят!
А вы представляете себе горожан,
жителей Авеццано или Мессины,
которые спокойно раздеваются
перед сном, аккуратно
складывают одежду,
выставляют за дверь обувь
и ныряют под одеяла,
в предвкушении неги от душистых,
свежевыстиранных простыней
с ясным сознанием,
что через пару часов
их раздавит в этой самой кровати?
Можно себе такое представить?..
- Но, может, ваша жена...
- Я не закончил!
Если бы смерть,
синьор,
была похожа
на какое-нибудь из этих омерзительных,
странных насекомых,
которое кто-нибудь, идучи мимо,
обнаруживает сидящим на нас...
Идёте вы по улице,
а идущий навстречу прохожий
вдруг останавливается перед вами
и аккуратненько,
протягивая два пальца, говорит:
"Простите, вы позволите?
Уважаемый синьор, посмотрите.
На вас...
Посмотрите-ка, на вас...
На вас, уважаемый, сидит смерть".
И двумя протянутыми пальцами
хватает её и швыряет прочь...
И её больше нет. Прочь, прочь!
Швыряет её прочь.
Вот бы как здо?рово было!
Но смерть, увы,
не похожа на мерзких насекомых.
На многих из тех, кто проплывает
мимо вас с отстранённым,
неприступным видом,
она сидит,
но её
никто не видит;
они идут себе как ни в чём не бывало,
погрузившись в мысли о том, что
предстоит сделать завтра и послезавтра...
Я вам кое-что покажу...
Не стесняйтесь.
Пойдёмте...
Смотрите сюда...
видите,
какой тут фиолетовый клубень?!
Знаете, как это называется?
О, одно название – сплошная поэзия...
слаще конфеты:
эпителиома,
вот как это называется.
Попробуйте повторить,
и почувствуете блаженство услады.
- Эпителиома...
- Смерть
прошла где-то мимо.
И, мимоходом,
вставила в зубы мне этот цветок
и сказала: "Держи, милок:
я вернусь за тобой
месяцев через восемь-десять!"
Вот теперь вы мне и скажите:
могу я с таким цветком во рту
сидеть дома, спокойно,
ни о чём не думая,
как требует эта злосчастная?
Я ей ору:
"Ах, вот оно что,
ты жаждешь моих поцелуев?"
"О, да, поцелуй меня!"
Знаете, что она сделала?
Давеча брошью,
на прошлой неделе, расковыряла себе
губу, обвила мою голову руками
и хотела поцеловать...
в губы поцеловать...
ибо она утверждает,
что жаждет умереть вместе со мной.
Ненормальная...
Не могу сидеть дома.
Меня тянет к витринам магазинов,
хочется стоять и наблюдать
за сноровкой приказчиков.
Ибо, понимаете ли,
стоит почувствовать холод внутри...
я способен расправится с жизнью,
уничтожить её в любом,
кто подвернётся под руку,
достать пистолет и прикончить любого,
такого как вы, например,
себе на беду пропустившего поезд...
Нет.
Не бойтесь, я шучу!
Ну, я пошёл.
На худой конец, я себя застрелю...
На днях пошли замечательные абрикосы...
Вы как их едите?
Прямо с кожурой, не правда ли?
Он на две дольки распадается...
надавишь посередине двумя пальцами...
и словно две сочные губки...
Ах, какая прелесть!
Ах, услада!
Кланяйтесь дражайшей супруге,
как вернётесь на дачу,
да заодно дочерям.
Мне они видятся
в белых и голубых платьях,
на зелёной лужайке,
в тени...
И ещё:
сделайте одолжение по приезде,
завтра. Деревенька ваша, небось,
не у станции расположена...
В такую рань можно до дома
и пешком пройтись.
Первый кустик травы,
что встретится вам на речном берегу...
Сосчитайте все травинки в нём.
Для меня.
Сколько будет травинок,
столько дней я ещё проживу.
Эй!
Да не жадничайте,
выбирайте кустик пушистей!
Прошу вас!
Спокойной ночи, уважаемый синьор!
 

////////////////////////////