День отчаяния (1992 год). Фразы и цитаты из фильма

O Dia do Desespero (1992)

Фильм о португальском классике Камилу Каштелу Бранку.

Все фразы и цитаты

 ДЕНЬ ОТЧАЯНИЯ
У писателя Камилу Каштелу Бранку
была дочь по имени Бернардина Амелия,
плод одного из его неисчислимых
любовных похождений,
однако он бросил ее мать,
так на ней и не женившись.
Амелия, тем не менее,
относилась к нему с почтением
и явилась для него
всеобъемлющим утешением
в те дни, когда жизнь самого Камилу
пошла под уклон.
"О неужели столько возмущенья
в сердцах богов?"
Вергилий
"Моя дорогая Амелия,
Целую вечность не пробуждаюсь я
с силами,
достаточными
для долгой поездки в Порту.
И если бы ты имела даже смутные
представления о моем здоровье,
то не стала бы
несправедливо обвинять меня
в моем нежелании приехать.
И поскольку мои письма к тебе
и сеньору Карвалью
содержат как шутки,
так и печальные вести,
ты предполагаешь,
что я преувеличиваю
свое недомогание.
Однако же, дочь моя,
прощальный вздох
я бы хотел испустить
с улыбкой на лице,
которую я сохранял в течение
всей моей жизни.
Новостей больше нет.
Со мною живет маленькая девочка.
Ее мать не справлялась о ней
долгое время
и даже не посылала ей одежду,
хотя у нее немало денег.
Безумство, подобное этому, я ни разу
не встречал ни в одной из книг
о психических заболеваниях.
Порою заходит Нуну.
Он ест, пьет,
а потом уходит.
Я слышал разговор
о второй беременности.
Мои самые теплые пожелания
малышке Камиле
и сеньору Карвалью.
Со всей своей любовью,
твой отец.
Сейде, 20 мая 1884 года".
"Дочь моя,
В конечном итоге я отправился
в Порту в понедельник.
Я провел ужасную ночь,
чтобы с рассветом вернуться домой,
где и теперь мучаюсь
от сильнейших болей в животе.
У меня осталось немного надежды
на новые лекарства,
которые я уже начал принимать.
Если и это не поможет,
исцелением для меня
станет смерть,
что примирит
с моим отчаянным положением.
Всецело твой,
папа".
"Моя дорогая дочь,
Мария Изабелла со своей девочкой
приехали на какое-то время погостить.
Их привел Нуну.
Он собирается возвращаться в Визеу.
Ребенка совсем не узнать.
Не обошлось без лихорадки,
насколько я могу судить.
Судьба, должно быть,
уберегла бабушку
от столь предсказуемого удара.
Не знаю, вернусь ли я в Визеу.
Вчера я снова писал тебе,
но больше я не смогу
этим заниматься.
Я достиг предела отчаяния.
Меня истязают боли,
которых не умерит ни одно лечение.
Ах, как же я бы хотел
покончить с этим!
Всего наилучшего,
твой папа".
"Моя дорогая дочь,
твое письмо подобно свету,
пробивающемуся сюда
сквозь дождь.
Сказать по правде,
солнца у меня здесь предостаточно.
И я бы предпочел, чтобы небо
забрало себе темный оттенок моей души.
Не знаю, когда я тебя увижу.
Я с трудом поднимаюсь с постели
и, проделав это,
почти всегда сожалею.
Недавно я провел
девяносто часов без сна,
чего прежде со мной
никогда не случалось.
Дом, где я живу,
стоит в окружении сосен,
стонущих и осыпающих
арфы своих ветвей
от малейшего дуновения ветра.
И эта непрерывная траурная песнь
обращена ко мне каждую ночь,
будто бы замогильный голос,
отдаленный гул
за вратами вечности.
И если бы меня столь не прельщал
покой надгробья,
то я бы возлюбил шум тех деревьев
с журчанием ручья,
в котором наблюдаю я опавшую листву,
скользящую по чистым водам.
И я бы возлюбил ту скромную
пресвитерию, что вот уже три сотни лет
зазывает в свои недра из грубого камня
эти трудолюбивые, невежественные,
но все еще мирные поколения
благословенных дикарей,
что так беззаветно
служили своему Творцу.
Я возлюбил бы все в округе,
но всего больше я люблю...
...погибель".
"Я не могу выносить жизни в Сейде,
где проработал двадцать четыре года.
Я собираюсь в Повоа,
где буду строго придерживаться диеты,
прописанной доктором Гама.
Я не умираю,
поскольку мне нет нужды умирать.
Я страшусь
гораздо более тяжелого удара -
смерти Анны Пласиду,
которая мучается от водянки,
ставшей результатом
сердечного заболевания.
Лишь работа могла бы отвлечь меня,
но я не могу ни писать,
ни даже меньше...
...размышлять".
Я Мариу Баррозу.
И я собираюсь воплотить
одну из крупнейших фигур
португальской литературы 19 века:
Камилу Каштелу Бранку.
Это он в расцвете лет.
С помощью своего творчества
он отыскал действительный
смысл существования,
ведя жизнь,
полную происшествий всякой окраски
и чувственного опыта
безумной любви,
коей он и сам стал жертвой.
Поскольку он был одержим
известного рода фатализмом,
его стремительно тянуло
в воронку трагедии.
Меня зовут Тереза Мадруга.
Я сыграю некоторые эпизоды
из жизни Анны Пласиду.
Анна Пласиду была дамой
из высшего света в Порту, ставшей
последним безудержным увлечением
Камилу Каштелу Бранку.
Она окунулась в эту страсть
столь же рьяно
и кончила тем, что бросила
своего мужа ради любовника.
Это портрет Анны Пласиду,
сильной, влиятельной женщины.
Она приняла на себя роль любовницы
без колебаний,
наперекор суровым предрассудкам
аскетичного общества тех лет.
Аскетичного и порой лицемерного,
притворяющегося не видящим измен,
если они совершались
без свидетелей и скандалов.
Вместе с тем ее муж,
которому она была неверна, -
его звали Пинейру Алвеш -
настаивал,
чтобы она возвратилась к нему.
Их встреча была устроена
в доме общего друга
с целью расшевелить ее гордость
и принудить вернуться домой.
Анна Пласиду отвергла его со словами:
"Камилу - вот человек,
которого я люблю!"
Именно здесь, должно быть,
Анна Пласиду работала и размышляла.
По крайней мере как только
за жильцами погас огонь,
мы можем это домыслить.
Мебель сохранилась и теперь находится
в отреставрированном здании,
которое стало музеем
или "Домом Камилу".
Анне Пласиду показалось,
будто она что-то услышала.
Камилу работал наверху
неподалеку от длинной комнаты,
где они спали каждый в своем углу
на раздельных кроватях.
С одной стороны -
кабинет писателя,
с другой - их спальня.
Вот кровать Анны Пласиду.
А там - кровать Камилу.
Любопытно, что после побега
с Анной Пласиду,
Камилу заключили под стражу
повторно,
и на этот раз - за прелюбодеяние.
Он был заперт в тюрьме в Порту,
точь-в-точь, как и годами ранее
его дядю, Симао Ботелью,
лишили свободы
за убийство соперника,
которого он так ненавидел
вместе с любовницей.
Трагедии любви в двух разных случаях.
Симао - охваченный чувством долга
к всепоглощающей страсти,
что привела бы к краху его самого
и его любовницу Терезу ди Альбукерк,
и Камилу -
ведомый схожей одержимостью,
что навсегда соединила бы его
с Анной Пласиду.
Заключенный за теми же решетками,
что и его дядя,
за две недели в своей темнице
он лихорадочно пишет
ту знаменитую историю
об идеальных возлюбленных
под названием "Проклятая любовь".
"Тереза, моя Тереза!
Решетки, что разделяют нас:
тебя - затворницу
в монастыре в Моншики
и меня - в темнице в Порту
не смогут воспрепятствовать
нашей любви,
что навсегда сольет в единстве
наши души.
Симао!
Десять лет!
Через десять лет мой отец умрет,
и я стану твоей женой.
И если твой срок еще не истечет,
я буду просить короля
о твоем помиловании.
Но если тебя увезут в ссылку,
я навеки потеряю тебя, Симао.
Ты умрешь
или никогда не отыщешь меня,
когда возвратишься.
Не жди, страдалица, ты ничего.
Борьба с несчастьем тщетна,
я не могу больше сражаться.
Была ошибкой наша встреча,
и ничего не ждет нас на земле.
Так поспешим скорее к смерти...
Есть тайна,
что открыть мы сможем за могилой.
Увидимся ли мы с тобою вновь?
Я ухожу.
Мне отвратительна моя страна.
Мне отвратительна моя семья.
Мир для меня не что иное,
как чаща виселиц.
Когда лепечут люди
на родном мне языке,
все что я слышу -
лишь проклятье палача.
И в Португалии не обрести свободы,
ни даже воплощения надежд,
которые во мне ты воскресила.
О, Тереза!
Забудь меня и спи в тепле забвенья.
Хочу я умереть, однако же не здесь.
Возможно,
что лучи из моих глаз уходят,
но я хочу иных лучей,
небесных!
Желаю видеть небеса
своим прощальным взором.
Да, я хочу в последний раз
увидеть небо.
И не проси меня смириться
с десятью тюремными годами.
Симао...
Нет...
Не проси смиренья моего
с годами заключенья".
Впоследствии,
будучи сожительницей Камилу
уже долгое время,
Анна Пласиду отзывалась о том,
что она чувствовала
по поводу такой жизни:
"Стоит сказать о единственной вещи,
которую не знают:
любовники мужей ничем не лучше..."
В том же самом письме своей подруге
Анна Пласиду добавляла,
что любовник, ради которого
она пожертвовала своим именем,
положением и будущим
почти постоянно
был самым безжалостным мучителем
несчастной женщины...
В то же время
Камилу писал об Анне Пласиду:
"Женщина, что заставила меня
ненавидеть суд Божий
и оскорблять людскую мудрость,
эта женщина теперь мертва".
Анна Пласиду стоически перенесла
проблемы из-за нехватки денег
разлуки с сыновьями и своей болезни.
Эти мучения, словно кара,
были ниспосланы ее отвергнутым мужем
Пинейру Алвешем
на бедного Камилу,
ее несчастливого любовника.
Однако казалось,
что, хотя Камилу
и был закоренелым распутником,
единственной его невестой,
от которой он и впрямь был без ума,
и которая зазывала его,
будто бы сирена,
была сама Смерть.
Она манила его к себе так сильно,
что он постоянно носил кольцо
с черепом
и скрещенными костями.
В этом доме есть две картины.
Там внизу -
изображение Свободы...
И еще одна кисти Гюстава Доре.
Они многое говорят нам
о странном состоянии духа Камилу.
Соглашусь, это любопытно.
И они отражают его внутренний мир.
Действительно.
Победоносная фигура
в священной позе,
сжимающая в своей руке
ветвь, полную листьев...
Эта женщина...
Как символ Свободы...
Или желания ее достичь...
Ничего больше...
К тому же столь чувственная
и привлекательная...
Будто бы наивысший идеал...
Юная невеста, ждущая нас...
Ты говоришь о Смерти?
Верно!
Она есть единственная дверь
к абсолютной Свободе.
Я не знаю.
И я.
Нам нужно спросить у самого Камилу.
Отличная мысль.
Если бы он был здесь... в этом доме.
Но у нас есть его дом
и книги, которые он написал.
Всё, что осталось нам на память.
Это еще не всё.
Есть еще одна картина.
Да...
Это Гюстав Доре.
Не знаю, что она означает.
Это выглядит будто победа
Добра над Злом.
Разума над Материей.
Небесного над земным.
Внутренний мир Камилу.
Пылкий.
Отчаянный.
Пылкий... и отчаянный.
Если Его Величество
сейчас же дарует мне титул,
без моего об этом прошения,
то я приму его,
поскольку не подвержен
грубому намерению
отказываться
после троекратного
предъявления своих прав,
как известно об этом королю.
Союзники монархии
весьма разумны,
однако и они не дошли по-настоящему
до тех отношений,
чтобы вести совместную битву
против людей заурядных
и королю враждебных...
Мой сын Жорже -
сумасшедший,
рожденный от внебрачной связи.
Он не может ничего унаследовать.
Безумие сына расстроило Камилу
до глубины души.
Во время бурь листы акаций
бились в окно
и терзали расстроенный разум Жорже.
Пресвятой Моисей!
Его мать может оставить ему
что-нибудь
не как сыну,
но как незнакомцу.
Как бы то ни было,
у нас есть десять тысяч экю
купюрами
в руках моей дочери,
Амелии.
Я договорился с его матерью,
что вы,
дорогой Томаш Рибейру,
только вы один
передадите эту сумму Жорже.
Таков единственный способ
застраховать мальчика
от несчастной судьбы,
если он выживет...
...если он выживет.
Безразличие к мукам сочинительства,
безразличие к своему таланту
и неустанная работа
над произведениями,
продиктованная как нуждой,
так и его гением,
приговорили Камилу Каштелу Бранку
никогда не принимать даже
малейших наград от власть имущих,
хотя ему нередко предлагали занятость,
когда он ощущал,
что не может уже продолжать.
В этой стране
внебрачные сыны Судьбы...
что продают себя,
как только сдают экзамен
в начальную школу,
обречены на гибель
с безмятежностью мудрецов.
В былые дни бессмертие души
как вечная награда
примиряло с презренностью земного.
Насколько я могу судить,
они прельстили меня
ханжеским одобрением Родины,
этой дорогой величественной матери,
что не способна избавить
своего сына от трудностей,
но впоследствии
переместит его душу из Чистилища...
ежели это понадобится.
Отказ в помощи был обоснован
его неправедной жизнью с Анной Пласиду.
Чтобы уладить эти вопросы,
Камилу намеревался узаконить
свой союз.
В конечном итоге писатель
получил свой титул,
когда она все еще оставалась
его сожительницей.
Вот строки из указа, гласящие:
"Склоненный добродетелями
Камилу Каштелу Бранку
и желая публично выразить
мое королевское одобрение,
а также почтение,
в котором я признаю
его прославленные
литературные заслуги,
я изъявляю свою волю
в присвоении ему
титула виконта Коррейя Ботелью,
пока он жив".
Несколько дней спустя Парламент
постановил освободить Камилу
от уплаты взносов,
налогов и гербовых сборов,
сопровождавших присвоение
титула виконта,
пожалованного ему в благодарность
и в качестве национальной награды
за его изумительный талант
потрясающего писателя.
Около года спустя.
Мне бы хотелось, мой дорогой друг,
бросить свой взор в прошлое и увидеть,
что было четыре месяца назад,
поэтому я продолжаю работать,
пока не умру.
Никто на земле не смог причинить бы мне
больших страданий,
как лишь сама возможность писать
с огромными трудностями.
Камилу консультировался
у знаменитых офтальмологов.
Не найдя улучшений,
он обследовался у других -
в Карнашиде и Лиссабоне.
Его посещали врачи
и в Сан-Мигел-де-Сейде.
У меня нет мыслей
вновь отправиться в Лиссабон
и с безнадежностью
выслушивать специалистов,
если они знают не больше,
чем те, что в Порту.
Я предпочел бы избежать самоубийства,
однако уже в восемнадцать лет
я получил о нем предостережение,
даже не представляя тогда,
что слепота могла бы стать
вполне оправданным мотивом
для подобного конца.
Принеси мне коробку сигар.
Спустя пятнадцать лет
после увлечения Камилу
в 1871 году Анна Пласиду
опубликовала под псевдонимом роман,
озаглавленный "Наследие слёз".
Она открывала его
афоризмом Жорж Санд:
"Женщины воображают,
будто они ангелы,
получившие с небес силу
спасти всех донжуанов.
Однако, как и ангел из предания,
они не смогут их изменить,
а будут лишь прокляты вместе с ними".
"Мой дорогой Фрейташ Фортуна,
Обсуждается вопрос о моей пенсии.
Сейчас пять часов,
но я ничего не знаю".
Камилу уже просил их о своей пенсии.
Какие же они негодяи!
"Я прощаю правительство, так как это
может встревожить Жозе Лузиану,
а его мысли слишком далеко
от таких ничтожных вещей, как пенсии.
Будь я министром,
я вел бы себя точно так же.
Лиссабон, 28 мая, 1889.
Ваш Камилу Каштелу Бранку".
Интересно также
и письмо, которое он отправил
Томашу Рибейру:
"Если пенсия - это постыдно,
тогда просто забудьте об этом.
Как только я ослепну,
я сведу счеты с жизнью.
Я полагаю, в случае моей смерти
пенсия будет выплачиваться моей семье.
Анна Пласиду долго не проживет,
однако есть еще несчастный Жорже.
Болезнь пошатнула гордость.
Я больше не узнаю себя".
"Мой дорогой Фрейташ Фортуна!
Я начинаю ощущать
посмертную привязанность
к своему трупу.
Я так ничтожно себя ценил,
и так мало заботился
о своем здоровье,
что теперь мне кажется,
будто эта любовь есть награда,
производная от материи,
что переживет меня на несколько лет,
оставшись сохранной
в цепочке разложений.
Благодаря этой странной привязанности
важнейшее, что я хотел донести до тебя,
мой дорогой друг,
в письме или лично,
так это то, что я страстно желаю
быть погребенным в твоем склепе в Лапа.
Сомнений нет, что по ту сторону могилы
существует то самое "нечто",
что связывает нас с миром смертных.
В твоем склепе,
где беспредельным сном покоятся
твои дорогие родители,
ушедшие в расцвете лет,
способны если мы принять
как мертвецов
те два священных образа,
что возродились в отпрыске своем,
в той наивысшей точке его скорби,
с сыновним уваженьем
сдерживающего слезы,
что даже лет теченье
не заставит обернуться
в кристаллы ледяного безразличья.
Спустя долгое время
останки моего дорогого Фрейташа
смешаются с костями
его любящих родителей.
И если смерть могла бы выразить себя
отлично от немого ужаса иль жеста,
что разом сокрушает нас
и гравирует вечный шрам безмолвья
на наших остывающих губах,
тогда она могла бы показать нам
ту внушающую страх
и вместе с тем возвышенную тьму
мгновенья, когда ялик твой
спускается на дно в пучины единенья
с останками твоих отцов.
И я,
я буду там, на этой стороне,
немой свидетель
тех горьких слёз,
что узрел я на твоем лице,
выступающих прямиком из сердца,
исполненного светлой скорби.
Не знаю, золотая ли мечта
в том мрачном крае,
где покоятся твои родные,
во мне желание
быть погребенным с ними пробудило.
Мой дорогой Фрейташ,
ты по-братски принял
предложение моего тела,
и я смогу стать частью
твоей усопшей семьи.
Ты так хотел за жизнью гнаться -
вот был рефрен
твоей молитвы увлеченной.
Благодарю тебя...
Прощай навек.
Благодарю тебя...
Прощай".
Повсюду прах,
но всего хуже - мои глаза.
Туман сгущается
и наступает тьма.
Туман сгущается и наступает тьма.
И неужели не придет слуга со свечкой?
Остаток света медленно исходит.
И даже четырнадцать подсвечников
мне уже недостаточно
для того чтобы писать.
Пытаюсь понять, Господь,
можешь ли ты облегчить
это ужасное состояние.
Я признаю
свое малодушие,
поскольку не могу
добровольно уйти из жизни.
Камилу взывал к своему другу
доктору Рикарду Жорже,
будто утопающий.
Ситуация мучительно ухудшалась.
Он был охвачен
страшным беспокойством
и не мог долгое время
оставаться на одном месте.
В Бенфике приступ паники повторился.
Камилу незамедлительно написал
доктору Соузе Мартиншу:
"Я обращаюсь к Вам,
как обращался бы к Господу Богу,
если бы мое несчастье всецело
не разрушило мою веру.
Я проснулся полностью ослепшим.
Я не могу урвать у тьмы
хотя бы жалкую пародию на свет.
Я не могу дышать.
Спазм из желудка подкатывает
и сдавливает мне горло.
Я безнадежен.
Мучения рвут меня на части.
Приезжайте как можно скорее,
чтобы возродить во мне немного надежды
или придать сил покончить со всем.
Я диктую это письмо
в отчаянии и слезах.
У вас никогда не было пациента,
более достойного жалости".
Возможно, Камилу разглядел
в безумии Жорже
осколки потерянного
художественного призвания.
Он думал так,
пока тени крали у него свет,
а сердце его разрывалось изнутри.
Жорже проводил свое время
за рисованием.
У Камилу было несколько его набросков,
вставленных в рамы,
так что Жорже мог использовать их,
пока занимался.
Камилу лично вывесил их на стене,
вот здесь.
Уже будучи слепым,
отец написал для Жорже сонет
со следующей парой трехстиший:
"Теперь скитаешься и ты,
мой бедный сын,
в широком, тихом и глубоком море
без компаса, без севера, без маяка!
Ни удовольствия, ни сердца увлеченья
тебе жизнь не испортят.
Рыдаю я без исцеленья
о потерявшихся лучах.
Как счастлив ты, должно быть,
видеть солнце!"
В отчаянии Камилу,
прослышав, что в Авейру
оказался знаменитый офтальмолог,
только что вернувшийся из-за границы,
продиктовал Анне Пласиду письмо:
"Прославленный доктор
Эдмунду Магальяеш!
Я - мертвец с именем,
заработавший блестящую репутацию
в течение своей сорокалетней работы.
Меня зовут Камилу Каштелу Бранку,
и я потерял зрение.
Пару недель назад я мог еще видеть
на одном из кончиков своих пальцев
ярко-алый язычок пламени.
А затем суровая офтальмия
застила мои роговицы
кровавыми пятнами.
Кто-то прочел мне ваше имя в газете.
И я ощутил невероятную надежду
в своем сердце.
Можете ли вы спасти меня?
Если это возможно...
И если паралич не прикует меня
к креслу,
я бы хотел прийти к вам.
Я не могу этого сделать.
Но можете ли вы сказать,
чего мне ждать...
от этого прилива крови к моим глазам,
в которых до этого не было...
ни единого пятнышка.
Ни пятнышка?
Простите великодушно
столь прямое обращение
по низменным вопросам
от человека,
которого вы даже не знаете.
Сан-Мигел-де-Сейде,
Район Фамаликау...
Какое число?
21-е.
21 мая 1890 года.
Камилу Каштелу Бранку".
Камилу был в плачевном состоянии.
Доктор Эдмунду Магальяеш
почувствовал, что не сможет покинуть
своих пациентов в Авейру,
чтобы помочь удаленному больному,
который нуждался
в длительном лечении.
Однако Камилу настаивал
и через своего старого приятеля,
докторского соседа,
попробовал назначить дату визита.
Он преуспел в этом.
Экипаж ожидал доктора
на станции в Фамаликау.
До прибытия доктора
Камилу успел пообедать с Анной Пласиду
у своего сына Нуну.
Нуну жил с женщиной, Анной Розой,
своей возлюбленной и матерью его детей.
Во время обеда Нуну все ел и ел,
не обращая внимания
на обычные жалобы своего отца.
Второго сына, безумного Жорже,
с ними не было.
Он проживал в пансионате неподалеку.
После обеда
Камилу и Анна Пласиду приехали домой
и приняли доктора около часа дня.
Он незамедлительно осмотрел Камилу.
Некоторое время
они оставались в комнате,
и Камилу с нетерпением
ожидал свой диагноз.
Это мой сын, Жорже.
Он также носит мое имя - Камилу.
Камилу Жорже Каштелу Бранку.
Мой несчастный Жорже.
А это мой второй сын, Нуну,
с которым мы только что пообедали.
И у него тоже ваше имя?
Нет, просто Нуну.
Нуну Пласиду Каштелу Бранку.
А это?
А это наш старший сын.
Как его зовут?
Мануэл Аугушту Пласиду
Пинейру Алвеш.
Возможно, доктор желает...
Анна,
предложи сеньору доктору сигару.
Нет, благодарю.
Я не буду курить, виконтесса.
Мне и в самом деле уже пора.
Можно ли мне будет отправиться
на лечение в Авейру?
Вам следует прежде поехать в Жереш,
исходя из общего состояния
вашего здоровья.
А затем - да,
это вполне неплохая мысль.
Время. Я должен уезжать.
Анна, проводи доктора до ворот.
Сюда, сеньор доктор.
- До свиданья, виконт.
- До свиданья, сеньор доктор.
Он дышит! Он еще жив!
Нам лучше положить его.
- Сюда, на диван!
- Да-да!
"Я ставлю в известность
Ваше превосходительство,
что 1-го июня сего 1890-го года
в четверть четвертого пополудни
в своей резиденции
в Сан-Мигел-де-Сейде
виконт Коррейя Ботелью
пустил себе пулю в голову,
что привело его к смерти,
спустя один час сорок пять минут.
Я требую, чтобы дежурный полиции
приказал явиться свидетелям
сегодня, второго июня, в пять часов
в дом усопшего,
для того чтобы дать показания
и рассказать все что им известно
о причинах, послуживших его смерти.
Распоряжение прокурора".
Мой муж долгое время страдал от болей,
против которых была бессильна наука.
Будучи осмотренным ведущими
медиками страны,
не так давно он обратился к доктору
Эдмунду Магальяешу,
только что вернувшемуся из-за границы
и являющимся специалистом по зрению,
которое к тому времени
моему мужу полностью отказало.
31 мая, накануне случившегося,
мой муж объявил всем,
кто сейчас здесь находится,
что на следующий день он собирается
выслушать заключение доктора.
Вчера, около половины второго,
после того, как он был осмотрен,
Камилу спросил у доктора, сможет ли он
поехать вместе с ним в Авейру
для лечения.
Доктор ответил,
что Камилу сначала
нужно отправиться в Жереш
для общего медицинского обследования.
И только затем он сможет
заняться лечением его глаз в Авейру.
Мой муж, казалось,
смирился с таким заключением
и попросил меня проводить доктора,
что я и сделала.
На лестничной площадке,
спускаясь к саду,
я услышала выстрел.
Вместе с доктором
мы поспешили обратно.
Я обнаружила своего мужа
в кресле-качалке.
Его голова упала на грудь,
а из правого виска вытекала кровь.
Сеньора виконтесса,
вы видели оружие
или приспособление,
при помощи которого,
ваш муж свел счеты с жизнью?
Нет.
Но я слышала
о револьвере-"бульдоге",
что муж приобрел
и всегда носил с собою,
повторяя, что это "его спасение".
Панихида состоялась в Порту
4-го июня в половине десятого утра
в присутствии главы правительства,
начальника полиции
и других важных персон,
так же как и обычных граждан.
В газетах не упоминалось
о присутствии вдовы или детей.
Казалось, что мертвец унес
свою любящую семью в своем сердце.
Одна из местных газет написала:
"Камилу Бранку унес на своей груди
портреты своей жены
и двух сыновей, Нуну и Жорже,
своей внучки Флоры
и распятие,
подаренное знаменитому писателю
преподобным отцом Себастьяном Лейте
де Вашконселушем
которое он всегда носил на своей шее".
"И если бы меня столь не прельщал
покой надгробья,
то я бы возлюбил шум тех деревьев
с журчанием ручья,
в котором наблюдаю я опавшую листву,
скользящую по чистым водам.
И я бы возлюбил ту скромную
пресвитерию, что вот уже три сотни лет
сзывает в свои недра из грубого камня
эти трудолюбивые, невежественные,
но все еще мирные поколения
благословенных дикарей,
что беззаветно
служили своему Творцу.
Я возлюбил бы все в округе,
но всего больше я люблю...
...погибель".
"Сомнений нет,
что за могильным камнем
ждет "нечто", что со смертным миром
связывает нас".
Камилу Каштелу Бранку
"Ах, как же холодно мне здесь...
Как нестерпимо холодно!
О, плоть презренная...
Какую цену платишь ты,
чтоб обратиться в прах?"
 

////////////////////////////