Незнакомцы в парке (2026 год). Фразы и цитаты из фильма

Parque Lezama (2026)

Бывший общественный активист и человек, живущий по принципу «живи и дай жить другим», завязывают необычную дружбу на скамейке в парке

Все фразы и цитаты

Ах…
Ну и облегчение!
Как мудра природа,
что сделала такое обыденное дело,
как опорожнение кишечника,
столь приятным, ха.
Чуть не заставляет поверить,
что легенда о Боге может быть правдой.
Короче…
Ну, на чём мы остановились?
О чём это мы говорили?
Я как раз собирался рассказать вам
кое-что очень важное.
Так о чём мы говорили?
Мы не говорили.
Вы говорили. А я не говорил.
Ну и что, что я говорил?
Не знаю, я тоже не слушал.
Вы сами с собой и говорили, вот.
А почему вы меня не слушали?
Потому что вы врун.
Я вас больше не слушаю, понятно?
Уже два дня как не слушаю.
Не прикидывайтесь, что читаете,
вы же ни хрена не видите.
Посмотрите, какой парк огромный, а.
И всего полно.
— Детишки, ремесленники, продавцы…
— Хорошо.
Почему бы вам не пойти
и не докопаться до них?
Нет, я на вас больше не реагирую, понятно?
Можете вон тому дереву рассказывать.
(пауза)
Это фонарный столб.
Весь день врёте.
Сплошные байки, сплошное враньё.
И так без остановки.
Я требую, чтобы вы обосновали
это обвинение, сеньор.
Хорошо.
Например,
вы офицер
Освободительной армии Руанды или нет?
Конечно, нет.
И вас зовут не Мобуту. Честно, а?
Ну очевидно же, нет.
Ну вот, видите, вы мне соврали?
Я не врал.
Это секретная личность.
И что вы этим хотите сказать?
Что на моей работе
нужно иметь секретную личность.
Больше я не могу разглашать, сеньор.
Что? Хотите сказать, что вы шпион?
Я вам только говорю,
что меня зовут Мобуту,
из Освободительной армии Руанды.
Ну и дрянную же личность вам подобрали, а.
Думаете, я им не сказал?
Я сказал.
Какой из 86-летнего поляка
Мобуту из Руанды?
«Ну… не повезло, дорогой,
достался тебе Мобуту!
Что поделать? Такие дела».
Ну, в общем, на это и живу.
И прошу вас больше не
задавать мне вопросов.
Ладно, но я одно скажу, ладно?
Как это они выбрали старика
для этого? Потому что…
Вам объяснили?
Мне тоже нет.
Где-то с год назад,
стою я в очереди в банке,
подходит ко мне какой-то тип
и прямо там спрашивает,
не хочу ли я стать секретным агентом.
Да ну!
Но в этом есть свой прикол, а?
Они, наверное, думают:
«Он старый. Никто не
обращает на него внимания.
Может передвигаться как призрак
и собирать информацию».
Ну, это правда.
Но вот с секретной личностью
они облажались.
— Ну да…
— И пожалуйста…
не допрашивайте меня больше.
Серьёзно, я не уполномочен.
Мне ещё дали кодовое имя.
Авель.
Авель?
Авель Гольдфарб.
А настоящее имя какое?
Самуэль Гольдфарб.
— Ну надо же, фамилию ту же оставили.
— Не говорите. Дебилы.
Но что поделать, жить-то надо.
Да. Ну, я всегда так и говорю, да.
И скажите мне одну вещь.
Вы хоть какую-нибудь информацию
для них добыли? Ну не знаю…
Если я целыми днями сижу
с типом, который смотрит на фонарь
и говорит, что это дерево,
чего я добуду?
Вы смеётесь надо мной? Ничего я не добываю.
Мне надо разузнать
насчёт медстраховки для шпионов.
Потому что мне сказали…
— Твою ж мать!
— Что?
Твою ж мать! Опять он мне мозги пудрит.
Я ж поклялся, что не дам себя обдурить,
а вы приходите и обдуриваете.
— «Авель Гольдфарб меня зовут», — говорит.
— Ага.
Медстраховка для шпионов…
Ну посмотрите на него. Сделайте одолжение.
Ну скажите, разве не хороша история?
Хорошая история. Длинная, запутанная…
Да какая хорошая, чёрт возьми!
Разговор окончен.
Меня больше не проведёшь.
Убирайтесь отсюда.
— Это почему?
— Это моё место, я первый пришёл.
— Ваше место?
— Да.
А почему ваше?
Ну-ка, покажите купчую,
посмотрим, ваше ли оно.
Хотите купчую? Смотрите, вот она.
— Вы по рукам гадать умеете?
— Ну пожалуйста…
Почитайте-ка, потому что эти руки
были золотыми, понятно?
Три года
я это место обживал, сеньор.
Спокойное, тихое местечко.
А несколько недель назад
приходите вы и выносите мне мозг. Хватит.
Досчитаю до трёх, чтобы вы ушли.
А не то врежу.
Думаю, это требует краткого обсуждения.
Звенит гонг!
— Сеньор…
— Бойцы выходят на ринг!
Кто же мне врежет,
если вы меня даже не видите, hombre?
Ваше поведение постыдно.
Я вам такую рожу постыдную сделаю, что…
Сеньор, при всём уважении,
у вас удручающая личность
и ужасное поведение.
Сейчас как дам!
Сеньор. Не двигайтесь!
Не двигайтесь, вдруг вы что-то сломали.
Я никогда не падал.
Ну, если только из-за
этого, не переживайте.
Я каждое утро падаю.
Просыпаюсь, пью кофе и падаю.
Круговорот жизни в природе, да?
В два года встаёшь на ноги, идёшь,
и не успеешь глазом моргнуть,
как тебе стукнет 86, и ты снова падаешь.
Можете поднять голову? А ну-ка?
Вот так. Это хороший знак. Отлично.
Теперь осмотрим область таза.
Ну-ка. Вот так. Здесь.
Если вам нравится этот массаж,
сообщаю, что я свободен, а.
Да уберите руку, чёрт возьми!
Не беспокойтесь.
Даже если бы сломали, ничего страшного.
У меня бедро как чайная чашка.
Два раза ломал в прошлом году.
А ещё я какое-то время был мёртв.
Шесть минут!
— Надо же, как мало!
— Мне делали шунтирование, и бац!
Пришлось заводить меня электричеством,
как автомобиль.
Можете пошевелить руками?
Ну-ка, если можно.
Отлично!
Всё в порядке.
А теперь полежите тут пять минут
и отдохните.
Лучшее средство для
расслабления — анекдоты.
Вердагер — лучший. Помните его, да?
Вы опять мне мозги пудрите, да?
— Где?
— Да где!
Этой историей, что умер.
— Как это умер?
— Да нет, ерунда.
— Чистая правда.
— Чистая правда? Ну и правда.
Давайте, я помогу.
Нет! Я сам!
Ну, давайте, вставайте. Давайте. Сюда.
Вот так. Хорошо, что можете сами.
— Вы куда?
— Подальше от вас.
Вы меня уже достали своей ложью.
Это не ложь.
Это…
приукрашивания.
Иногда правда мне маловата,
жмёт под мышками.
Тогда я тут немного отпущу,
там добавлю,
пока не получится — бац!
Правда? Да бросьте.
Тройное шунтирование в прошлом году —
вот правда.
Пенсия, которую платят седьмого числа,
а кончается она восьмого — вот правда.
Ходить в булочную
за вчерашним хлебом —
это правда.
Говорю, что это для голубей.
Вон, посмотрите на голубей.
И шесть минут быть мёртвым — это правда.
И с тех пор
у меня новая политика.
Приукрашивания!
Сегодня утром я сказал зеленщику,
что я последний из племени комечингонов.
Он слушает меня,
а я начинаю вспоминать
старые времена в Ла-Пампе,
набеги индейцев…
Мой дед, сражающийся
против генерала Рока.
И мне это нравится!
Если я был одним-единственным человеком
восемьдесят шесть лет,
почему я не могу быть сотней
в следующие пять?
Скажите-ка мне.
Насчёт булочной,
во сколько надо приходить, чтобы…?
Да при чём тут булочная?
— Вы не поняли идею, которую я до вас
доношу. — Нет, идею я понимаю прекрасно.
Единственная идея здесь — это то,
что вы безумны, как мартовский заяц.
Да какой там винтик,
у вас целой железной
скобяной лавки не хватает.
Ах, какая же у меня удача!
— Эксперт по психическому здоровью.
— Да, сеньор.
Надо познакомить вас с
моей дочерью, Кларитой.
Тоже эксперт.
Хочет запихнуть меня в дом для идиотов.
— Посмотрите, что пишет эта девчонка.
— Что? Ну-ка.
«Утрата чувства реальности».
— Ну, допустим.
— Ага.
«Нуждается в присмотре».
Вот, это письмо она отправила
моему терапевту, доктору Энгельсу.
Проблема в том, что у меня нет терапевта,
а доктор Энгельс — это я.
Я дал ей адрес булочной,
а она думает, что это лечебница.
И это она хочет упечь меня.
Вы обвиняете меня в безумии,
а каково у вас самих дома?
Сколько вам ещё осталось жить?
Пять минут, пять месяцев, пять лет?
И вы собираетесь провести их вот так,
сидя и глазея?
А иногда, чтобы почувствовать эмоции,
падать на землю?
Нет, сеньор.
Надо встряхнуть всё! Надо заставить
события происходить!
Постойте, постойте!
Вы собираетесь меня учить,
как мне жить?
— Что?
— У меня есть работа.
На пенсии!
Я из числа трудящихся.
Нет.
Вы разговариваете с Антонио Кардосо,
помощником управляющего дома Сан-Хуан, 158.
Будет 52 года в июле.
Единственное, что пробыло там дольше
меня, — это котёл весом 853 килограмма.
И кто единственный умеет с ним обращаться?
Ваш покорный слуга.
«Встряхнуть всё», говорит он.
Господи боже. Смотрите.
Я ничего не встряхиваю.
Уже 20 лет назад
я должен был выйти на пенсию.
— Ну и?
— Но я не…
Я продолжаю работать.
Ну, хорошо, ладно…
Вот уже два года,
как мне не повышали зарплату.
Зато чаевые отличные.
Да, а теперь,
я перешёл в ночную смену,
и меня никто не видит.
За день через нас прошла куча консьержей.
И как приходили, так их и выгоняли.
А я нет, я всё ещё там.
Я старый и мудрый человек-невидимка.
Нет, вы мертвец,
призрак.
Два года без прибавки.
— Как вы позволяете
себя так грабить,
hombre? — Нет, сеньор,
меня никто не грабит.
Ни там, ни где-либо ещё,
потому что я под защитой, знайте это.
Да.
Вы не видели парня,
который заходит за мной по вечерам?
— Этого…?
— Родриго его зовут. Неважно. Смотрите.
Я даю ему тысячу песо каждый день,
и он провожает меня до дома.
Меня никто не грабит. Он меня защищает.
От кого?
Ну, в основном, от него самого.
Но и от улицы тоже, правда?
Вы первый трусливый призрак,
которого я встречаю.
Кто бы говорил. Мобуту.
Ну сделайте одолжение!
Этого мне только не хватало.
Меня люди до сих пор видят.
— Я делаю так, чтобы меня видели.
— Ну пожалуйста.
Слушайте, когда меня увозили в больницу,
меня ещё даже не успели до конца
загрузить в скорую,
а уже шестеро соседей из моего дома
позвонили в администрацию
спросить, не сдаётся ли моя квартира.
Но я вернулся.
И знаете, что я теперь делаю?
Каждый день в пять утра
я звоню в домофоны всем шестерым и ору:
«Подъём, стервятники!
4Б не сдаётся и не продаётся!»
Пою им «Интернационал»
и посылаю их к чёртовой матери.
Ну и старый псих.
— Что?
— Вы думаете, они вас видят.
— Не видят.
— Нет?
Может, они вас и слышат, это да.
Но не видят.
Потому что мы оба призраки.
Они и видеть-то не хотят
вашу старую физиономию, а?
Ну, мою тоже.
Но я им помогаю.
Вы предатель нашего цеха.
Из-за таких, как вы,
старость в таком загоне, понимаете?
Послушайте.
— Я вам одну вещь скажу…
— Кардосо!
— Да?
— Кардосо!
— Слушаю.
— Кардосо!
Антонио Кардосо, я здесь. Кто это?
Менендес Робертс.
Гонсало Менендес
Робертс, 12Н. Как поживаете?
Да, сеньор Менендес Робертс.
Я вас уже несколько дней ищу.
Ах, вот как, нет…
Рауль сказал, что вы где-то здесь.
Ну и сукин сын.
Да-да, я всегда здесь, да.
Вы ещё немного побудете? Я
пробегусь кружок, и поговорим, ладно?
Да, конечно, разумеется.
— Не уходите!
— Нет, как же я уйду?
Нет, как раз наоборот, смотрите,
я планировал вам позвонить, потому что мне…
Чёрт, чёрт, он меня нашёл.
Кто это?
Я от него убегал, а он меня нашёл.
Чёрт, ну как так можно?
— Да кто это вообще?
— Сеньор Менендес Робертс, из 12Н.
Председатель товарищества
собственников жилья.
Из новых, которые въехали,
когда сделали «лофты».
Какие «лофты»?
Да так, стены кое-где поскидывали,
теперь называют «лофтами».
Понимаете, вы ничего не знаете, старик?
Дом набился этими типами и…
ну, не знаю,
хотят реорганизовать какую-то хрень,
и меня хотят вызвать на разговор наедине.
Ах, вот оно что, теперь я всё понял.
Нет. Понимаете, в чём дело? Смотрите…
Дело в том, что в доме
пошёл слушок,
что я, типа, плохо вижу.
Плохо видите?
Рядом с вами
Андреа Бочелли — это плохо видит.
Я знаю дом как свои пять пальцев.
Представьте, 52 года в июле будет.
Да, но на прошлой неделе
я врезался в дверь лифта.
И как раз меня увидела
сеньорa Карраседо из 2А.
И я, не знаю, отвлёкся.
Ну, и дверь, ну, не знаю, в
общем. Короче, я в неё влетел.
И вижу эту женщину,
стоит там, смотрит на меня.
Не знаю. Ну, я хотел исправить ситуацию.
И лучшее, что мне пришло в голову, —
это врезаться в неё снова.
Так, как будто нарочно.
Как будто у меня такой план есть —
ходить и врезаться
в дверь лифта.
Хуже всего, что…
пока я это делал,
я понимал, что это полная глупость.
Но не мог остановиться.
Продолжал врезаться в дверь
как последний дурак.
И я такой говорю ей:
«Сейчас я отрегулирую эту дверь,
сеньора Карраседо.
Она сама открывается. Это опасно».
Она в ужасе убежала, да?
Не прошло и двух дней,
как Менендес Робертс
хочет поговорить со мной наедине, да?
В боксе у меня то же самое было, а!
Я в углу ринга
и начинаю нервничать.
Нервничаю, потому что…
У вас катаракта на обоих глазах.
— Да.
— Да.
И оперировались?
Нет, нет, пока нет.
Вдобавок, года четыре или пять назад,
у меня пропали края.
Периферическое зрение пропало,
сказал доктор.
Вот так вот.
В один момент, бац.
Всё, периферии нет.
Хожу, как через соломинку смотрю, вот.
И вдобавок, одним утром
просыпаюсь — точка в центре.
О, точка!
Да, как луна.
Точно как луна.
И начинает расти, да?
И как раз посередине этой соломинки.
Да, и вот остаёшься без периферии.
Луна посередине соломинки,
и кольцо вокруг неё,
через которое люди входят и выходят.
И что тут поделаешь?
А вы видите в цвете или чёрно-белом?
В голубом.
Ну, как голубые тени, понимаете?
Вот незадача-то,
что сны до сих пор цветные сню, а!
Там-то да, вижу.
Там всё чётко и ясно вижу,
как в молодости.
А потом просыпаюсь и, ну…
реальная жизнь
кажется сном, да?
Вот именно, так и есть.
Со мной то же самое, точь-в-точь.
Кардосо, мы с вами на одной волне.
Потому что у нас обоих есть зрение.
На кой нам глаза,
если у нас есть зрение?
Да-да-да.
Смотрите. Каким бы вы ни были трусом
и подонком,
между нами есть связь.
Наша встреча с этим Менендесом Робертсом
пройдёт отлично.
Я в этом убеждён.
В смысле, «наша встреча»?
Да, я решил взять на себя
дело Менендеса Робертса.
Вы ни о чём не беспокойтесь.
Эксплуататоры, владельцы земли,
капиталистические свиньи —
моё любимое блюдо.
Я их ем сырыми.
— Да-да-да.
— Нет-нет-нет.
Я вас ни о чём не просил, поэтому прошу…
Не благодарите меня, Кардосо.
Благодарите Маркса,
Ленина, Горького, Ольгина.
Не надо заполнять парк людьми,
которых я не знаю,
нас и так уже много.
Я заполняю его не людьми,
я заполняю его идеями.
Люди стареют,
но идеи
всё ещё молоды, здоровы и прекрасны.
Идеи лучше,
чем люди, которые их породили.
И борьба неостановима,
как орбита звёзд.
И этого Менендеса Робертса
мы размажем ещё до ужина.
Пусть только подойдёт, свинья!
Сукин сын!
Где он?
— Вы закончили молоть чушь?
— Что?
Я скажу вам, что будет.
Вы будете сидеть и помалкивать,
потому что иначе
я дам Родриго десять тысяч песо,
чтобы он заткнул вам рот кулаками.
Вы понимаете, что я говорю?
— Я прекрасно знаю, что мне нужно сказать.
— Что?
Мне нужно продержаться до Рождества.
Ради чаевых, понимаете?
— До Рождества. А потом, какая разница…?
— Какое Рождество?
Нет, никаких подачек.
Этот тип
не имеет никакого права увольнять вас,
пока вы не достигли
соответствующего возраста, сеньор.
Ну, так мне уже 85 лет.
А когда я разберусь с ним,
я возьмусь
за этого преступника, Родриго,
и мы вместе преподадим ему урок.
Зачем?
Зачем, Господи?
Я прошу у тебя помощи,
а ты посылаешь мне старого слепого,
глухого, левшу и придурка.
— Господи, за что ты мне это делаешь?
— Да какой Господь?
К кому вы обращаетесь? Ой!
С вами хлопот будет больше,
чем я думал.
О, чёрт, вон он идёт!
Прошу вас, ни слова. Я вам
ничего плохого не сделал…
Молчите, Кардосо.
Хотя, кажется, это не он.
Нет, точно.
Это девушка. Симпатичная девушка.
Откуда вы знаете?
По сиянию.
Когда я ещё мог видеть,
у всех красивых девушек
было такое сияние.
Теперь я вижу только это сияние.
Да, точно, очень красивая девушка.
Да, может быть, может быть.
Да, но всё же, смотрите,
он сейчас придёт с минуты на минуту.
Так что сделайте одолжение. Свалите.
— Что?
— А почему бы вам не сделать вот что?
Почему бы вам не пойти к зеленщику,
не рассказать ему, что вы индеец-команч,
и все эти истории…?
Ладно.
Вы разбираетесь с Менендесом Робертсом.
Я вам разрешаю.
Большое спасибо, чёрт возьми.
Но сначала вам надо успокоиться.
Так вы уйдёте, и я успокоюсь. Мгновенно.
В таком состоянии, как сейчас,
этот землевладелец
вас трактором переедет.
Понимаете? Давайте, давайте.
Посидим немного на травке.
— На травке?
— Да.
— Вы меня за бомжа держите?
— Нет, нет, успокойтесь.
Давайте. Садитесь, отлично. Вот так.
Хорошо, вот мы и сели. Вот так.
— Отлично.
— Боже.
Вот так.
— Что вы меня заставляете делать.
— Смотрите.
С этим вы станете шёлковым.
Это косячок, видите?
Косячок, чтобы расслабиться.
Мне даёт его один друг-врач
для облегчения глаукомы.
Он проводит это по страховке,
и все довольны.
Расширяет капилляры, снижает давление.
Простите, вы сказали, что это?
Это? Это ключ к счастью.
С этим засмеёшься даже над новостями.
И даже собственные дети
покажутся вам хорошими людьми.
Вдобавок, наркоман.
Господи, не знаю, что я тебе сделал,
но тысячу раз прошу прощения, Господи.
Тысячу прощений. Ну как же так? Чёрт.
Одна затяжка, и Менендес
Робертс будет проще пареной репы.
Уберите эту гадость.
Этот яд, старый развратник.
Кажется, тот парень идёт, а?
Да-да-да.
Давайте. Попробуйте, попробуйте.
Нужно задерживать дым внутри
как можно дольше.
Так эффект лучше, понимаете?
Всё равно дрянь редкостная.
Дайте ей ещё один шанс.
Это дело вкуса, к нему привыкаешь.
— Вы так думаете?
— Конечно.
Пользуйтесь. За счёт соцстраха.
Эта девушка
только что повысилась с «симпатичной
девушки» до «богини из преисподней».
Она превращается в Ану Гримберг.
Ана Гримберг была отделочницей.
Пришивала этикетки и пёрышки
на шляпы фабрики Шиффман в Чакарите.
— Нет.
— Ну-ка.
Нет, не она.
— Это Нормита Ривера.
— А.
Скромница, Анита.
Сидела в дверях своего дома
целыми вечерами.
С личиком красивым-красивым,
словно художник написал.
Нормита была моей третьей женой.
— Лучшая, что у меня была, а!
— Да ну?
Нормита подарила мне
моего первого сына, Хуана Карлоса.
А Хуан Карлос — моего первого внука,
Марио.
А Марио — мои первые вставные зубы.
Я проходил мимо этого подъезда миллион раз.
Не мог даже «привет» сказать.
У неё пальчики были странной формы,
от шитья.
Она сидела на скамеечке
и прятала руки вот так,
потому что стеснялась их, бедняжка.
У меня восемь внуков, все с дипломами.
Вот так, а!
Марио — дантист.
Видите эту улыбку?
Вставил себе зубы, улыбнулся —
и всё, прощай, Нормита.
Она работала,
чтобы муж учился на юриста,
чтобы стать кем-то.
Тип получает диплом
и понимает, что он — юрист,
рядом с какой-то
русской, малорослой,
которая говорит на идиш
и пришивает пёрышки.
И бросает её ради стройной богачки,
с которой познакомился в университете.
Четыре месяца спустя
Ана сунула голову в духовку.
Как же плакала Нормита, когда я уходил.
А я уходил улыбаясь
со своими новыми зубами.
Мне тогда было уже под 60, да?
Но каждый раз, когда я её вспоминаю,
она свежа, как в первый раз.
За месяц до того, как
она покончила с собой,
я встречаю её
в народной библиотеке Вилья-Креспо.
Я читал «Макбета», помню.
Поднимаю глаза, а там Ана.
Она меня не видит,
потому что уткнулась
в учебник языка.
Учила испанский, бедняжка.
Поднимает глаза, узнаёт меня и улыбается.
И у меня сердце чуть не разорвалось.
Я не мог, я слова вымолвить не мог.
Я просто остолбенел.
А она прячет свои ручки
под стол
и снова утыкается в книгу.
А чуть погодя уходит…
а я так и не заговорил с ней.
Чтоб этим зубам моим и характеру моему
пусто было, чёрт!
Не заговорил, не заговорил.
Да что вы туда подмешали?
Разве эта хрень не должна была смешить, а?
Нет, хватит, хватит, хватит.
Как я ненавижу эту ностальгию.
Смотрите. Это худшая болезнь.
Ностальгия
убивает стариков больше, чем инфаркты.
Когда вы последний раз
занимались любовью?
Ой! Опять ностальгия!
Мамочка родная.
В последний раз я занимался любовью
это было 10 июля ты…
2009 года.
А ваша жена была жива?
По её мнению…
Да нет.
Ладно, я понял, что вы хотели спросить.
Но с Эстер
никогда нельзя было быть уверенным.
Она была хорошая женщина, отличная женщина.
В чём же она была виновата,
что я всегда любил
Ану Гримберг?
Стоит уточнить, потому что…
в последний-то раз
я изменял.
Вот чёрт!
Я всем им изменял.
С Маргаритой, мне было 76 лет,
и у меня ещё стояло.
Кардосо, вы меня удивляете.
Наконец-то проблеск смелости.
Да какая там смелость? Проклятье одно.
Я же себе говорил:
«Нет, Антонио, не делай этого».
А я шёл и делал, чёрт бы меня побрал.
Нет, очень хорошо.
Вы рискнули. Захотели и сделали.
А я хотел, но так и не рискнул.
Я вам завидую, смотрите.
Вы всегда были тем,
кем я стал совсем недавно.
Старым ловеласом.
Нет, романтиком.
Человеком с надеждой.
Послушайте меня.
Я был мёртв и знаю толк в этом.
Важен не секс,
важны романтика, приключение.
Всё в голове.
Тело временно,
оно просто прилагается.
— Понимаете, Кардосо?
— Да.
Потому что сейчас я признаюсь вам:
я влюблён в эту девушку.
Вот.
И, честно говоря, я тоже, а!
Надеюсь, Роберто не приревнует.
Кто такой Роберто?
Мой партнёр.
Что? Вы шутите?
Нет, вы шутите.
— Ой, как я попался.
— Попались. Не говорите…
— Скажите, что не попались.
— Как дурак попался, клянусь.
— Как я попался.
— Ну скажи, что не попался. Попался.
— Как идиот попался. Конечно, попался.
— Вставайте, дорогой.
— Вот так. Так, отлично.
— Как здорово вышло.
Вставайте.
Держитесь. Крепче. Вот так, отлично.
— Вот так.
— Ой, чёрт.
— Что? Что случилось?
— Я обделался.
Да ну! Э…
Как я вас разыграл!
— Это вы меня разыграли?
— Как я хорош!
А вы думали,
вы один тут умеете шутить?
— Ладно, хорошо.
— Погодите.
Послушайте. Вот что я придумал.
Послушайте.
? Раз уж я такой, ?
? что же мне делать? ?
? Родился красивым
и созданным для любви. ?
— Помогите мне. На два голоса.
— Да.
— Давайте, давайте.
— Да.
Помогите.
? Раз уж я такой, ?
? что же мне делать? ?
? С женщинами я не могу сдержаться. ?
? Зан, зан. ?
Ах, как мило.
Большое спасибо.
Большое спасибо.
Кажется, эту девчонку мы покорили, а?
Ну ясное дело, с такими жеребцами,
как мы, чего ж ещё?
Скажите, а не осталось у вас
ещё одного такого косячка, как вы давали?
Нет-нет-нет. Сейчас мы лучше
комедийную сценку разыграем.
И вот этим мы её добьём окончательно.
Да, потом сценку. Сначала я спою танго.
«Раз уж я такой»,
Ботта, Ломуто и Перроти.
? Раз уж я такой… ?
Нет, уже. Уже спели.
— Очень красивое танго.
— Ваше исполнение было превосходным.
Но сейчас мы сыграем
комедийную сценку.
Что бы я вам ни сказал,
вы отвечаете мне: «Я не Раппапорт».
Понимаете?
Представьте, что мы только что встретились.
«Я не Раппапорт!».
Нет, ещё не надо.
Сейчас я говорю: «Привет, Раппапорт!».
Теперь.
«Я не Раппапорт».
«Но, Раппапорт, что с тобой случилось?
Раньше ты был высокий и толстый.
А теперь низенький и худенький».
«Я не Раппапорт!».
«Раньше ты был молодой, с бородой.
А теперь старый и безволосый».
«Я не Раппапорт».
«Раньше ты одевался лучше всех,
а теперь на тебе всё старое и грязное».
«Я не Раппапорт».
«И вдобавок ты имя сменил».
Я…
Точно! «И вдобавок ты имя сменил».
Ну и сукин же сын!
«И вдобавок ты имя сменил».
Кардосо! Кардосо!
— Я здесь, с вами.
— Чёрт, вон он идёт.
Нет, лучше я приведу себя в порядок.
Давайте, вы со мной.
Не волнуйтесь.
Мы с ним разберёмся.
Нет, никаких «мы».
Вы останетесь вон там
и не скажете ни слова.
Обещаете, что если я
буду нужен, вы позовёте?
Да, клянусь самым святым.
Смотрите, я в полной боевой готовности.
Ой, мамочки. Сделайте одолжение.
— Оставайтесь здесь, сидите.
— Да.
— И помните про Родриго, а!
— Да.
— И смотрите в другую сторону, если хотите.
— Ладно, ладно.
Кардосо!
Как поживаете?
Ну… существую понемногу.
Нас официально не представляли.
Гонсало Менендес Робертс. Как поживаете?
— Антонио Кардосо, очень приятно.
— Как дела?
Извините за спешку.
Если я не побегаю полтора часа,
потом не успеваю, и весь график летит.
Быть бессмертным
отнимает кучу времени.
Как в парке красиво, а.
Без толп народу, без всех этих ларьков.
М-да.
Хорошо бы здесь провести занятие.
Я читаю лекции по коммуникациям
в Университете Католике.
Коммуникации?
Да. Любого рода.
Публичная, межличностная, внутриличностная.
Всё то, что можно назвать…
Трепотнёй.
— Более-менее, да.
— Более-менее.
— Я запомню это, а.
— Да.
Ну. Уже…
вы, наверное, заметили,
что мы тут треплемся довольно много, да?
Да.
Не поверите,
но я недавно узнал,
что вы работаете в нашем доме.
Я не знал.
Ну, я внизу, в котельной.
— Ни с кем не общаюсь, а!
— Ясно.
— Это отлично, превосходно.
— Да.
— Я к тому… Идёмте.
— Да.
Дело в том, что я не
занимался вашей ситуацией
потому что, честно говоря,
не знал о вашем существовании.
— Ну я внизу, в котельной.
— Понятно.
— Ни с кем не общаюсь, да?
— Понятно.
— Ясно.
— Да.
Ну давайте, не останавливайтесь,
у вас хорошо шло. Говорите.
Да нет…
Как вы знаете, у нас
сменилась администрация.
— Да.
— И я, как председатель товарищества…
Эм…
Не я, вообще-то, все,
весь дом,
мы руководствуемся советами
новой администрации.
Они посоветовали
дать мне пинка под зад.
Нет-нет. Э… нет, нет.
Нет, э… я бы так не сказал.
— Поймите правильно.
— А как бы вы сказали?
Они советуют нам,
что ваше пребывание в штате
перестало быть преимуществом.
Я бы по-прежнему сказал «пинок под зад».
Нет…
Имейте в виду, мы могли бы отправить вас
на пенсию принудительно,
по возрасту.
Но в доме
вас очень любят.
И было принято решение
дать вам выходное пособие за два месяца.
Что тоже неплохо.
Представьте, через два месяца
вы, может, и не вспомните о нас.
Кардосо.
А?
Эм…
Какой же я дурак. Эм…
Простите. Я идиот, извините.
Тысяча извинений.
Я ненавижу играть эту роль, Антонио.
Надо заметить, неплохо у вас получается, а.
Антонио.
Так будет лучше для всех, а?
Больше… никто не будет
от вас ничего требовать,
никто не будет на вас жаловаться.
Вам не придётся делать работу,
которая, согласитесь, уже не по возрасту.
Мы не товарищество злодеев
и не бессердечные люди.
Здесь злодей —
время.
Время — вот истинный враг.
Посмотрите на меня.
Бегаю как мальчишка. Кого я обманываю?
— Знаете что? Смотрите.
— Да.
— Дело в том, что я вам нужен, а!
— Ага.
— Скоро зима.
— Да.
А этот котёл был установлен в 68-м году.
— Э! 68-го?
— Ну, да.
Уверяю вас, нет на Земле человека,
который знал бы повадки этой стервы
так, как ваш покорный слуга, а!
Я вам гарантирую. Да, гарантирую.
Да-да-да.
— Дайте мне дотянуть до
Рождества, пожалуйста. — Что?
Это единственное, о чём я прошу, а!
До Рождества.
Ради чаевых, понимаете?
Там хорошие деньги, а тут, ну…
Что скажете?
Вы даёте мне срок до Рождества,
а я обучу нового парня.
Да. Дело в том, что котёл
мы тоже собираемся менять.
Да.
Закупаем компьютеризированный, который…
потрясающий.
Он с «умным домом», интеллектуальный.
Управляется через приложение.
С телефона.
Через интернет. С компьютера.
Это как магия. Ничего делать не надо.
Всё само поддерживается.
Приедет группа инженеров,
они проведут капитальную замену.
Трубы, электропроводка, вход.
Всё полностью.
А, ну хорошо.
Тогда я вам точно понадоблюсь.
У меня за плечами 40 лет ремонта здесь.
— Да.
— Нет, посмотрите на меня.
Я знаю, что за каждым кусочком
штукатурки в этом доме.
— Уверяю вас.
— Да, конечно.
Честное слово.
Чтобы вы были спокойны.
Сейчас, минуточку.
Нет, уже всё.
— Всё?
— Даже не волнуйтесь.
Комнату в подвале.
Вы позволите мне там жить
как раньше, а я, ну…
Нет, я буду работать у
вас прорабом бесплатно.
Вот именно, бесплатно. Ни песо не возьму.
Избавил вас от лишней головной боли.
Да. Дело в том,
что комнату в подвале
мы переоборудуем
в зимний сад.
Там тоже, э…
полная переделка всего.
Понимаете?
Забудьте.
Нет. Да, нет. Я отказываюсь
от своего предложения.
— Забудьте.
— Кардосо, послушайте.
Нет. Мне нечего слушать.
Надо было сразу сказать,
что я живу в зимнем саду.
Сдавал бы его для мероприятий, смотрите.
Кардосо, у меня есть связи
в Министерстве социальной защиты.
Я могу выбить для вас место
в… в городской гостинице.
Спасибо.
Я ищу зимний сад.
— Кардосо, знаете, в чём проблема?
— Да, знаю.
Проблема в том, что вы —
злодей в этом фильме,
но хотите выглядеть героем.
Вы правы, вы правы. Да. Я…
Я идиот. Нет-нет.
Я всё очень плохо преподнёс. Прошу…
— У меня душа разрывается.
Приношу извинения. — Да не волнуйтесь.
Через два месяца и не вспомните обо мне, а!
Знаете, что мы сделаем?
Нет. Вот что я сделаю…
Я выбью вам выходное пособие
за четыре месяца. Как вам?
Если в товариществе не согласятся,
пусть идут лесом.
Я вам это устрою.
— Что скажете?
— Четыре месяца лучше, чем два, да?
Отлично!
Ну, хорошо. Постойте.
Значит, договорились?
Кардосо.
Неприемлемо!
Ваше предложение нам кажется позорным.
Послушайте меня, Менендес Робертс.
С искренним любопытством спрашиваю.
Как же вы
умудрились ввязаться во всю эту передрягу?
Я не вмешивался раньше,
потому что не мог удержаться от зрелища,
как вы роете себе яму.
Это было впечатляюще. Прямо фильм ужасов.
Помаленьку, помаленьку,
человек сам себе могилу роет.
Это произвело на меня
впечатление, уверяю вас.
— Доктор Иван Рифкин, очень приятно.
— Как дела?
Из бюро «Вейсман,
Рифкин и Рокатальята».
Наше бюро
представляет сеньора Кардосо.
Ну, вообще-то мы представляем
профсоюз консьержей и управляющих.
— Ага.
— Мы — СЕАКАБО.
Секретариат по Борьбе с Произволом,
Подлостью и Олигополией.
— СЕАКАБО.
— Да.
Вы его знаете?
Честно говоря, нет,
никогда не слышал о таком.
Что ж, привыкайте,
потому что отныне
вы будете о нём много слышать.
Убирайтесь!
Сеньор Кардосо просит нас уйти.
Но не всё так просто,
потому что мы действуем по долгу службы.
Он даст мне четыре месяца выходного
пособия. Я уже договорился с сеньором.
Да, я слышал.
Премилая шутка.
Доктор Рифкин.
Я вас слушаю.
Не знаю, понимаю ли я, что происходит.
Нет, я не понимаю.
Всем поначалу трудно.
— Я просвещу вас.
— Говорите.
Ситуация проста,
но я упрощу её ещё больше для вас.
Мы не принимаем ни четыре месяца,
ни пять, ни шесть.
А что мы принимаем,
так это то, что сеньор Кардосо
будет нанят консультантом
на весь период
реконструкции здания,
что, на глазок,
займёт, скажем, года два.
Нет-нет-нет,
архитектор сказал, шесть месяцев.
Хорошо, тогда скажем, три года.
По истечении этого срока
мы возобновим переговоры.
Понятия не имею, кто этот тип.
Это правда.
Сеньор Кардосо больше знаком
с Вейсманом и Рокатальята,
которые являются более
мягкими партнёрами в бюро.
Но в данном случае
было решено, что лучше послать Удава,
как ласково называют меня
в офисе.
— Доктор Рифкин.
— Я вас слушаю.
Смотрите, я никогда не слышал
о вашем секретариате.
— О СЕАКАБО.
— Да.
Грандиозная вывеска.
Послушайте, я вас не знаю.
Зато я знаю
адвоката из профсоюза консьержей.
И знает ли он, что сеньора
Кардосо хотят уволить?
Э, нет ещё.
И знает ли он, что вам нужно найти
четверых собственников,
которые дадут показания против него?
Найдите их, Менендес Робертс.
Четырёх человек, которые публично
возьмут на себя ответственность
за выселение пожилого человека из его
дома и с работы, где он проработал 52 года,
который был назван «Консьержем года»
институтом Ди Телла в 1978-м.
Активиста в защиту прав человека
всю свою жизнь.
Рабочего, который своим потом
вырастил троих детей и восьмерых внуков.
Постойте, послушайте. Вы не видите…?
Нет, Кардосо, нет.
Хватит ложной скромности.
Вы герой, и об этом должны знать.
Но предупреждаю сразу,
кто предупреждён, тот вооружён,
а у меня есть принципы
даже в отношении вируса.
На время суда,
который, боюсь, будет очень долгим,
вы не сможете начать ремонт в доме, а?
Забудьте про зимние сады,
помещения общего пользования, солярии…
Стоимость недвижимости рухнет.
Вы её больше не поднимете.
Время, мой дорогой друг,
теперь станет вашим злодеем.
Поэтому я настоятельно рекомендую
вам учесть судебные издержки,
выиграете вы или проиграете,
и сравнить эти затраты-время
и публичное порицание
со смехотворной суммой,
необходимой для содержания сеньора Кардосо.
Я говорю это для вашей же пользы.
А мне-то что?
Ну что ж…
— Э, доктор Рифкин.
— Я вас слушаю.
Я знал о праве на арбитраж.
Чего я не знал,
так это что Антонио хочет подчиниться…
Хочет, хочет.
Вы не представляете, как он этого хочет.
А про СЕАКАБО я и не говорю,
они сделают из него показательный процесс.
— То есть?
— Это для них как нельзя кстати.
— Показательный процесс? Я-то тут при чём?
— Вы при чём?
Вы попрали все существующие
права человека.
Права пожилых, инвалидов,
расовая сегрегация.
Какая ещё расовая сегрегация?
Этот человек — потомок комечингонов.
Посмотрите на эти черты лица.
Он коренной житель, понимаете?
Послушайте. Кардосо врезается в стены.
Ему легко за 80.
И что значит «легко» — за 80?
Вы ничего не понимаете!
Меня нельзя делать ответственным за это.
Поговорим завтра, когда
мы придём с пикетом к…
К какому? К Католическому.
Они обожают пикеты.
Имя Менендес Робертс
станет нарицательным.
«Менендес-робертизировать».
Акт преследования пожилых,
инвалидов, индейцев и слепых.
Прошу вас, выслушайте меня.
Я слушаю.
Всё вышло из-под контроля.
Вы не можете возложить ответственность
на меня. Я представляю товарищество.
Но вы согласились быть лицом.
Потому что вы такой же, как они.
Они платят целые состояния,
чтобы покупать старые вещи.
Старую мебель,
старые машины, старые картины.
Всё старое, кроме стариков.
Потому что они не годятся как украшение.
Слишком много говорят.
Даже молча, они говорят о многом.
От них разит будущим,
а это пугает.
Неужели вы не понимаете,
университетский вы наш,
что вы тоже будете старым?
Проблема не в том, что жизнь коротка.
Проблема в том, что она слишком длинная.
И если вы уже сейчас напуганы
и всё время бегаете,
представьте, что будет потом,
когда ноги не будут держать.
Конечно, вам бы хотелось,
чтобы Кардосо был паинькой,
сидел бы тихо-мирно
и уехал бы в свой отельчик.
Но он этого не сделает,
потому что я ему не позволю.
Потому что одно дело — назвать его
медлительным, подслеповатым или глупым,
но назвать его ненужным —
это непростительно.
Эм…
— Доктор Рифкин.
— Я вас слушаю.
Я очень благодарен вам, что вы поделились
со мной этими мыслями.
Смотрите. Давайте лучше не будем больше
говорить, только в присутствии судьи.
Что скажете, Кардосо?
Атакуем? Атакуем?
Ну… я думаю, лучше не атаковать.
Как это, Кардосо? А как же борьба?
Вы хотите сказать, что предпочитаете
работёнку борьбе?
Именно. Я хватаюсь за работу,
а борьбу посылаю подальше.
Сеньор Менендес Робертс,
мой клиент велел мне
удлинить вам фитиль.
Но бомба всё ещё на месте.
Идите.
Бегом трусцой до дома,
и соберите собрание.
Не уговаривайте и не убеждайте.
Просто поставьте в известность.
Кардосо остаётся.
Проводник, духовный наставник,
почётный консьерж.
Как вам будет угодно.
Но учтите, это договорённость
между нами.
Не говорите с профсоюзом
и с администрацией.
Потому что если про СЕАКАБО узнают,
нам крышка.
Слушайте, когда решите вопрос,
позвоните сюда
и спросите лиценциада Клару Коэн.
Скажите ей, чтобы связалась
с папой,
который один из главных
в СЕАКАБО.
И пусть сообщит ему,
что вопрос с Кардосо уже улажен.
А дальше всё берёт на себя
этот самый папа.
Окей.
Агентство недвижимости «Горрити»?
Да. Это консультативная группа при СЕАКАБО.
Они ведут переговоры с администрациями
и всё такое.
Идите. Поторопитесь, дел много.
Отлично.
— Доктор Рифкин.
— Я вас слушаю.
Антонио… Эм…
Я хочу, чтобы вы знали,
что эти вопросы для меня важны.
— Для всех. Доброй ночи.
— Эти вопросы меня беспокоят, а!
Примечательный мозговой штурм,
заставляющий переоценить разрыв поколений.
Ещё одно слово, и я обвиню вас
в нанесении словесного увечья.
Да. Признаю, иногда
мне трудно объясняться.
И уходить тоже.
— Понимаю. До свидания.
— Идите.
— Кардосо.
— Как пыль-то поднял.
Идите-идите. Хорошо, хорошо.
Не за что, Кардосо.
Мне теперь задницу порвут.
— Что?
— В тюрьму пойду, Господи.
Восемьдесят пять годков,
чтобы меня в камере поимели.
— Этого ещё не хватало.
— Но у вас же теперь есть работа, нет?
Почему вы меня не обнимаете?
Я же вёл дело замечательно.
Мне бы дали четыре месяца зарплаты.
А теперь я не получу ни песо.
Что я вам сделал?
Что я вам сделал, Рифкин,
чтобы заслужить это?
Я не Рифкин.
Рифкин — налётчик на моего доктора.
Кто же вы чёрт возьми такой,
если вы не Рифкин, не Мобуту, не Раппапорт?
— Кто вы в конце концов?
— В данный момент я был Кларой Лемлих.
Баба. Этого мне только не хватало.
Используешь ту личность,
которая нужна для конкретного случая.
О, сияние пропало.
Девушка ушла.
Это кто?
А, да никто.
Наш парень, да?
Никакой не «наш».
Мой парень, а! Ну ладно.
Мне надо с ним один вопросик обсудить.
Нет, послушайте. Какой вопросик.
Слушайте меня внимательно,
потому что с этим шутки плохи.
Он прикончит вас,
а потом придёт и прикончит меня.
Так что сидите тихо,
не говорите ни слова.
— Оставайтесь здесь.
— Ладно.
Увидимся завтра.
Пошли, Родриго.
А это ещё кто?
— Не знаю, я его не знаю.
— А ну, подвинься.
Где живёшь, старик?
Сначала скажу, где работаю.
19-й полицейский участок. Комиссар Менендес
Робертс. Отдел по борьбе с наркотиками.
А, да? Я спросил, где живёшь?
Недалеко, примерно.
Недалеко? Пошли, провожу.
— Нет, не надо.
— Пошли, старик. Всего-то тысяча песо.
Нет, сынок. Не нужно.
Спасибо.
— А, не нужно?
— Нет.
Две тысячи. Тариф вырос.
— Да?
— Какое совпадение.
Как раз сегодня днём видел одного типа
с четырьмя или пятью собачонками,
он вёл их всех вместе на верёвке.
Я сделаю то же самое.
Возьму тебя,
возьму вон того старого педика,
и вы будете приносить мне
по две тысячи песо, слышал?
Нет, у нас была другая договорённость.
Инфляция, сам понимаешь, как оно бывает.
Давай, старик.
Шевели задницей, у меня не весь день.
— И ты тоже, давай. Шевелись.
— Да, идём, идём.
— Этот старик глухой?
— Сейчас идёт.
— Шевелись, старик.
— Стоять!
Я никогда не спорю с
рассерженным человеком.
Этому я научился
на этих же улицах 70 лет назад.
Я только приехал,
и вдобавок не говорил по-испански.
Все мы были чьей-то добычей.
Проблема в том, что с нами
ты ошибся блюдом.
С Антонио и со мной
ты ешь самого себя.
Мы тоже живём на улице.
Мы тоже смотрим Смерти
в глаза каждый день,
так же как и ты, Родриго.
Ты злишься, и ты прав.
Я тоже в ярости.
Но проблема наверху.
У тех, кто дёргает за ниточки.
Потому что у тебя, у меня, у Антонио
один и тот же враг,
и мы должны быть вместе.
Дай пять!
Вот так.
— Пять тысяч песо. Слышал?
— Ай-яй-яй.
Ты заплатишь мне вперёд.
А не то убью, старый козёл.
— Не могу.
— Можешь.
— Не буду.
— Давай все деньги.
Нет. У меня сорок тысяч песо.
С удовольствием бы поделился с тобой,
но не так, не так.
Не так?
А вот так. Ты отдашь мне сорок тысяч песо,
потому что я тебя здесь зарежу.
— Подумайте, сеньор.
— А ты чего лезешь?
— Нет-нет.
— Ты чего лезешь? Стой там.
Стой там, а то я тебя всего исколю.
Слышал? Стоишь там.
А ты, старик, давай сюда сорок тысяч,
живо. Я не повторяю.
— Давай все деньги или убью.
— На, сынок, держи.
— Ты что, старик?
— На!
— Ах ты ж сукин сын!
— На!
А теперь что?
Что ты делаешь, старый козёл?
Жить надоело, ублюдок?
Нет, Родриго!
Объясни ему, как дела обстоят,
мать твою!
Это ты виноват, старик.
Сеньор.
Сеньор, вставайте, сеньор.
Давай же.
Не шутите так, а!
Встаньте, пожалуйста.
Ну…
Помогите!
Помогите, пожалуйста, сюда!
Кто-нибудь, помогите, пожалуйста!
Сюда!
Вставайте, сеньор.
Помогите, сюда, пожалуйста!
Сюда, пожалуйста, помогите!
По…
Помогите!
? Отарио, что бродишь в печали
без особой причины, ?
? кто тебе сказал, что в жизни
всё обман и всё боль? ?
? Ведь после самой тёмной ночи
всегда выглядывает солнце. ?
? Хахарай, харай, хахай, харахахай. ?
? Хохо. ?
Ну? Что скажете?
Как этот парень обделался, а!
Да, сеньор, этот больше не придёт.
Бац ударом трости!
Бац ещё раз!
Чтоб знал.
Скажите-ка мне, Рокки.
Вы собираетесь здесь оставаться?
Потому что если вы останетесь,
без обид,
но я уйду к чёрту, а!
Я так и знал,
что вы будете беспокоиться о моём здоровье.
Пустяки, небольшое растяжение.
Просто я умею падать,
а умение падать — половина победы.
Врачи в приёмном покое
я тоже понравился.
Обращались со мной почти как с человеком,
и я дал им сорок тысяч
песо в качестве чаевых.
Денег я всё равно лишился,
но зато с принципами остался.
Или вы уйдёте, или я уйду.
Этот парень не вернётся, Антонио.
Он ищет лёгких денег.
— Ему проблемы не нужны.
— Ну…
А если и вернётся,
я ему объясню, как равный равному,
что мы все в одной ловушке.
Ну, раз вы так хорошо ладите,
я оставлю вас наедине, чтобы обсудить это.
Но постойте. Не уходите.
Такая дружба, как наша, редкость.
— Её нужно беречь. Понимаете?
— Дружба? Какая дружба?
Никакой дружбы не было.
— Как это не было? — Я даже не
знаю, как вас, чёрт возьми, зовут.
Но вы помогли
упавшему товарищу.
Как помог бы раненой собаке.
— Да?
— Но я вам скажу вот что.
Когда я увидел вас там,
лежащего, почти мёртвого,
я сказал себе:
«Антонио, ты никогда не будешь таким».
Ах, вот как!
— Посмотрите на это.
— Папа!
Парень нож свой забыл.
— Понимаете, да?
— Да.
И наверняка придёт за ним.
И я ему его отдам.
Это и есть переговоры.
Так завоёвывают людей.
И сделаю это далеко от вас.
Чтобы вы поняли,
что мы тут ни при чём.
Казак теряет свою саблю,
а вы возвращаете её ему.
Умение удирать —
это вторая половина победы.
Вы продолжайте падать,
а я продолжу удирать.
Посмотрим, кто из нас закончит игру
с большим количеством целых костей.
Вы не можете платить этому парню
за его право на существование, Кардосо.
Заведение закрыто на сиесту.
Приходите в пять, сеньор.
Вот именно, спите, спите.
Сделайте одолжение миру,
который, как всегда, хочет требовать.
Папа!
— Что?
— Папа!
— Господи.
— Да что с тобой?
— Ничего.
— Как ничего? Ты в порядке?
Да, всё хорошо.
Не волнуйся.
— Но…
— Растяжение.
Что? Бедро?
Нет, просто растяжение, ничего больше.
А на лбу что?
— Это?
— Вот тут. Да.
— Царапина маленькая, ничего.
— Какая «царапина маленькая»?
— Опять подрался?
— Нет, какая драка? Я не дерусь.
А, нет?
А в прошлом месяце,
когда ты напал на мясника, это что было?
Я не нападал на мясника.
Я напал на мясо.
При таких ценах
оно само просило: «Напади на меня!»
Так нельзя. Это преступление.
Ты всё там разнёс, устроил погром.
Что? Теперь ты будешь
криминализировать социальный протест?
Нет. Это ты тут преступник. Так нельзя.
Давай сядем, папа. Поговорим. Ты можешь
рассказать мне, что сейчас случилось?
— Ничего.
— Не говори мне «ничего».
Ещё одна жертва этого гребаного общества.
- Вот именно, и всё.
- Вора?
Нет.
- А что?
- Ты подрался с вором?
Я не дрался. Мы разговаривали.
Не могу поверить.
И в какой-то момент у
нас возникли разногласия.
Можешь не продолжать, я поняла.
Это я виновата, знаешь?
Что оставила тебя одного.
За тобой нужен глаз да глаз.
Нельзя тебя выпускать из виду, папочка.
- Вечно ты вляпаешься в истории.
- Не продолжай, ты меня пугаешь.
Это я тебя пугаю?
Ну надо же. Да я живу в постоянном страхе.
Каждый раз, когда звонит
телефон, я подскакиваю.
То полиция, то больница.
Папа, что с тобой случилось?
Последний месяц ты был в порядке.
А сегодня утром мне звонит какой-то тип.
Как там его?
Менендес Робертс.
- Он звонил?
- Да-да-да.
Правда?
«Передайте в СЕАКАБО,
что вопрос с Кардосо улажен».
- Отлично, черт возьми.
- «Сообщите доктору Рифкину».
Полагаю, доктор Рифкин — это ты.
По крайней мере, вчера.
А кем ты будешь завтра, папа?
Послушай, папа.
Я пришла сюда сегодня, чтобы сказать:
я прикрываю тебя в последний раз.
Ты меня не сдала, нет?
Нет, папа, не сдала. Но хватит.
В этом году я уже побыла
новостным каналом «Телефе»,
муниципалитетом 24,
Институтом Сан-Мартина,
Омбудсменом и СЕАКАБО.
СЕАКАБО — это жемчужина, ничего не скажешь.
Папа, это конец.
Хватит. Посмотри на себя.
Моя собственная дочь уже забыла,
что такое моральные принципы.
Принципы?
Какие принципы?
Тут нет никаких принципов. Это умысел.
Это личное, ежедневное мошенничество.
Это террор одного человека.
И в ужасе живу я.
Три недели назад я прихожу в офис,
и мне говорят,
что звонил офицер Федеральной полиции
узнать, по-прежнему ли я
хорошо себя веду.
Было важно,
чтобы ты на собственной
шкуре почувствовала,
что такое слежка
и преследование.
Что? Преследование?
Вы меня пугаете, сеньора Коэн.
Я боюсь того, что вы можете со мной сделать
во имя того, что вы считаете любовью.
Я боюсь ваших допросов,
настоящих пыток.
Каких допросов, папа?
Вопросов, чтобы проверить,
не впал ли я в маразм.
«Что ты делал вчера, папа?
Что ты ел сегодня на обед, папа?»
Один неверный ответ —
и ты нанимаешь мне сиделку.
Два неверных ответа — и ты
сдаешь меня в дом престарелых.
Я больше всего боюсь,
что однажды проснусь дураком,
и ты упрячешь меня в богадельню.
Или того хуже — к себе домой.
Сибирь, филиал в Ла-Оркете.
Знаешь... Очень мало вещей меня пугают.
Ну, вообще-то, одна.
Ты!
Когда ты приходишь домой,
я не открываю дверь.
Пожалуйста, перестань за мной ходить.
Мне всех площадей Буэнос-Айреса мало,
чтобы спрятаться от тебя.
Папа!
Не называй меня «папа».
Я — «отец», как всегда.
Тогда, может, называть тебя
доктор Энгельс?
Ах!
Ты правда думала, я не замечу?
Доктор Энгельс, психоаналитик.
Доктор Федерико Энгельс,
из Института Фрейда.
Давай.
Тогда зачем ты отвечал на письма?
Потому что нормально поговорить с тобой
практически невозможно, папа.
Вот я и подумала,
что так ты хотя бы меня услышишь.
Пишу доктору Энгельсу
и говорю ему, что думаю.
- Неплохо придумала.
- Спасибо.
По крайней мере, ты всё еще умна.
Может, ты и потеряла страсть, идеалы...
Пап, прекрати.
Я помню как сейчас
время, когда ты думала,
что мир не для того, кто больше заплатит.
Только не сегодня, пап. Не надо этой песни.
Это было, конечно,
до агентства недвижимости «Горрити».
До того, как ты променяла
Маркса и Ленина на Dolce & Gabbana.
Мог бы придумать новую шутку, а?
Королева кондоминиумов.
Сапоги за 300 долларов.
Предательница своего имени.
Дерьмовое имя.
Клара — не дерьмовое имя.
Клара Лемлих. Она за что-то боролась.
А я? Выходит, я никогда, да?
Клара Лемлих,
которая стояла за свои идеалы.
Ну началось...
Ноябрь 1948 года.
«Мне всего девять лет».
Мне всего девять лет.
Никогда еще не собиралось столько народу.
- Тысячи портных.
- «Я стою в глубине...»
Я стою в глубине с моим папой.
Он сажает меня на плечи,
чтобы я могла видеть, понимаешь?
Было объявлено общее собрание.
Сначала говорит Гомперс,
потом Монсеррат Бенгореа,
Паласиос и Бенвенуто.
Все говорят хорошо.
Говорят о хозяевах,
которые ценят собственность выше жизни,
а прибыль — выше народа.
Всё красивые речи, прекрасные слова.
Но собрание было каким-то холодным.
«И тут вдруг...»
И тут вдруг, рядом со мной,
встает худенькая девушка, подросток,
и бежит к сцене.
И забирается на нее без страха,
среди взрослых.
И начинает кричать на идише
сотням людей.
А идиш мало кто понимает,
представляешь?
Но у нее была сила
сделать так, чтобы поняли все.
Эту девушку звали Клара Лемлих.
«Я работница,
одна из тех, кто страдает
от нечеловеческих условий труда.
С меня хватит слов,
которые не греют и не утоляют голод,
и не успокаивают ярость.
Я предлагаю объявить
всеобщую забастовку немедленно».
Наступает момент полной тишины.
А потом возникает
словно рев толпы,
...ноги, дробящие пол...
Подом, подом.
Делегат просит одобрения.
- И тысячи ревут: «Да!»
- Да!
Единым гласом.
«Вы уверены?
Вы готовы отдать за это жизнь?»
Три тысячи рук поднимаются.
И мой папа,
который держал меня, говорит:
«Подними руку, сынок.
Подними руку, я клянусь».
И мои маленькие руки поднимаются.
И сердце девятилетнего
бьется, как барабан.
Пока мой отец и тысячи других клялись.
«Если я стану предателем
дела, к которому присоединяюсь,
пусть отсохнет эта рука
на плече, которое ее держит».
- И делегат кричит...
- И делегат кричит:
- «Объявляется всеобщая забастовка!»
- «Объявляется всеобщая забастовка!»
- И овация...
- И всеобщая овация!
Годы спустя
родилась ты с мощным криком.
И я говорю твоей матери, Эстер:
«Это сила Клары Лемлих».
Вот это имя!
- Вот с какой страстью ты родилась!
- Вот с какой страстью ты родилась!
Дочь моя!
- Иди сюда. Иди ко мне, доченька.
- Как красиво, папа.
Да.
Шестьдесят лет спустя
я понимаю,
что родил КГБ.
Иди к черту, папа.
Если поклянешься, что не следишь, уйду.
Пап, просто Клара
для меня — не имя.
Клара для меня — это проклятие.
Всем детям в школе,
когда им исполнялось десять,
дарили, не знаю, велосипед.
Ты подарил мне «Капитал».
- Ну...
- Мне было десять лет, папа.
Помнишь Патрисию?
- Ту, с челочкой?
- Да, конечно помню.
Мою единственную подругу.
Однажды она приходит и
говорит, что верит в Бога.
Я была в полной растерянности.
«Папа, Патрисия сказала мне, что
верит в Бога. Что мне ей сказать?»
«Скажи, что это у нее пройдет».
И я сказала ей это,
а она сказала своей матери.
Ее мать — своему отцу,
отец — всему кварталу.
На следующий день
во всем квартале не нашлось никого,
кто хотел бы со мной играть.
Одна. Всё детство одна.
Несправедливость.
Ты верил в свои идеи,
и я тобой восхищалась.
Ты ушел из партии, я уважала тебя.
Права человека, марши
против Мальвинской войны, за демократию.
Ты шел на марши своим путем,
не моим и не чьим-то еще.
Ты хотел изменить мир,
и тебе это нравилось.
Да, нравилось.
- А изменился ты сам.
- Пап, все мы меняемся.
А мир — нет.
- Что с тобой случилось, дочка?
- Что случилось?
Папа, я вышла замуж,
у меня двое детей, я живу свою жизнь.
Я сражаюсь в битвах,
которые могу выиграть.
Я стала умнее, чем
раньше. Вот что случилось.
И теперь весь квартал
хочет с тобой играть.
Ты вышла за Рики,
улыбчивого хирурга,
который, благодаря завышенным счетам
и лечению богатых,
купил дом в Ла-Оркете.
Там твои дети свято верят
в телевидение по Netflix.
И другие дети играют с ними.
Это новая утопия.
Все играют со всеми.
- А я — нет.
- Ну да.
Я своих врагов помню, я за ними слежу.
- Я их не забываю.
- И что ты делаешь?
Пикеты у мясной лавки.
Боже, тебе всё так легко дается,
что я, честно, тебе завидую.
Ты знаешь, на чьей ты стороне.
Почему ты воюешь в старых войнах, папа?
Твоей революции нет.
Она старая, всё, прошло.
Ты видел людей,
обожаемые массы, в последнее время?
Им на всё наплевать.
А у меня нет времени
на твою революцию.
Я очень занята, папа.
Мне нужно работать.
Я иду туда, где мне что-то дают взамен.
Понимаешь, как теперь устроено?
Ой, как ужасно.
Я ошибался.
Ты даже не умна.
Я знаю, что ничего не изменилось.
Ты думаешь, я идиот?
Тем более, значит,
единственный ответ на скандал —
это продолжать возмущаться, понимаешь?
Возмущаться!
Я больше не могу, папа. Хватит, прошу.
«Здравствуйте, Раппапорт».
Пап, перестань.
«Здравствуйте, Раппапорт».
Я не буду играть.
Давай, тебе же нравилось,
когда ты была маленькой.
Но я уже не помню, как.
«Раппапорт, как семья?»
«Я не Раппапорт».
«А обувной магазин?»
«Я не Раппапорт».
«Здравствуйте, Раппапорт. Как дела?»
«Я не Раппапорт,
и не хлопайте меня по спине».
«А кто вы такой,
чтобы указывать мне,
как здороваться с Раппапортом?»
Ты рассердился на папу.
Прости меня.
И ты меня прости, папа.
Мне нужно что-то с тобой решать.
- Нет, дочка, ничего не нужно.
- Я хочу, чтобы ты уехал из этого района.
Чтобы ты перестал шататься по улицам,
чтобы ты был в безопасности.
И я полна решимости.
Прости, мне нужно...
Ты куда, папа?
Пап, послушай меня, пожалуйста.
Давай присядем здесь.
Я хочу рассказать тебе кое-что,
что я обдумала. Иди сюда.
Послушай.
Смотри...
Я дам тебе три варианта, хорошо?
Ты должен выбрать один. Слушай.
Первый вариант:
ты переезжаешь жить ко мне.
- Отдельная комната, с ванной...
- Отказ.
Второй вариант.
Рики, улыбчивый хирург,
нашел очень милое место недалеко от дома.
Я привезла тебя посмотреть.
Это резиденция... называется «Лос-Алерсес».
Отказ.
Остается третий вариант.
Он меня не особо радует,
но я готова попробовать в течение месяца,
посмотрим, что выйдет.
Ты продолжаешь жить в своей квартире.
- Идет.
- Но ты не прячешься от меня.
Ты принимаешь мои визиты,
минимум раз в неделю,
и ты больше не приходишь в парк.
Не будешь бродить по улицам, папа.
И кроме того, ты должен каждый
день в обед ходить вот сюда.
Я сама его смотрела. Очень мило.
Здесь тебе будут давать обед,
а днем разные занятия.
Это Центр для пожилых «Успальята». Тут...
Центр для кого?
- Центр «Успальята».
- А.
Здесь тебе будут...
Смотри. Я же говорила, посмотри.
Занятия. Смотри, почитай.
«13:00.
Доктор Альфредо Мантовани представляет
видеопрезентацию о гигиене и профилактике
в пожилом возрасте.
Да здравствует гигиена!»
Ну, хорошо.
«14:00. Да здравствует фольклор!
Гаучо-гитара».
Это мило.
«И 15:30, мастер-класс
"Да здравствует ремесло",
под руководством
лиценциата Грасьелы Раймундес».
Отлично. Подведем итог.
У нас есть: ссылка в Ла-Оркету,
Остров Дьявола
и сад для престарелых.
Отказ, отказ и отказ.
А теперь, если позволишь, я пойду.
Поцелуйчик, папа.
Много-много поцелуйчиков.
Вот так, спасибо.
Я подам на тебя в суд, папа.
Я ходила к адвокату
после захвата мясной лавки.
Меня могут признать твоим опекуном.
Он говорит, есть куча доказательств,
что ты физически и ментально неспособен
заботиться о себе самостоятельно.
История нападений, угроз,
выдавания себя за других.
Папа, я вижу тебя таким, с ходунками.
Я хочу заботиться о тебе.
Я очень прошу,
не заставляй меня звонить тому адвокату.
Если ты сбежишь, я тебя найду,
и я готова к тому, что ты будешь
меня ненавидеть, если понадобится.
Ты серьезно сейчас?
Да.
Кларита, я должен тебе кое-что рассказать.
Я написал письмо,
чтобы ты прочитала после моей смерти,
но думаю, будет лучше,
если ты узнаешь сейчас.
- Папа, что случилось? Ты пугаешь.
- Слушай.
Твоя мать и я
всегда очень тепло относились друг к другу.
Пусть это будет для тебя
всегда совершенно ясно.
Новый год, 1959-й.
Мы праздновали
в Клубе молодых рабочих,
лилось яблочное вино,
мы обсуждали
диалектический материализм,
прибавочную стоимость,
и всегда что-то завязывалось, понимаешь?
Вдруг приходит новость с Кубы.
Фидель вошел в Гавану.
Революция победила.
Разгорелся жаркий спор
о том, что делать, чего не делать,
как будто мы могли что-то сделать
из Вилья-Креспо, да?
Ну, стратегии, споры.
Все ссорятся, спорят.
И я вижу эту женщину, сидящую там,
со слезами, капающими на радио.
Это была Эстер, твоя мама.
Меня это очень тронуло.
Годы спустя
родилась ты, моя драгоценная дочь.
Все было хорошо, прекрасно.
До октября 92-го.
3 октября.
И что случилось?
Я влюбился.
Я влюбился, Кларита,
в первый и единственный раз в жизни.
Мое сердце разорвалось.
Ой, папа, не знаю, что сказать,
но, смотри, это очень по-человечески.
Ей было 20, а мне 53.
- Что?
- Да.
Где ты ее встретил?
В библиотеке АМИИ.
Я сижу за главным столом
и замечаю очаровательную девушку,
Ану Гримберг,
она учится.
Поднимает глаза и улыбается мне.
Я даже говорить не могу.
Она возвращается к своей книге.
У нее печальный взгляд.
Видно, что она одинока.
Она встает, чтобы уйти.
Нужно заговорить с ней.
Хватит ли у меня смелости?
И я заговариваю.
Я говорю с ней,
и мы болтаем часами,
а дни спустя — в ее маленькой квартирке
на улице Финокьетто.
Это было мое самое счастливое время.
Она сказала мне,
что я спас ее от самоубийства.
Я спас ее как раз вовремя, Кларита.
Как раз вовремя.
Благодаря мне она не умерла.
- Ах.
- Но, понимаешь, я был женат на Эстер.
И ничего не поделаешь.
Она уехала в Израиль, начинать новую жизнь.
Через шесть месяцев получаю письмо,
и там было: «Здесь ребенок».
Девочка.
А потом, каждые год или два,
еще одно письмо, короткое.
А потом тишина.
Больше никогда.
Три месяца назад получаю телеграмму
из посольства Израиля,
что ко мне приедет
сержант Гримберг
в следующую пятницу
в пять вечера.
И ровно в пять вечера
появляется сержант Гримберг.
Которая оказывается женщиной.
Ну, сержант Гримберг...
моя дочь.
Тридцать два года.
Точно в мать. Красивая.
Она специально приехала в Буэнос-Айрес,
чтобы познакомиться со мной.
И она заберет меня жить к себе.
Поэтому я и должен был тебе рассказать.
В следующем месяце мы уезжаем в Израиль.
Там я и закончу свои дни.
Так что видишь.
Тебе не о чем беспокоиться.
Как я могу не беспокоиться, папа.
То, что ты говоришь...
Мне тоже нелегко, дорогая.
Но ты же понимаешь,
я должен был тебе сказать.
Понимаешь? А?
- Я хочу с ней познакомиться.
- Конечно.
Она же твоя сестра.
И когда я смогу?
Послезавтра, в пятницу.
На ланч. Я угощаю.
Нет, лучше я, папа,
сходим в хорошее место.
Хорошо.
Ну что ж. Поздравляю.
Наконец-то у тебя дочь-солдат,
о которой ты мечтал.
Нет, подожди. Ты куда, дорогая?
Я опаздываю, пап.
Оставила сани с включенными аварийками.
Сибирь далеко.
- Увидимся в пятницу.
- Иди сюда, сядь.
До пятницы, пап.
Иди сюда, Кларита.
Подожди минутку. Раппапорт.
«Здравствуйте, Раппапорт.
Раппапорт, что с вами случилось?
Раньше вы были высокой и... блондинкой.
А теперь...
Раппапорт, Раппапорт.
Раппапорт.
Раппапорт».
Он всё выдумал.
Очевидно.
Ну и редкостный же ты сукин сын.
Собственной дочери.
Я сделал это, чтобы спасти жизнь.
Свою.
Какой же ты подонок, боже мой.
Меня собирались сдать в богадельню.
Не время было для мягкотелости.
Я никогда не встречал
такого сукина сына,
во всей истории сукиных сыновей.
Вы бы пошли как ягненок
в концлагерь,
чтоб вас там повесили.
Я бы никогда так не поступил
с собственной дочерью. Никогда.
Она мне больше не дочь.
Она коллаборационистка.
А вранье-то какое мелкое.
Послезавтра, в пятницу, когда...
Послезавтра я буду
в Кему-Кему или в Гонконге.
Кему-Кему, да ради бога.
Вы и до центра не дойдете, старик.
Куда-нибудь пойду.
Туда, где не найдут.
Да? А ваша дочь?
Будет думать, что я умер.
Да что вы за человек?
Вам плевать на всех, старик.
Я оставлю ей письмо. Вот.
Пошлю ей письмо
и объясню причины моего поведения.
И всё.
Родриго?
Нет, не может быть Родриго.
Он слишком здоровый.
Какой милый рисунок, Лаурита, а?
Очень похоже.
Как ты меня нашла?
Кто ищет, тот всегда найдет, красавица.
Кажется, ты мне должна, да?
Э-э, да.
На.
Стой. Ты должна мне 500 тысяч.
Здесь и сотни нет.
Нет больше. Честно.
Ой. Иди сюда, иди, иди.
- Что?
- Иди, иди.
- Я объясню.
- Что?
Что, в парке полно наркоманов и лохов?
Я не смогла достать денег, но...
Когда ты звонила мне в отчаянии
в 3 часа ночи,
просить дозу,
я говорил «не смог достать»?
- Нет.
- Я хоть раз тебя подводил?
Нет, поэтому прости! Ай!
Черт!
Как меня бесят люди без понятий!
Иди сюда, мелкая.
Иди сюда!
Стой смирно, мать твою. Иди сюда.
Т-с-с.
Не рыпайся, черт.
Ты должна относиться ко мне
серьезно, Лаурита. Серьезно.
Потому что если нет,
я не верну свои деньги.
А если я не верну свои деньги,
ты до старости не доживешь, поняла?
Завтра в восемь у беседки.
Нет. Дай еще время, прошу.
Завтра не могу.
Иди сюда.
Иди.
Иди. Послушай.
Никогда не говори «не могу», Лаурита, ясно?
Ты у меня шустрая, ты сможешь, да?
Иди, попроси у родителей.
Продай что-нибудь.
А нет, так встань на
углу, подзаработаешь.
Нет.
- Но деньги я верну.
- Нет.
- Завтра в восемь у беседки.
- Нет.
И даже не думай сбежать, моя хорошая.
Это будет большой ошибкой.
Ну ни хрена себе.
Что за дерьмовый город.
Из-за него чувствуешь себя
таким же дерьмом.
Пока, красавица. До завтра.
Сеньорита!
Сеньорита.
Вы в порядке, сеньорита?
Ну же, дорогая...
Прошу вас!
Возьмите. Угощайтесь.
Угощайтесь, пригодится, дитя.
Спасибо.
Ну прошу вас!
Этот тип был ростовщиком?
Нет, это дилер.
Торговец.
- Наркотиками.
- А у вас нет денег ему заплатить?
Но...
Послушайте моего совета
и уезжайте как можно скорее.
Да, и как можно дальше.
Из города, если нужно.
Не знаю, послушайте...
Садитесь на поезд,
сами не зная куда.
- Но уезжайте, дорогая. Послушайтесь меня.
- Нет-нет-нет.
Почему? Почему я должна уезжать?
Я же выкарабкиваюсь.
Я ничего не принимаю уже три месяца.
Я поступила в художественную школу.
Хотите, покажу?
Конечно, дитя.
Я каждый день прихожу в парк.
Рисую.
Пытаюсь делать
что-то хорошее в своей жизни.
Но это бесполезно, бесполезно.
Не надо так с рисунками, дитя.
Нет, они очень красивые. Не надо так.
Послушайтесь меня.
Уезжайте быстро и далеко.
Нет.
От таких не сбежишь.
Это как цепь,
у них везде филиалы.
Вы правы.
Нужны другие меры.
Скажите, сеньорита.
У вас есть планы на обед в пятницу?
Не знаю.
В пятницу я буду в больнице.
Или, может, мертва.
Нет, в больнице вы не будете.
Доверьтесь мне.
Вы не умрете. Не умрете.
Да, дорогая?
Который час?
Без десяти восемь.
Отлично.
Как меня зовут?
Опять? Сколько раз повторять?
Как меня зовут?
Донато.
Полностью.
Северино Донато.
Известен как...
«Хриплый» Донато.
Так? Я сдал?
Генерал комиссариата
Северино «Хриплый» Донато.
Так, теперь вы. Как вас зовут?
Меня зовут... Да пошло оно всё.
Как вас зовут?
Робледо, Заика.
«Заика» Робледо.
Какой же вы Робледо, Заика?
Вы заикаетесь?
А вы хриплый?
Сделайте одолжение.
«Заика» Робледо, сеньор.
«Заика» Робледо.
Думаете, перед тем как меня пристрелить,
он спросит мои данные?
Может, в разговоре всплывет.
В таких делах
детали решают всё.
«Заика» звучит как пулемет.
«Ра-та-та-та-та».
Заика.
Вы подходите к нему и говорите:
«Старший сержант,
Эваристо "Заика" Робледо».
Нет, ни хрена я ему не скажу.
Я сделаю то, зачем пришел, и точка.
Это немало.
И вот я курю.
Курю.
32 года не брал в рот сигарету.
Встречаю вас и курю. Невероятно.
Смотрите.
Считайте, что я делаю это ради той девушки,
чтобы она не пошла по рукам,
но я не останусь
ни минуты дольше необходимого, ясно?
Да вы просто
бомба замедленного действия, старик.
Я прошу вас пересмотреть
ваши прошлые заслуги.
Что плохого я вам сделал? Ну?
Тот хулиган вчера не приходил,
сегодня тоже.
За проход платить не надо. Так?
Пока что.
А на работе?
Кто-нибудь упоминал об увольнении после
моего разговора с Менендесом Робертсом?
Пока нет.
Значит, когда этот тип придет,
вы подходите к нему и
говорите: «Добрый день.
Старший сержант
Эваристо "Заика" Робледо.
С вами хочет поговорить
генерал комиссариата Донато.
Его называют "Хриплый"».
Он подойдет сюда, и всё.
Тут ваша роль заканчивается.
А потом я сваливаю.
Пойду домой и узнаю остальное
из новостей.
Я не понимаю.
Если говорить с ним будете вы,
зачем я вам нужен?
- Не понимаю.
- Детали, Антонио.
Это создаст впечатление,
что есть штаб, организация.
Ой!
Сейчас, Кардосо. Сейчас. Давай.
Нет, лучше я смоюсь.
Нет, идите туда. Туда.
Эй! В чем дело, старик?
Робледо, Эваристо, Заика, очень приятно.
Нет, смотрите, мой шеф... Генерал
комиссариата Донато, вон там, смотрите.
Хочет вас видеть.
- Ваш шеф?
- Да.
Я так, просто из штаба.
Вас хочет видеть он.
- А вы кто?
- Из штаба.
Да, но кто именно?
Робледо.
Эваристо, Заика...
Ваше лицо мне знакомо. Мы не встречались?
Нет.
Нет, сеньор. Вы меня не знаете, нет.
Нет, смотрите. Вы не можете меня знать,
потому что я... Понимаете? Смотрите...
Нет, я... я никто.
- Как это никто?
- Никто. Совсем, поверьте.
Меня не существует. Нет.
Нет, но послушайте.
Выслушайте меня, потому что...
Тот, кто действительно
кто-то, и хочет вас видеть, это...
Не могу, я занят.
- Это комиссар...
- Не могу, я занят, сказал!
А, я не понял.
Кажется, он не может. Говорит, занят.
Слышь, пацан.
Вы мне?
Да, тебе, «Аль Капоне».
- Иди сюда.
- Что надо?
Я хочу не кричать. Иди сюда.
Лаурита Мартинес. Пятьсот тысяч.
Имя знакомо?
Сумма знакома?
Что, что, что?
Сюда, пацан, сюда.
Иди поговори с папашей, иди.
Да, я лучше пойду, а?
Чтобы вы спокойно поговорили.
Что с Лаурой Мартинес?
Вы кто?
Я комиссар Донато.
- Если эта шлюха думает, что может...
- Эта шлюха — моя дочь.
Садись.
- Ну-ка.
- Смотри-ка ты.
У девчонки есть папаша.
Я не биологический отец,
я другого рода отец.
У меня много детей.
Я «Хриплый» Донато.
Ни о чем не говорит, старик.
Ну, на твоем уровне — конечно.
Вы, молодежь,
мало что знаете.
Потом и заканчиваете
в канаве.
К твоему сведению.
Ты, наверное, общаешься с 32-м участком.
Я курирую всю южную зону.
От авениды Бельграно до Риачуэло.
Представляешь, у меня нет времени
на текучку.
Для этого у меня есть Гордильо.
Рохелио Гордильо.
Двуголовый.
Тарта!
Не знает Двуглавого.
С Тартой лучше не шутить, понял?
Он организует туры в места,
откуда не возвращаются.
- Я понятно выражаюсь?
- Давай, старик, ближе к делу.
Не беси меня,
себе дороже выйдет.
Поговорим о твоей проблеме.
Эта девчонка, Лаурита,
я ей недоволен.
Что она подсела на наркоту,
я воспринимаю как личную неудачу.
Признаю.
Но она сказала мне, что ты ее ударил,
и это мне тоже не нравится.
Я понимаю,
нужно следить за улицей,
но мы сами займемся.
Это не твое дело.
Она из семьи
и больше никому не будет докучать.
Я понятно говорю?
Забудь о ней.
Ты ее не знал.
Забудь, или сам
станешь воспоминанием.
Два таких старика, как вы,
мне что-то сделают?
Конечно, нет.
Мы людей не трогаем.
Я не буду с тобой драться,
ты меня одной левой убьешь.
Но с Тартой не шути.
Ты издеваешься, папаша?
Давай кончать эту херню.
Что вы тут делали вчера и позавчера?
- Не помню.
- Не помнишь?
Было вот это. У меня есть спутник,
ловит все каналы.
- Я тебе по дружбе говорю.
- Скажи, где девчонка.
Ты совершаешь серьезную ошибку.
Мать вашу!
Бесит, когда меня не уважают!
Сначала девка,
теперь два старых пердуна.
Что, у меня на лбу
написано «лох»?
- Не знаю, сеньор, плохо вижу.
- Хватит клоунады.
Скажи мне, кто ты, черт возьми,
и где девчонка.
- Я «Хриплый» Донато.
- А мне плевать, где девчонка?
Мне плевать.
В участке знают, что я здесь.
Если я не вернусь к девяти, пришлют людей.
Ты продолжаешь меня за лоха держать.
Скажи, где девчонка, и я свалю.
Мне не позволено ничего говорить.
Слушай сюда. Я живу на улице.
Ты не уважаешь меня на моей же территории.
Где девчонка?
- Где она?
- Я комиссар Донато.
Посмотрим, как ты защитишься, комиссар.
- Отпусти!
- Ну? Где твои люди?
Отпустите его!
Отпустите этого человека, черт возьми!
А не то вызову полицию!
Заика заговорил!
Нет. Там на углу есть полицейский.
Я сейчас позову.
- Иди сюда.
- Я позову.
Старик!
Эй, эй, эй! Это что?
Это что? Старый псих с ножом в руке.
Ты же меня даже не видишь, старик.
Вижу синий силуэт с кровью внутри.
Подойди — пырну.
Клянусь, засажу нож, мелкий говнюк.
Всё, Тарта! Я ухожу!
Гребаные старики,
как они меня достали.
Где же эта девка?
Как ты свалил, сопляк!
Нет, Кардосо!
- Как ты обосрался, говнюк!
- Кардосо!
Здесь моя территория, понял?
Антонио Кардосо меня зовут, ссыкун!
Еще раз ко мне подойдешь —
яйца отрежу.
Будет у нас салат
из сопляка и яиц!
Нет, сукин сын! Нет!
Нет, сукин сын, нет!
Нет, сукин сын!
А-а...
О-о...
Кардосо!
Кардосо, идите сюда.
Садитесь вот сюда, если хотите.
- Я только...
- Т-с-с.
Ни слова, прошу вас!
Я только хотел сказать,
что, честно говоря,
очень скучал по вам, Кардосо.
Уже сказали.
Еще мне хотелось бы
выразить радость при виде
того, что вы вернулись
из больницы живым.
Единственное, о чем жалею,
это что вы не позволили
мне навестить вас.
Я бы ни за что не пустил.
Вы бы сказали, что вы врач,
и отрезали бы мне ногу.
12 прекрасных дней без вас.
Вы правы. Не виню.
Нет, я сказал им:
«Даже если он скажет, что он реинкарнация
Фавалоро, не пускайте его, ясно?».
Не виню.
- Вообще-то, я перестал выдумывать.
- Да, конечно.
Серьезно.
После случая с тем бандитом,
эпизода, в котором, позвольте заметить,
вы вели себя великолепно.
Со времен сержанта Кабраля
страна не видела такой отваги.
С того дня я стал только самим собой.
В ту пятницу Клара пришла на обед,
и я сказал ей правду.
Бедняжка. У нее были слезы на глазах,
и я решил сказать ей правду.
Признаю, что тот факт,
что та девушка, Лаурита,
больше не появлялась,
помог мне принять решение.
Но я мог бы выдумать что-то другое,
и не стал.
Мой язык опасен.
Из-за него вы стали «Заикой» Робледо
и чуть не погибли.
Выдумал израильскую семью
и разбил сердце моей дочери.
Я уволил свой язык.
Раз уж мы заговорили о вашем языке,
адвокат кондоминиума выяснил,
что СЕАКАБО не существует.
Мне дали пинка под зад,
и вместе с котлом.
Никакой компенсации.
Глубоко сожалею.
А той девушке, Лаурите,
вы обещали помочь
с тем бандитом.
А теперь,
кто знает, что с той девушкой,
бедное дитя.
И раз уж мы подводим итоги,
Родриго вернулся, да?
Теперь берет три тысячи песо.
Так что вы проиграли всухую.
Пять - ноль.
Уверяю вас,
мои раны не нуждаются в соли.
И еще, я не сержант Кабраль.
Кабраля убили, а меня нет.
Наоборот, это я чуть
не убил того сукина сына.
Если бы я его поймал... Смотрите сюда.
Видите это?
Кусок того сопляка.
Ну, от куртки, но все равно, да?
Да, я чуть не срезал с него ломоть,
прежде чем он меня сбил.
А.
Знаете, что я видел?
В больничной койке,
парящими надо мной,
глаза этого сопляка,
обосравшегося от страха.
У него глаза стали по пять копеек,
когда я достал нож.
Он застыл.
Обделался.
Конечно, он ничего не понимал.
Что он мог понять? Что он мог понять?
Боже мой. Послушайте...
Даже с этим дерьмовым зрением
я видел его глаза,
вот так распахнутые, смотрящие на меня.
Потому что он видел меня, да?
Уверяю вас, он видел.
Он видел меня, да?
Нет, да, гарантирую,
пройдет много времени,
прежде чем этот сукин сын
захочет снова ко мне приставать.
Это надо в рамку повесить, да?
К сожалению, мне пора идти.
Лучшая новость дня.
Меня ждут в доме престарелых к обеду.
В 12 звенит звонок,
и если опоздаю, меня ругают.
«Черная палата».
Нужно спешить,
потому что Клара звонит каждый день.
Ах, да. По выходным я
уже не прихожу в парк.
Я провожу их в Ла-Оркете.
В больнице мне сказали,
что вас выписали вчера.
Поэтому я и пришел,
вдруг найду вас.
Потому что я должен извиниться
и сказать вам правду.
Меня зовут Леон Шварц.
Это мое настоящее имя.
В молодости я был активистом. Это правда.
Но потом жизнь, семья, дети
заставили меня думать о хлебе насущном.
И последние 41 год моей активной жизни
я был официантом в кондитерской «Империо»
в Вилья-Креспо.
Это всё.
Официантом.
Вышел на пенсию в 73 года.
Хотелось бы еще немного,
но я много болтал
и мешал некоторым клиентам.
Так что всю свою жизнь я был
и остаюсь никем.
Абсолютно никем.
Вот вам правда.
Что ж, прощайте, Антонио.
Желаю вам всего наилучшего
вам и вашему ножу.
Ну ни хрена себе.
Не можете перестать врать, да?
Я сказал правду.
Какую правду, сеньор?
Вы не умеете говорить правду.
Послушайте...
Ради тех моментов,
что мы пережили вместе.
Да.
Скажите мне правду.
Я уже сказал правду. Больше ничего нет.
Нет, сеньор.
Официант? Да бросьте.
Вы должны были быть
кем-то гораздо большим, чем официант.
Серьезно, кем вы были?
Я был официантом, и всё.
Я был официантом.
За исключением короткого периода
в киноиндустрии.
Что? Вы работали в кино?
Ну, вы говорите «в кино»,
а мы говорим «в киноиндустрии».
И кем вы работали?
Я бы не назвал это «работой».
Я был, короткое время,
продюсером, режиссером и сценаристом.
Продюсером и режиссером.
И сценаристом.
Вот. Видите, что вы мне
лапшу на уши вешали?
Это же очень важно, правда?
- Ну да, можно и так сказать.
- Да.
То было очень трудное время.
Середина 70-х, черные списки.
Наших самых талантливых деятелей искусства
убивали, или они уезжали в изгнание.
Все были в ужасе.
Индустрия была полностью парализована.
Я участвовал в Каннском фестивале
с документальным фильмом об освободительных
движениях в Латинской Америке.
- Ни хрена себе, Канны!
- Что?
Да, Канны.
Я много слышал об этом, да.
Это была маленькая
картина, сделанная на коленке.
Мог ли я представить,
что получу «Золотую пальмовую ветвь»?
Нет!
А как назывался фильм?
«Кровоточащие жилы Пачамамы».
Ух!
Мурашки по коже!
Недостаток денег
мы компенсировали смелостью.
- Понимаете?
- Конечно.
Вдруг звонит телефон.
Два часа ночи.
Нет! Кто?
Киноиндустрия.
«Нужны быстрые решения,
точные решения».
Представьте себе контекст.
Да, конечно, представляю. Да, представляю.
И что я делаю?
Ну? И что вы сделали?
Ну, это долгая история.
Очень длинная и сложная история.
Ну хорошо.
Тогда я вкратце.
 

////////////////////////////