Железное поле (1986 год). Фразы и цитаты из фильма

«Железное поле» — советский художественный фильм 1986 года, снятый режиссёром Ярополком Лапшиным. Премьера фильма состоялась в День Победы 9 мая 1987 года.

Все фразы и цитаты

 ЖЕЛЕЗНОЕ ПОЛЕ
Еще!
Здравствуйте, Геннадий Васильевич!
Я хочу вернуться к вопросу
о Кокшинском заводе.
Напомню, два года назад мы
сняли с его изделий знак качества.
Но это, как говорится,
не возымело...
По-прежнему выпускает буровые долота,
которые ни к черту не годны.
Буровики, особенно Западной
Сибири ропщут, негодуют.
Долота изнашиваются.
И на первой же сотне метров крошатся.
В чем, по-твоему, причина?
Безответственность?
Да нет, пожалуй.
Видите ли, Геннадий Васильевич,
дело в том, что
само оборудование кокшинского
завода износилось.
Морально устарело.
Но министерство
не торопится обновлять его.
Ведь план Кокша дает.
Да еще продукцию умудряется сбывать.
Твои предложения!
Ну, я считаю, что
нужно пойти на крайнюю меру.
Остановить производство.
Право на это Госстандарт имеет.
Вот заключение экспертов.
- Вот рекламации, вот письма.
- Да!
Ну, вопрос с Кокшей
в принципе, пожалуй, ясен.
Владимир Федорович!
Я ведь хотел о другом
с тобой поговорить.
Ты, говорят, опять чемпион.
- Верно?
- Да!
Удалось отстоять высокое звание.
Молодец!
Я вот и удивляюсь,
как это тебе удается.
- Ну!
- А в личное дело заглянул, вообще глаза вытаращил.
И там написано, что тебе
через месяц шестьдесят.
Неужели верно?
Ну, раз в личном деле
написано, значит, верно.
Добрый день!
Вот!
Евгений Павлович!
Вот, кстати, это по твоей части.
Бобылеву-то у нас
через месяц шестьдесят.
Юбилей нужен.
Геннадий Васильевич, нарисуем.
Хороший юбилей!
По первому разряду.
Ведущий эксперт отрасли.
Кандидат наук. Коммунист.
Участник войны.
Да еще и чемпион!
Чем не повод?
Организуем, Геннадий Васильевич.
Только уточним.
Чай и сахар за счет администрации?
Чай, сахар за счет юбиляра.
Ну, уж, если откажется,
ну, тогда будем сбрасываться.
Ты всегда был доверчив и наивен.
Смотри на вещи реально.
Думаешь, им так уж не терпится
погулять на твоем юбилее?
Высказать, как они
тебя любят и ценят?
Ну, погуляют. Ну, выскажут.
А через месяц Прокшин
вызовет тебя к себе
и скажет: "Пора, Владимир Федорович!
Оформляй пенсию".
И я не уверена, что у него нет на примете
человека, который займет твое место.
Молодой, перспективный.
И ножки затекли, дожидаясь.
Ну, так же нельзя, Лиля.
Это ж нелепость.
Я знаю, что думают
обо мне в коллективе.
Знаю, что думает
обо мне руководство.
Послушай, когда я выезжаю
на сердечные приступы,
люди выкладываются, как на исповеди.
И часто болезнь - результат стресса,
вызванного уходом на пенсию.
Ну и черт с ним! Ну!
Выйду на пенсию. Что с того?
Буду ездить по санаториям.
Да еще и бесплатно, как фронтовик.
Ну, займусь судейством в спортобществе.
- Чем не жизнь.
- Нет! Нет и нет!
Ты еще слишком молод.
Я тебя лучше знаю.
Ну, тогда чего ты беспокоишься?
Ну, наймусь молотобойцем.
Тише!
Я не хочу, чтоб дети встревожились
раньше, чем мы решим.
Ну, а что мы решим?
Ты рассказывал, что во время войны
прибавил себе два года,
чтобы уйти на фронт.
Это так?
Ну, конечно!
Ну, а теперь нужно
вернуть эти два года.
И восстановить твой настоящий возраст.
То есть, как?
Это же не только замена паспорта.
Это анкета, автобиография.
- Даже придется менять партбилет.
- Ну, даже партбилет.
Ну, почему ты
должен быть старше,
чем на самом деле?
- Ну, а, как это реально?
Мы же в отпуск собираемся.
Верно?
Ну, я понимаю, впрочем, можно
послать запрос в Холмы,
гор ЗАГС. Так, мол, и так!
Ну, когда вернемся.
Нет, перепиской здесь не обойтись.
Это слишком долго.
У тебя всего месяц.
Ну, что ты предлагаешь?
Мы не поедем в Крым.
Мы поедем в Холмы.
Я понимаю, что тебя смущает.
Ты не хочешь встречи
с Анной Илларионовной.
Я тоже!
Но ничего не поделаешь.
Надо ехать.
Нам надо обсудить один вопрос.
Это уже не подлежит обсуждению.
Наши планы переменились.
В этом году мы не едем в Крым.
И куда же мы едем?
- На Кавказ?
- Нет!
- А куда же вы собираетесь ехать?
- Что значит "вы"?
Не "вы", а "мы".
Мы едем в Холмы, родной
город вашего отца.
А что? Это - идея.
Я давно мечтал побывать
на земле предков.
Сколько туда?
Ну и хорошо, что так.
Я целый месяц боялась
заикнуться, а теперь можно.
- О чем?
- Сейчас узнаете.
А где мы остановимся в Холмах?
Там есть мотель или кемпинг?
Мы остановимся у Гриши Ворожуна.
Моего друга и однополчанина.
Помнишь, он приезжал к нам?
В комитет ветеранов лет пять назад.
Ну, усатый такой крепыш.
Вся грудь в орденах.
Он у нас несколько дней жил.
Ну, я тогда еще мал был.
Грудь в орденах.
Сколько их к нам приезжало?
И у всех грудь в орденах.
Вот!
Я давно решила, но
боялась вам сказать,
что записалась в
институтский стройотряд.
Мы едем за Можайск
строить птицефабрику.
Что же ты со мной
не посоветовалась?
Ты бы все равно не разрешила.
К тому же, я сама не знала.
Брали одних мальчишек,
девчонок - нет.
Говорили, что, мол,
там из-за вас
работы больше, а заработок меньше.
Но для меня исключение. Берут.
Представляете?
А кто у вас там
в стройотряде комиссаром?
Валерий Хотьев с третьего курса.
Он был у нас
в День моего Рождения
Это такой усатый крепыш?
Ага! У него усы.
Ну, что из этого?
Все понятно!
А ты решительная девица.
Вся в тебя, мамочка.
Пап, ну, дай теперь я.
Что значит "я"? Ты кто такой?
Ты знаешь, что
лицам, не достигшим
восемнадцатилетнего возраста,
водить машину запрещено.
- А? А тебе сколько?
- Можно считать семнадцать.
Но у меня удостоверение
есть "Юный водитель".
Я вожу машину, как Бог.
Ты же видел.
Я не видел, как
Бог водит машину.
Между прочим, в правилах сказано,
что лица, не достигшие
восемнадцати лет,
могут управлять машиной
в присутствии инструктора.
Пункт 23.2.
Ну, вот теперь убедил.
Ну, ладно!
Садись, обучаемый.
Володя!
А ты оставил Марине
адрес и телефон в Холмах?
Оставил.
Ты знаешь, я все гадал,
почему это мой сын
так хочет посетить
землю своих предков.
А ему, оказывается, без разницы,
что в Крым ехать, что в Холмы.
Дай только баранку покрутить.
Пап! А ведь я ничего не знал.
Расскажи, как это тебе удалось?
Чего рассказывать-то?
Это было летом сорок второго года.
Немцы опять пошли в наступление.
Нам пришлось
эвакуироваться на Урал.
А тут похоронка на отца пришла,
что погиб он под Вязьмой.
И мать, бабушка твоя, совсем
потерянная была.
И жалко ее было очень, помню.
А я на фронт рвался.
Хотел отомстить за отца.
Ну, вот. А паспорт я
еще не получал.
Метрика у меня на руках была.
А я переправил год рождения.
Ну, сжулил, конечно.
Двадцать пятый на двадцать третий.
Пятерку на тройку.
Это легко. Всего одна черточка.
- А ты что - пробовал?
- Пробовал.
Но только наоборот:
тройку на пятерку.
Но это давно было,
еще в шестом классе.
Вот как? Ну, ладно.
За давностью лет прощается.
Да! Ну, а ростом я,
уж, порядком вымахал.
Руки, плечи - будь здоров.
И откровенно говоря,
в то время в метрики
не больно заглядывали.
Потом, я ее порвал.
И учения.
Строевая.
Устав, стрельба по мишеням.
Вперед штыком - коли!
Назад прикладом - бей!
Потом присяга.
И в Сталинград, в самый огонь.
Значит, тебе тогда
было ровно столько,
сколько сейчас мне?
Да!
Ровно столько же.
А, вот, моя школа!
Это моя школа. Я в ней учился
до восьмого класса, еще до войны.
И после войны
ходил еще два года в вечернюю.
Уж как я рад этой встрече!
Не буду скрывать.
Тогда в Москве,
хотя, Лилия Петровна очень
ласково приняла меня,
но сам Володя...
Друг детских лет,
фронтовой товарищ.
Ну, в общем,
мне тогда показалось,
что между нами нет той дружбы:
сердечной и доверительной.
Будто, между нами что-то встало,
какая-то стена.
- Гриша, ну, что ты плетешь?
- Я не плету!
Но, если честно сказать,
у нас, у провинциалов,
когда мы приезжаем в Москву,
появляется, какая особенная
чувствительность.
А рады ли нам наши друзья?
Может они чуточку заболели
столицей, смотрят на нас свысока?
И ждут - не дождутся,
когда мы уедем.
Горазд ты сочинять, Гриша.
Уж я так рад!
Так я рад!
А вот огурчики со своего огорода.
Попробуйте! Дим!
Они в этом году раненько пошли.
Спасибо!
Летом сорок второго года,
я был на Юго-Западном фронте.
Там в армейской газете "За Родину"
я прочел стихи.
Имя автора мне ни о
чем не говорило.
Стихи были, прямо скажем...
Дорогая Мария Карповна!
Дорогой Гриша!
Я, конечно, очень волнуюсь.
После стольких лет
приехал в родной город.
Я вспоминаю, когда я
вернулся сюда в сорок пятом.
Много людей ушло на войну.
И не многие вернулись.
Из нашего класса только трое.
Гриша, мой друг, я
да Степан Лысков.
Степа умер в этом году.
Я тебе не написал,
чтоб не расстраивать.
- Умер? А от чего?
- А, не от чего!
Лег спать и не проснулся.
Вот так!
Видите ли, у меня сейчас
издано восемь книжек стихов.
А тогда, честное слово, я не
представлял, как пишутся стихи.
А наша Анна Илларионовна, Аня,
недавно получила звание
Заслуженная Учительница СФСР.
Уж, она-то заслуживает. Она...
Встреча с Анной Илларионовной неминуема.
И чем быстрее она
произойдет, тем лучше.
Шумит река суровая.
Великая река.
Пламенно-багровые родные берега.
В дыму траншея узкая.
А скоро снова в бой.
На смерть за землю Русскую
Готовы мы с тобой.
И пусть огонь неистовый
над берегом крутым.
Мы выстоим, мы выстоим!
Клянемся, победим.
Клянемся, победим!
Володь, это же наша песня.
Слышишь?
И села по-над Волгою…
Только мотив другой.
И степи сожжены.
Израненный осколками пылающей войны.
А Волга наша светлая
смывает след врага.
Шумит река заветная,
Бессмертная река.
И пусть огонь неистовый
над берегом крутым.
Мы выстоим, мы выстоим!
Клянемся, победим!
Клянемся, победим!
- Во, узнаешь?
- Конечно!
Вот здесь!
Да!
Я помню, здесь это и было.
Извини, Володя, я потопал.
Надо еще ребятишек собрать.
Согласен, у нас сейчас каникулы.
О!
Так, ждем тебя в 12:00.
Ну, что же! Попробуем.
- Что? Редкий случай?
- Да, как вам сказать?
По таким вопросам чаше
обращаются женщины.
Особенно, не первой молодости.
Всеми правдами и неправдами
пытаются убавить года.
И представьте, иногда удается.
А вот потом, когда
дело к пенсии подкатит,
вот тут, глядишь,
и понадобится полный возраст.
Но у меня совсем наоборот.
Да, я понимаю.
Придется поднимать реестровые книги.
А это областной архив.
Дела давние, двадцать пятый год.
По нашим местам, все-таки,
прошла война.
Сделаем запрос.
В область?
Это долго?
Ну, потребуется, конечно, время.
А вы пока отдохните.
Ведь родные ваши места.
И лето, вон, какое доброе.
Раз, два, три!
Раз, два, три!
Раз, два, три!
Раз, два, три!
Фронт держать! Раз, два, три!
Раз, два, три!
Ногу, ногу держать!
Взвод, налево!
Равнение направо!
Вот мы и попросим Владимира
Федоровича рассказать о том,
как он шестнадцатилетним пареньком
добровольно пошел на фронт.
Попросим, ребята!
Ну, хорошо! Я расскажу.
Только мне тогда
семнадцатый год шел.
Когда началась война, мой отец
ушел на фронт.
И весной сорок второго
он погиб под Вязьмой.
А я же в вашей школе учился.
Вон за той партой сидел.
Да!
Сидел вместе с Аней Капустиной.
То есть, с вашей Анной Илларионовной.
Нет, вы знаете, я вам
лучше расскажу, как для меня
закончилась война.
Это было в Восточной Пруссии.
Мы захватили город Браунсберг.
Недалеко от Кенисберга.
Жестокий бой.
Немцы сопротивлялись отчаянно.
Вели такой плотный минометный огонь.
И вдруг рядом со мной
что-то сверкнуло.
Удара я даже не почувствовал.
Ну, у меня раньше были ранения.
А здесь оказалась контузия.
То есть, все цело: руки, ноги.
Крови нет.
Голова страшно раскалывается.
Открываю глаза.
Смотрю - две пары сапог.
Выше - два немца стоят.
Ну, думаю, все!
Они вдруг бросают оружие.
Один говорит: "Гитлер капут!"
Второй спрашивает по-русски:
"Господин лейтенант ранен?".
Есть маленько.
И снова сознание теряю.
А потом оказалось, что они меня
подхватили под руки,
доволокли до наших.
И предъявили, как пропуск.
Чтобы верней и благородней сдаться.
Вот так.
А ты помнишь, как в восьмом
Анька тебе назначила свидание
через меня?
Тут же, в беседке.
В девятом.
Да! Я здесь, а вы - там.
А я тут на стреме.
Володь, скажи честно,
вы тогда с ней целовались?
Ну, ладно!
Ну, не говоришь?
Не говори, раз секрет.
На-ка, вот, возьми!
- Чтоб было, как положено.
- Ну, зачем это?
Что это? Нашел кавалера, тоже.
Так, надо! Тут провинция.
У нас обычаи дедовские.
Ты ее провожать пойдешь?
Ты, что? Представление на весь город?
Ну, правильно.
Тогда я здесь подожду.
Погуляй, как тогда.
И ты решил вернуть эти годы?
Извини, у нас такие секреты
не держатся больше часа.
Да, вернуть годы. Это непросто.
В этом есть состояние души.
Как же иначе.
Я помню, когда ты вернулся с
фронта, ты показался мне старше.
Нет, совсем не из-за этих двух
лет, которыми ты сам себя наградил.
Просто, потому, что
вернулся с фронта.
Я почувствовала себя
рядом с тобой
совершенно девчонкой.
Нет, все наоборот, Аня.
Я помню, когда после работы
из депо, едва отмыв когти,
я бежал в вечернюю школу,
наверстывать девятый, потом десятый.
А ты уже была учительницей.
Анной Илларионовной.
А я - школяр.
Знаешь, честное слово, я робел.
А помнишь в Фаусте...
Ой! Куда меня занесло.
Да, ладно, закончу.
Вот у Гете Фауст сказал:
"Я следовал желаньям."
"Молодой я. Исполнял сгоряча, в порыве."
"Тогда жил с размахом, с широтой."
"Ну, а теперь - скромней, бережливее."
- Помнишь?
- Нет!
Честно говоря, не помню.
Да и какой я Фауст? Я
в Госстандарте работаю.
Мне принесут эликсир молодости
или философский камень,
так я, прежде всего, должен
установить соответствует ли это ГОСТу.
Не прибедняйся, Володь.
Я не о том спрашиваю.
А вот, если б действительно
было возможно вернуть годы.
Вернуть молодость.
Переиначить жизнь.
Что бы ты сделал?
Не знаю.
Наверное, не все удалось,
что хотелось, о чем мечталось.
Не знаю.
А ты?
А я не ошиблась в выборе, Володя.
Здравствуй, Пахомов!
Знакомься, Владимир Федорович Бобылев.
- Из Москвы.
- Здравствуйте!
Здравия желаю!
Так, мы по тому делу,
о котором я тебе говорил.
Ага! Прошу!
Так, какой год-то?
- Двадцать пятый?
- Да!
Прошу!
- Так, стало быть, двадцать пятый?
- Да, двадцать пятый.
Вот, понимаешь, какое дело?
Совсем мало осталось ветеранов
в нашем городе.
Приходится иметь в виду
даже таких.
Воевал на Четвертом Украинском.
Есть награды.
- Месяц?
- Июль.
Стало быть - июль.
Берем июль.
Так! Крещается
во Имя Отца и Сына и Святаго Духа.
Поди, бабка крестила-то?
Мои же родители
были комсомольцами.
Так ведь и я был. Так!
Рожден двадцатого июля.
Крещен двадцать девятого.
Наречен Владимиром.
Бобылев Владимир Федорович.
Все верно. Вот, я и пришел уточнить
Да? Ну, стало быть двадцатого июля
тысяча девятьсот двадцать пятого
года по Рождестве Христовом.
Ну, а справок мы не даем.
Да и справки наши, полагаю,
вам без надобности. Так!
Для памяти. Для успокоения души.
Спасибо тебе, Пахомов.
Ты хоть и поп, а - человек.
До встречи!
Погоди, славяне!
Бормотуха, что ли?
Зачем? Коньяк французский.
Хороший.
Ну, Пахомов, ты одичал совсем.
Газеты читать надо.
Быть в курсе.
Политику нашу целиком одобряю.
У нас ведь церковь-то
отделена от государства.
- Здоровье ваше!
- Спасибо!
Так, стало быть вы из столицы?
Да.
Да как же там обстоят дела
на счет этого... гиены огненной?
Неужто, сбудется пророчество?
Он же из Москвы приехал,
а не из Пентагона.
А мы за мир.
Ну, это понятно! И мы за мир.
Тоже вносим свой вклад.
По мере сил и возможностей.
Он пасет их жезлом железным.
Он топчет точило ярости и гнева.
- Это кто же?
- Он!
- А! Будь здоров!
- До свидания!
- Ну что, сынок, клюет?
- Не-а!
Эх, сейчас бы на Волгу.
Порыбачить всерьез.
Где-нибудь под Камышином
или Волгоградом.
Слушай!
Ты последний раз
когда был в Волгограде?
В сорок третьем, когда
отколачивали окружение.
Да ты что?
И что, с тех пор ни разу
там не был?
- Не может быть!
- Ну, правда!
Я ж тебе в Москве
говорил об этом.
А ты, вот так же
усами страшно делал.
Не был, что делать.
И приглашали, и сам хотел,
не получилось.
Завертелся.
Володя! Слушай, Володя!
Это ж не так далеко.
На машине - раз плюнуть.
А что, если нам махнуть в
Волгоград денька на два, на три?
Покуда тут в этих архивах возятся.
Пап! Правда, поедем в Волгоград.
Ну, давайте!
Поедем!
Алло, "Интурист"?
Олега Ивановича, пожалуйста!
Это ты, Олег? Здравствуй!
Не узнаешь? Ворожун из Холмов.
Ну, да-да! Он самый!
Тут знаешь, какое дело?
Довольно серьезное.
Вот, Лилия Петровна,
это вам в дорогу.
Пирожки напекла.
Ну, и огурцы, помидоры.
Спасибо, Марья Карповна!
Спасибо!
Ну, что это вы так
быстро засобирались?
Это мой Гриша неугомонный
всех всполошил.
Ну, надеюсь, на обратном, ведь,
вы у нас подольше погостите?
Может быть.
Докладываю.
Звонил Ткаченко из третьей роты.
Помнишь?
- Нет.
- Ну, его еще на переправе ранило.
Он с правого берега ни в какую,
остался.
- Не помнишь?
- Не помню.
Ну, это не имеет значения.
Обещал двухместный люкс.
Хотя самый разгар сезона.
Полно иностранных туристов.
Но обещал железно.
Так что вы с Лилией Петровной
будете жить в гостинице.
Ну, а мы с Димой
в машине, на бережке.
- Верно, Дима?
- Так, точно!
Постой-постой!
Это что же получается?
Выходит, номер по блату?
А? Да какой же это блат,
когда фронтовик фронтовику?
Хорошо, что мы надумали
поехать на Волгу.
И отдохнем.
А я вот что вспомнил!
Когда нашу дивизию
перебрасывали от Камышина,
вот где-то в этих местах,
мы тряслись на грузовиках.
Жара, пылища!
Я смотрю на дорогу, и вдруг вижу
вся дорога шевелится.
Ну, думаю, напекло головку.
А потом пригляделся, -
мать честная!
Змеи ползут видимо-невидимо.
- Почти по всей дороге.
- Ужас какой!
А почему?
Выкурило их. Выпекло из нор.
Артобстрел, бомбежки, пожары.
Ну, и степь до того раскалилась,
что они уползали прочь,
подальше от войны.
А мы туда.
Ну, не станем себя тешить, уверяя,
что сразу узнали друг друга. Увы!
Сорок с лишнем годков прошло.
Где уж тут узнать?
Гриша Ворожун - другое дело.
Он частенько наезжал к нам.
Вот мы и не заметили, что
оба постарели чуть-чуть.
Прошу!
- Вот ваш номер.
- Спасибо!
Надеюсь, он вам понравится.
Так, ужин вы можете
заказать прямо сюда.
Счастливого вам пребывания
на Волгоградской земле!
Да, если - что, звоните.
Вот телефон.
Служебный, домашний.
До свидания!
- Очень рад встрече.
- Спасибо вам.
- Всего доброго!
- Спасибо, Олег.
Ну? Полный порядок?
Отдыхайте!
Ужинаем вместе.
Дима, вперед!
- Устал?
- Да нет!
Номер прекрасный.
Мне здесь нравится.
- А тебе?
- Да!
Ой!
А где Волга?
Волга? Да, вон она!
А где были немцы?
Ну, видишь ли, тогда же
здесь все было разрушено.
Так что мне трудновато...
Это же универмаг. Ну, да!
Универмаг.
А, вон там, в подвале, был их штаб.
Оттуда выковыривали
фельдмаршала Паулюса.
- Так что - они были здесь.
- Кто? - Немцы.
А где же были вы?
Мы? Там, на берегу.
Я твоего отца постарше буду.
На фронт пошел годом раньше.
Здесь, под Сталинградом,
оказался до него.
Когда бои шли на подступах.
Тогда нашей армией,
шестьдесят второй,
командовал
генерал-лейтенант Лапатин.
Дядя Гриша,
шестьдесят второй армией
командовал генерал Чуйков.
Вы извините. Но я
много читал об этом.
Именно Чуйков.
Потом он стал маршалом.
Ты, конечно, считаешь,
что у меня склероз?
Есть немножко.
Но не в такой степени.
Это хорошо, что ты
интересуешься, знаешь.
Но не все ты знаешь.
Вообще-то,
шестьдесят второй армией
командовал генерал Колпакчи.
Я с ним не воевал.
Потом его сменили.
И назначили Лапатина
Антона Ивановича.
Это было в августе,
как сейчас помню.
А в сентябре немцы, все-таки,
прорвались к Волге.
Вот, тогда стал вопрос так:
выдержим или не выдержим.
Удержим город или сдадим.
Ставка спросила генерала Лапатина
сможет ли армия удержать Сталинград?
Он ответил: "Нет, не сможем".
И что же? Что ему за это было?
А ничего.
Он же честно сказал
то, что думал.
Ну, его освободили.
Вот тогда командующим
армии назначили
Чуйкова Василия Ивановича.
С ним мы до конца
держали Сталинград.
До тех пор, пока
самим фашистам не навели
полный капут.
- А потом?
- А что - потом?
Ну, я о генерале Лапатине.
Понимаете, дядя Гриша,
о Чуйкове я все знаю.
Даже видел его во Дворце Пионеров.
Совсем рядом.
- А о Лапатине впервые слышу.
- Он воевал.
Командовал корпусом, армией.
Бил фашистов в Прибалтике.
Штурмовал Кенигсберг.
За этот штурм получил
Героя Советского Союза.
- А потом еще бил самураев. В Японии.
- А потом?
Потом...
Жил, служил. Потом умер.
День хороший, день лучистый.
День счастливой тишины.
Стая уток серебристых,
перекат речной волны.
И опять, как будто в детстве.
Только синь и облака.
И, как будто, прямо в сердце
поле, небо и река.
Это - мельница.
И тут должен быть дом Павлова.
Его обороняла горстка солдат
почти два месяца.
Не вижу, только, где же он?
Прошу извинить.
Дом Павлова за мельницей.
- Почему вы так считаете?
- Я не считаю, я читаю.
Вот здесь звездочка и написано.
Разрушенная мельница.
Вот!
А вот, рядом звездочка это и
есть дом Павлова, которого не видно.
Ну, я гляжу, вы тут
не плохо ориентируетесь.
Идемте!
Идем, Дима.
Я прошу извинить моего друга.
Он иногда бывает слишком суров.
Знаете, старый солдат.
Давайте знакомиться.
Бобылев Владимир Федорович.
- Эрхарт Кнапп.
- Очень приятно!
Это - моя внучка Эрика.
Очень приятно!
Мы из
Дюссельдорф.
Дюссельдорф?
О, я ж там был в прошлом году.
Да! Очень красивый город.
Мне очень понравился Альтштадт.
Я помню мы там обедали в ресторане,
который назывался "Генрих Гейне".
Это самый лучший,
самый, как это сказать?
- Уютный ресторан нашего города.
- Да!
Вы были у нас, как турист?
Нет, я ездил в командировку.
На заводы Сименса. - А!
А вы - туристы?
Мы приехали через "Интурист".
У нас индивидуальный тур.
Это стоит дороже,
но больше свободы.
И больше скуки.
Да? Ну, это дело поправимое.
Дима!
Я воевал здесь.
И был унтер-офицер.
Когда мы были на Дону, я думал,
что ничего страшнее
на свете не может быть.
А потом начались бои
в этом городе.
Я понял, мы поняли, что - может.
Но тогда мы еще не знали,
что будет
самое страшное.
Тюрьма, голод, смерть.
А потом я всю жизнь думал,
что если я не погиб,
Бог был милостив ко мне.
Он позволил мне еще
раз увидеть то место,
где я остался жив.
Мои подруги в Дюссельдорф
засмеют меня,
если я им скажу,
что не купалась в Волга.
Послушай, Эрика, а ты где так
здорово научилась говорить по-русски?
А!
Меня сначала дедушка учил.
Он научился говорить по-русски
в лагере военнопленных.
- Да?
- Это было очень давно.
- Понятно.
- А потом я выбрал русский язык,
потому что уже немножечко
умела говорить.
- А ты какой изучаешь?
- Инглиш.
А!
Когда дедушка решил поехать
в Советский Союз,
он меня взял с собой, чтобы
я здесь имела практику.
Но здесь вокруг были одни немцы.
Хорошо, что я с тобой
познакомилась.
Спасибо на добром слове.
Как ты сказал?
- Спасибо на добром слове.
- Это надо записать.
- Спасибо, так?
- Да!
Хорошо!
- Добром...
- Добром...
Слове...
После окончании гимназии,
я, наверное, поступлю
в университет
на факультет славистики.
- Ого!
- А ты?
А я еще не решил.
Но неужели этот теплоход
никогда не остановится
около какого-нибудь пляжа?
Что это? Зачем?
Это башня танка Т-34.
Их здесь много.
Они обозначают
линию нашей обороны.
От сюда до берега реки
всего метров двести.
Ну, как же они могли?
Здесь простреливался
каждый метр.
Но они уже не могли отступать.
Они зарылись в землю.
Среди них был и мой отец.
А мой дедушка был
на этой стороне.
Ведь они же могли
убить друг друга?
Тогда бы не было
и нас с тобой. Представляешь?
Вставай страна огромная!
Вставай на смертный бой.
С фашистской силой темною.
С проклятою ордой.
Говорит Москва!
В районе Сталинграда
продолжались напряженные бои.
Отдельные улицы и дома
по нескольку раз...
Не смеют крылья черные
над Родиной летать.
Поля ее просторные
не смеет враг топтать.
Пусть ярость благородная
вскипает, как волна...
Прошу извинить!
Вы не возражаете?
Мы вам не помешаем?
Добрый вечер!
- Здравствуйте!
- Очень рад!
Все можно знать заранее.
Какие программы посетим.
Где мы будем смотреть
балет или кино.
Но никогда нельзя знать заранее,
с какими людьми мы встретимся.
Мне кажется, что нам
с Эрикой очень повезло,
что мы встретили вас.
Потанцуем?
- А ты можешь!
- А ты - высший класс!
Значит все зер гуд?
А тебе нравятся эти
стариковские разговоры?
- Мне нравится танцевать с тобой.
- Мне тоже.
Мои подруги в Дюссельдорф,
все-таки, засмеют меня,
если я им скажу,
что не купалась в Волга.
А послезавтра мы уезжаем.
Но у тебя есть еще целый день.
Завтра мы едем
на Солдатское Поле.
- А что, если сейчас?
- Сейчас?
Нам нужен мир.
Чтобы наши дети
никогда не пережили того,
что довелось узнать нам.
- Да, да!
И нашим детям, и нашим внукам,
и нашим... Как дальше?
Правнукам! Но это - те ж дети.
Кстати, куда они подевались?
Не замерзнешь?
Не боишься?
Я ничего не боюсь.
Я хочу сказать,
что все на свете относительно.
Вы говорите - оборона Сталинграда.
Вы описали много книги.
У вас есть медаль
"За Оборону Сталинграда".
Я ее вижу у вас.
Но, если объективно,
последние два месяца
Сталинград обороняли мы.
- То есть, как?
- Очень просто!
Вы взяли нас в клещ.
Мы сидели здесь, как мышеловка.
А мы не сразу капитулирин.
Мы дрались. И не плохо.
Выходит, героически оборонялись?
Тебе придется отвернуться.
Ведь у меня же нет купальника.
Отлично!
- Ну, как вода?
- Вода очень теплая.
- Как парное молоко.
- Не понимаю.
- Это... это надо записать.
- Давай пиши.
На месте гостиницы,
в которой вы сейчас живете,
до войны тоже была гостиница.
Она так же называлась "Интурист".
А в сорок втором году
в этом здании
помещался госпиталь.
А в нем - тяжелораненные.
Которые не могли двигаться.
А двадцать третьего августа
ваши самолеты
за несколько часов
разрушили и сожгли весь город.
И на них: на госпиталь,
на тяжело раненных,
падали ваши бомбы.
С них никто не сумел спастись.
Пожалуйста, потише.
Может быть, поговорим
о чем-нибудь другом.
Да нет уж!
Говорила, что не замерзнешь.
А сама вся дрожишь.
Мои подруги в Дюссельдорф
засмеют меня, если я им скажу,
что не целовалась
с русским мальчиком.
Я не позволю им
смеяться над тобой.
Поверьте, я никогда не был наций.
То есть, нацист.
Даже в те времена
я не мог терпеть Гитлера.
Я только выпольнял
солдатский долг.
Наша шестая армия брала Бориски.
В сорок втором году
нас перебросили на Дон.
Я знаю,
вы уважали
фельдмаршал фон Паулюс.
Он был свидетель
на Нюрнбергский процесс.
Он жил в ГДР.
То есть ГДР, между прочим, в
плен я сдался раньше фон Паульса.
Ты сердишься?
Но это нельзя.
Понимаешь?
У входа в нашу гимназию
висит плакат.
"Ранние аборты
грозят бездетностью".
Интересная у вас гимназия.
Конечно!
А что у вашей школы висит?
Не помню.
А! "Добро пожаловать!"
Я не очень понимаю,
чего вы хотите, господин Кнапп.
Похоже, что вы ждете от нас
признания каких-то ваших заслуг?
Моих? Нет!
Я только хочу признания
понесенных жертв.
Здесь я видел
прекрасные мемориалы,
которые прославляют
героизм ваших солдат.
Я видел памятники тем,
которые погибли.
И поверьте, у меня были слезы.
Неужели здесь на Вольге,
не нашлось место, совсем немного,
ну, какой-нибудь камень для
надгробья солдатам другой армии?
Которые сложили здесь
голову, выполняя приказ!
Вы же знаете, в Сталинград
мы потеряли более миллион людей.
А вас сюда никто не звал.
Я понимаю.
Для побежденных
памятники не ставят.
Памятники ставят тем, кто
сражался за правое дело.
Не может быть памятников тем,
кто развязал войну.
Не должно быть.
Осиновый кол!
Да!
Я должен был понять, что
этот вопрос понимания не будет.
Не будет.
Извините. Я не очень
хорошо себя чувствую.
Извините.
До свидания!
Моя черноглазая Мила.
Посылаю тебе василек.
Представь себе, идет бой,
кругом рвутся вражеские снаряды.
Кругом воронки.
И здесь же растет цветок.
И вдруг - очередной взрыв.
Василек сорван.
Я его поднял и положил
в карман гимнастерки.
Цветок рос, тянулся к солнцу.
Но его сорвало взрывной волной.
И если бы я его не подобрал,
его бы затоптали.
Мила, папа Дима будет биться с
фашистами до последней капли крови,
до последнего вздоха.
Чтобы фашисты не поступили
с тобой так, как с этим цветком.
Он погиб?
Да! Уже позже, под Брянском.
Дочка приезжала сюда.
У ней у самой теперь
такая же внучка.
Отсюда почти никто
не ушел живым.
Их было мало, на них шли танки.
Но приказ был:
"Остановить любой ценой!".
Еще до недавнего времени
местные жители опасались
выходить на это поле.
Они называли его Мертвое Поле,
Железное Поле.
Настолько глубоко и плотно оно
было начинено снарядами, металлом.
Даже через десятки
лет после войны,
здесь еще иногда
раздавались взрывы.
Лишь через тридцать три года
после войны
это поле было
окончательно расчищено.
На поле вышли трактора. За штурвалом
первого из них была дочь фронтовика,
депутат Верховного Совета СССР,
Мария Пронина.
Следом за нею вели трактора
болгарин, поляк, вьетнамец, монгол.
Смотри!
- Здравствуй!
- Здравствуй!
- Что это?
- Не знаю.
Папа, дядя Гриша! Идите сюда!
Здравствуйте, Эрика!
Здравствуйте!
О! Осколок от фугасной бомбы.
Где-то так килограмм пятьсот.
- Правда, Володя?
- Да, пожалуй.
- А он не взорвется?
- Нет! Он уже взорвался.
Дедушка!
Дедушка!
- Вызывайте "Скорую" быстрей!
- Машину! Быстро!
Пожалуйста, на посадку.
Да! Уже сообщили в Дюссельдорф?
Да, мы сообщили родственникам
и позвонили в Москву.
Пора!
- Ты поедешь в куртке?
- Да.
Тогда давай сюда пиджак.
Я уложу, чтоб не пылился.
Да не надо было затевать
все со справками.
Не нужно было ехать
ни в Холмы, ни сюда.
Ты только устал,
и лицо осунулось.
И во всем виновата я.
Войдите!
Доброе утро!
Как почивали?
Я гляжу, у вас какой-то
переполох.
Григорий Никитич,
мы уезжаем в Москву.
Сегодня, сейчас же.
Дим, мы уезжаем. Ты готов?
Всегда готов.
Вот те и на!
Ведь Олег всю снасть приготовил.
Королевскую рыбалку обещал.
Передайте ему нашу сердечную
благодарность за все заботы.
А как же Холмы?
Нас там ждут.
Григорий Никитич, мы
уезжаем в Москву.
У Володи, все-таки, отпуск.
Надо отдохнуть ему,
хоть недельку.
А потом, вы же знаете,
наша дочь...
От нее ни слуху, ни духу.
Жаль-то как!
Я думал, порыбачим на славу.
Ну, разве есть лучший отдых?
Счастливо, Гриша! Спасибо тебе!
Передавай привет Марии Карповне.
Ане от меня поклон.
Приезжай в Москву. Буду ждать.
Постараюсь вырваться.
Ну, и тебе всяческих благ,
всяких радостей.
Главное - здоровья хорошего!
Приеду в Холмы, сразу в ЗАГС.
Если бумаги готовы, вышлю немедля.
Спасибо! Вышли.
Бумажки...
Пенсия... Два года...
А наши ребята здесь лежат.
Весь батальон.
Да, я бы все свое отдал, что
осталось хоть по часу, хоть по минуте.
Чтоб увидели, как победили.
Как люди к ним идут.
- Ну, прощай, Гриша!
- Прощай!
Знакомься, Владимир Федорович,
директор Кокшинского завода,
- Борис Кузьмич Бойко.
- Бобылев.
Кокши? А где...
А что с Самариным?
Самарин ушел на пенсию.
На пенсию?
А ведь мне казалось,
что он не столь, уж...
По состоянию здоровья.
Вот так, Владимир Федорович.
Еще одного директора
спровадил ты на отдых.
Ну, если этой реформой надеются
решить все проблемы Кокши, то...
Да нет, товарищ Бобылев.
У нас не только эта перемена.
Мы сейчас заменяем
почти весь парк станков.
Перестраиваем технологию.
Но я сюда приехал
не отчитываться.
Я приехал сюда
поставить один вопрос.
Что, если буровые долота,
которые мы сейчас
намерены выпускать,
а это принципиально
новая конструкция,
что, если на них не окажется
установленных стандартов.
Но ведь, если честно говорить,
многие ваши стандарты давно устарели.
Пока это - голословный спор.
А я должен знать,
о чем идет речь,
и в принципе и детально.
В принципе?
В принципе, одним таким долотом
можно пробурить
двухкилометровую скважину,
не поднимая инструмента на-гора.
И в принципе, и детально.
Так! Товарищи!
Я думаю, самое время вам
поговорить наедине и поподробнее.
Владимир Федорович, перепоручаю
Бориса Кузьмича твоим заботам.
Добрый день!
Слушай, Владимир Федорович,
ну, и подвел ты нас.
- Зажал юбилей!
- Ну, придется подождать.
Ведь недолго, всего два года.
Так мы тебе часы купили.
С боем. Орехово дерево.
Ну, напольные. Вот!
Ну, немножко меньше. Дорогущие!
- Пойдемте!
- Ну, ладно!
А мы их Гусаковскому подарим.
Ему на той неделе семьдесят!
Олег Иванович, я
рада поздравить вас.
Желаю вам дальнейших успехов!
Спасибо!
Товарищ Приходько!
- Вы тоже вступаете?
- Пожалуй, что так.
От всей души поздравляю вас.
Не волнуйтесь. Все будет хорошо!
Надеюсь, вы оправдаете
доверие партии.
И добьетесь еще больших успехов!
Оправдаю.
Товарищ Бобылев!
Так! Обмен партийного билета
в связи с уточнением
даты рождения.
- Да.
- Значит, вы, Владимир Федорович,
родились двадцатого июля
1925-го года.
- Так?
- В городе Холмы.
Вступили в члены партии
пятого апреля сорок пятого года.
- Так?
- Совершенно точно!
Перед штурмом Кенигсберга.
Значит, вы немного помолодели?
А партийный стаж остался
тот же, сорок лет.
Выходит, так.
Я не знаю, что сказать,
Владимир Федорович.
Казалось бы - простая формальность,
замена партийного билета.
Но это... Это - не формальность.
Это - очень важное событие
в жизни человека.
Наверное, что-то
что-то нужно сказать...
Но у меня такой случай впервые.
Я недавно избрана. Помогите мне.
Ну, скажите, как другим:
"Надеемся, что оправдаете!".
Вы уже сто раз оправдали, на фронте.
Казалось, этого бы
хватило на всю жизнь.
Знаете, именно этого я и боялся.
Что на всю жизнь хватит
Сталинграда и Кенигсберга.
А ведь вся жизнь впереди.
А сейчас это ощущение осталось?
Вроде бы - да.
Ну, тогда я вот, что вам
пожелаю, Владимир Федорович,
чтоб оно вас никогда не покидало.
И чтобы его хватило на всю жизнь.
- Согласны?
- Согласен!
И постараюсь оправдать.
 

////////////////////////////