Отрывки: Моменты из жизни женщин (1 сезон, 2018 год). Фразы и цитаты из сериала

Snatches: Moments from Women's Lives (2018) / На передовой. Истории из жизни женщин

Все фразы и цитаты

Серия 1

«НА ПЕРЕДОВОЙ»
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ИСТОРИИ
ОБЫКНОВЕННЫХ ЖЕНЩИН
«ПО ВЗАИМНОМУ СОГЛАСИЮ»
Входишь в комнату –
и ощущаешь его присутствие.
Сказать, в чем тут дело,
сразу и не скажешь –
его окружает какая-то особая
атмосфера.
О встрече условились заранее,
и вдруг ни с того ни с сего
его планы изменились.
Само собой, извинялся
сверх всякой меры.
Его секретарь особо подчеркнула,
что ему ужасно жаль,
он опечален донельзя.
Да будет мне известно,
он ждал встречи с нетерпением.
Но, к несчастью...
ему пришлось лететь в Канны.
Третий раз...
неожиданностью для меня не стал.
Не это мечтают услышать мужчины,
но человек он умный –
умный невероятно.
И вот Иди звонит в четвертый раз:
«Он встретится с тобой в полдень».
И все вокруг такие...
вежливые.
Его рубашка хрустит
что скатерть между нами.
При виде меня привстает.
Спрашивает, голодна ли я?
Прошу принести чай.
Он удивлен.
«Ромашковый?
«Вкусный?
«Можно?»
Его пальцы охватывают чашку
китайского фарфора,
красивее которой
я не видела в жизни.
Делает глоток.
Улыбается.
«Я всегда считал чай
напитком дамским...
но ты меня поразила.
В другой раз закажу его сам.
Поразительно».
Он такой притягательный.
Страшненький, но притягательный.
В первый день я, само собой,
волновалась.
Роль была небольшая,
но кое-что я могла из нее выжать.
Именно этому меня учили.
Копнуть поглубже.
Отыскать характер.
Уж в чем в чем, а в этом я сильна.
Но, странное дело,
они остались недовольны.
Недовольны, и всё тут.
На меня не смотрит.
Сидит, не поднимая взгляд.
Даже словечка не скажет.
В шесть звонит Иди:
«Он ждет тебя у себя,
чтобы пробежаться по роли».
Иди, говорю, у меня четыре строчки
в первой сцене,
шесть – во второй,
а потом, через одну...
«Об этой сцене
он и хочет поговорить».
В моем контракте, само собой,
есть пункт о наготе.
Но мы его обошли.
«Эта встреча, дорогая,
не более чем творческая беседа.
Ты им понравилась,
ни о чем не волнуйся».
- Иди...
- «Я тебе позвоню.
Поговорим как освободишься».
Отец бросил нас,
когда мне было шесть.
В восемь я поняла,
что он не вернется.
Я жала ухо к стене
и ночь напролет слушала,
как плачет мать.
Огромное влияние на меня
оказал дед.
Он был...
хорошим человеком.
Во многом, пожалуй, даже во всем,
он заменил мне отца.
В школе меня дразнили «зайцем» –
до того у меня все выпирало:
уши, грудь, зубы.
Меня это бесило.
Как-то раз дед застукал меня
за рыданием –
уже и не помню,
что меня так расстроило.
«Ты чего ревешь?»
«Деда, они зовут меня зайцем».
«А что стало с робким
зайчишкой, Энн?»
Иди, можем мы встретиться
в вестибюле?
«Дорогая, скорее выйдешь –
скорее возвратишься».
Я поднялась на лифте на седьмой –
его номер занимал весь этаж.
Он открывает дверь,
и я с облегчением обнаруживаю,
что мы не одни.
За телефоном сидит женщина
чуть постарше меня.
Улыбаюсь ей,
но она на меня не смотрит.
Предлагает мне сесть.
Я оборачиваюсь, но женщины уже нет.
Только дверь защелкивается
за ее спиной.
И мы остаемся одни.
Он улыбается: «Проходи, садись.
Давай пробежимся
по завтрашней сцене».
Я кожей чувствую ворсинки стула.
«Как здорово,
что мы на одной волне.
Ты согласна?»
«Конечно».
Он пересекает комнату.
«Он встанет тут.
А ты будешь там.
Раздвинь ноги пошире.
Ты не против?»
«Нет...»
...отвечаю я.
«Я сыграю роль Майка.
Так тебе будет проще
вникнуть в роль».
А в голове у меня...
рождается мысль...
...до чего он заботливый.
Все будет хорошо.
«Наклонись вперед».
У меня кружится голова.
Но я его слушаюсь.
«Он встанет за тобой – вот так.
И проведет рукой по твоему телу».
И вот уже его левая рука
накрывает мою грудь,
а пальцы правой
проникают в трусики,
средний палец входит между ног.
Погружается – туда-сюда –
снова и снова раз за разом.
Я ничего не чувствую.
«Ты не против?»
А я отвечаю...
«Нет».
В его дыхании слышится запах
зубной пасты и освежителя воздуха.
«Тебе нравится?»
И в ту самую секунду я понимаю...
...что это совершенно не важно.
Не важно, по нраву мне это или нет.
Он сделает это в любом случае.
Жил-был в джунглях свирепый лев.
Его боялись все лесные зверушки.
Но однажды они пришли к соглашению.
Каждый день один из зверей
по собственной воле
отправлялся в логово льва
на съедение.
Взамен лев обещал не охотиться.
И вот...
настал черед робкого зайчишки.
Он дрожал как осиновый лист,
когда лез по мшистой лестнице
в логово льва на вершине дерева.
«Почему ты опоздал?» – взревел лев
и вперился взглядом
в перепуганного зайчишку.
На короткий миг зайчишка усомнился,
что ему хватит смелости
сказать задуманное.
Но голос внутри него проговорил...
«Смелей, у тебя получится.
Подумай о других робких зайчишках,
которым смелости недостает».
Зайчишка трясся от страха,
но ко льву повернулся.
«Простите за опоздание».
«Но по пути к вам я повстречал
другого льва».
«Другого льва?
Это в моих-то джунглях?
Где его логово?
В этом лесу король я.
Отведи меня к нему».
И робкий зайчишка повел льва
в темную гущу леса,
к глубокому-преглубокому колодцу.
Очнулась я на полу, лицом на ковре.
Трусики порваны и висят на туфле.
Вокруг влагалища засохла кровь...
...а в заднем проходе болит рана –
он так сильно засунул в него
большой палец,
что порвал кожу.
Его халат лежит на полу ванной.
Пока я была без сознания,
он помылся и оделся.
И тут меня посещает безумная мысль.
Я могу залезть в минибар.
Он меня изнасиловал,
я могу взять все, что пожелаю.
Но я ничего не беру.
Лежу и надеюсь...
...что стоит мне...
...чуть-чуть подождать...
...и кто-нибудь появится.
Придет и скажет...
«Робкий зайчишка...
...вставай.
Храбрись».
Грозный лев не мог поверить
своим глазам.
Перед ним был лев...
который сверлил его
грозным взглядом.
В ужасе лев прорычал:
«В этих джунглях правлю я!»
И зарычал вновь.
Ответом ему стало эхо.
«В этих джунглях правлю я!»
Лев в отражении зарычал громче,
снова, снова и снова.
Чем больше он рычал,
тем сильнее злился король джунглей,
и до того желание убить противника
его переполнило,
что он не просек подвоха.
Он ринулся к свирепому,
бесстрашному зверю,
свалился в колодец,
и стал уходить под воду
все глубже и глубже,
пока не исчез вовсе.
«Иди, здравствуй, это я, Иди.
Не знаю, слышишь ли ты меня...»
«Привет, дорогая».
Я слышу в трубке ее голос.
«Ты пробежалась по роли?»
Едва ли она знает.
«Разве я не говорила,
что все будет хорошо?
Дорогая, ты здесь?
Если тебе есть что сказать,
говори, дорогая, не молчи».
«Иди...»


Серия 2

«НА ПЕРЕДОВОЙ»
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ИСТОРИИ
ОБЫКНОВЕННЫХ ЖЕНЩИН
2019 ГОД.
ОСНОВОЙ МОНОЛОГА ПОСЛУЖИЛИ ИСТОРИИ
ЧЕРНОКОЖИХ АНГЛИЧАНОК,
ПОСВЯТИВШИХ ЖИЗНЬ
БОРЬБЕ С ПРИТЕСНЕНИЯМИ.
«НЕ ОТ МИРА СЕГО»
Прямо безумие какое-то.
Они спалят тут всё дотла.
Орут как полоумные,
а собаки воют, точно на луну.
Потрясающе, правда, Джоди?
Стекло звенит, сирены верещат.
Пробирает до косточек.
Подоспело сопротивление.
Мы творим революцию.
Утром просунули листовку
сквозь дверь.
Я прочла ее от строчки до строчки.
Приезжай, присоединяйся к нам.
Скажешь, не мне тебя учить,
наблюдательнице,
но я уже не смогаю, Джоди,
куда уж мне.
Недуг покинул мое тело,
я это чувствую,
только вот тело от него
не оправилось.
Да и к воздуху я попривыкла.
Дом стал мне теплицей:
покину его и тотчас зачахну.
Поздно мне уже.
А ведь я пыталась однажды,
это было...
А, разве это важно.
Мои бутсы.
Люди говаривали,
меня в них похоронят.
Они знали, что в них
со мной шутки плохи!
Я прожила две жизни, даже забавно.
Словно было две разных меня.
С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, БА.
ОТ МЕНЯ!
Твой отец как был,
так скупердяем и остался!
Вот что я тебе скажу, Джоди,
пока не померла:
те, кто не скупится на слова
«главное – это внимание»,
не гнушаются и отговоркой
«размер не имеет значения».
Все они попросту крохоборы
с маленькой...
В общем, Джоди, поверь бабуле:
ты выбрала не тот путь!
Слава богу, твой дедуля
в их число не входил –
на размер-то уж
он точно не жаловался!
А чего ты удивляешься?
По-твоему, в пятьдесят
женщины высыхают?
Глянь на Ширли Бэсси,
Вивьен Вествуд, Тони Моррисон.
Хелен как ее там... Миррен.
И не забудь про Шаде.
И эту черную адвокатшу,
баронессу Скотленд.
Как вы, молодежь, говорите,
мы еще могём.
Будь твой дедуля жив,
он бы это подтвердил.
Что я там говорила?
Ах, да.
Ты знаешь, что бабуля среди прочих
стояла во главе тех шествий.
Сидящим в башнях из слоновой кости
было на все насрать.
СПИД косил людей напропалую,
направо и налево.
Как оказалось, он грозит
не только геям.
Они ошибались,
но даже будь они правы...
ведь все мы – живые существа,
понимаешь?
В твоем возрасте я сдружилась
с Кристиной.
Она была лесбиянкой,
но я об этом не знала.
Сперва я грешила на ее набожность
и нелюбовь к черным мужчинам.
Я говорила, что она была белой?
Тогда говорю сейчас –
она была белой.
Мне были не рады в их доме,
а ей – в нашем.
По-моему, наши родители
просто боялись.
Как-то раз Кристина рассказала,
что ее мать ни разу не голосовала.
Она не приспособилась к миру,
который изменился так быстро.
Моя же впервые отдала голос
на девятом месяце беременности.
Два дня ее мучили схватки.
Отцу она ничего не сказала,
не то сидеть ей дома,
прижавши зад.
Слишком долго она ждала
этой возможности.
Возможности быть услышанной.
Она росла среди речей,
задних рядов несогласных,
соцветия фиолетового,
зеленого и белого,
пытаясь найти отклик в душе,
но не смогла.
Они говорили о чем угодно,
только не о ней
и даже не с ней.
И она поклялась,
что однажды проголосует
и это станет ее личным
крошечным протестом.
Но мир изменился слишком быстро,
пожалуй, и для нее тоже,
вот она меня и отослала
обратно на Тринидад.
Вероятно, боялась того,
что я многого требую от мира.
Только вот ждать, как она,
с десяток лет было не по мне,
не по мне было радеть крохам
со стола мирового порядка.
И коли место за тем столом
было нам заказано,
стол этот следовало
перевернуть к чертям!
Но она твердила:
«Когда стол взмоет в воздух,
на чью голову он приземлится?»
Но мне было плевать.
Моя голова была крепка,
а ноги созданы для маршей.
В этих бутсах
я символизировала будущее.
Да мы и были будущим!
Мы были провидцами.
Мы вели мир к тому, что узрели.
И таки привели.
Это сделали мы.
Так я и повстречала
твоего дедулю.
Тогда я впервые узнала,
что двери башни слоновой кости
можно вынести с петлями.
Без лишних эмоций, симпатий
и веры в правое и неправое.
Мы же все люди, понимаешь?
Сколько их там собралось,
всех цветов кожи,
и все хотят одного и того же.
Об этом даже в листовке написано:
«Изменить устройство общества...
отречься от гнета и нетерпимости...
дать всем равные возможности,
права и безопасность».
Безопасность?
Умно, вот уж точно о чем
все думать забыли.
Вот чего не хватает всем.
Отсюда, с этой стороны окна,
все кажется бардаком,
но из листовки ясно видно,
что дело свое они знают.
Я бы отрезала тебе
кусок побольше,
да тебе нужно следить за весом!
Велела твоей матери
кормить тебя морковкой.
Я и сама была пышкой,
когда пошла
в вспомогательную службу ВВС.
Но тогда на вес не смотрели.
А вот о возрасте я солгала –
мне было четырнадцать.
Хотя грудь у меня выросла рано.
Что-что, а свою ты унаследовала
явно не от меня.
А жаль.
В начале Второй мировой
в войсках процветал расизм,
а как-то раз по радио передали,
что кое-кого из черных женщин
даже турнули из армии.
Представляешь, они не желали,
чтобы мы за них воевали.
А потом мы узнали,
что им повезло в Королевских ВВС.
Да и форма там была закачаешься!
В капралах у нас ходила чернокожая.
Можешь себе представить?
Лилиан Бейдер.
Никогда ее не забуду.
Я мечтала быть ею.
Она была из тех женщин,
которым любое место,
каким бы крупным оно ни было,
будет жать.
И я не на твой вес намекаю.
Я про то, что своим величием
она затмевала звезды.
Подобным образом я думала
и о Диане Эббот.
Знаю, а ты копни глубже.
Она же Дурга, непобедимая.
Тот образ, что ты видишь сейчас, –
образ потрепанного от борьбы воина.
И, тем не менее, воина.
Не дай прессе себя одурачить.
Диане было не за что
просить прощения.
Непростительно настоящая женщина.
Черная социалистка.
Худшей участи она придумать
для себя не могла.
Посуди сама, она настолько
не боялась быть вне рамок,
что любой ее проступок
воспринимался как должное.
Женщинам не след бояться быть
не от мира сего.
Я-то уже стара...
а вот ты бояться не смей.
Ясно тебе?
Вот что, сегодня состоится собрание.
Возьми мои бутсы.
Стань частью больших перемен.
Для всех и каждого.
Как это сделала я,
как в своем роде моя мать.
Переверни стол и убирайся к чертям.
Ведь стоит тебе начать
ставить новый,
как старый обрушится
тебе на голову.
Убедись, что места за столом
хватит всем,
что никто не укроется в башне.
Мы сражаемся и даем отпор
с библейских времен.
Борьба в нас укоренилась.
Есфирь, Боудикка, Елизавета,
Лилиан, Диана.
Ничего, знаю, тебе некогда.
Ну так приезжай, когда сможешь.


Серия 3

«НА ПЕРЕДОВОЙ»
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ИСТОРИИ
ОБЫКНОВЕННЫХ ЖЕНЩИН
1961 ГОД, ЛИВЕРПУЛЬ
КАНУН СЕКСУАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ
«ПЭМ И АРОМАТ БОВРИЛА»
Бывает так, пока не прижмет,
суть вещей не поймешь.
Кто-то приходит к этому
раньше остальных.
Внезапно я увидела себя
ее глазами.
Исполнительной, покорной.
А затем огляделась вокруг
и поняла соль шутки.
А началось все с расписания
обеденных перерывов.
Утром прошлого понедельника
сверху пришла новость,
что машбюро напечатало
новое расписание.
Мы с Лорой всегда ходили
на обед вместе.
Мы дружим с самого
колледжа секретарей,
садимся на скамью за офисом
и съедаем по сэндвичу.
И вдруг ни с того ни с сего
нас поставили в пару с другими.
Без всякого объяснения.
А в нашей фирме вопросов не любят.
В общем, увязла я с Пэм.
Пэм у нас новенькая,
одна их многих.
Ходит изо дня в день
в чудной коричневой кофте.
И будто бы пахнет луком.
Только я опустила трубку,
ее грязный ноготь
забарабанил по столу.
Так все-таки лук или боврил?
Точно боврил.
Сжимает ярко-желтую перчатку,
из тех, что продают в «Льюисе».
Разве что не вяжется с «Льюисом»
розовая бусина на запястье.
«Нашла ее на полу, – говорит, –
у твоего стола».
«Она не моя».
«Ну так и не моя», –
зачем-то добавляет она.
«Оставь, после обеда
поспрашиваю».
В общем, в тот знаковый перерыв
мы спустились по лестнице,
и я скрестила пальцы в надежде,
что она пойдет своим путем.
В сумке у меня лежали новинки
издательства «Милс и Бун»,
и я всерьез настроилась...
поесть в компании страстных
выдуманных мужчин.
Подошли мы к двери,
она ее открывает и спрашивает:
«Ну, куда пойдем?»
Иисусе.
Черта с два я поведу ее
к нашей скамейке.
Пошли мы по дорожке,
а когда оказались у магазинов,
она обогнула здание
и повела меня к другой скамье.
Вероятно, там она обедала сама.
Уселись мы...
а она возьми и спроси,
случался ли у меня оргазм.
«У тебя был оргазм, Линда?»
Мне вдруг захотелось ей врезать...
порвать ее на мелкие кусочки.
Я была ее начальницей, я могла...
пожаловаться на нее,
и тогда ее уволят.
А при желании – пустить слух,
что она потаскушка!
ШЛЮХА
Сказать по правде, я не такая.
А предостеречь ее стоило.
Приличные дамы, Пэм,
о таком не говорят.
ОРГАЗ
Пэм полезла в сумочку
и достала сигареты.
«Где твой обед?»
А она: «Я не голодна».
Несет черт те что!
Говорит: «Знаешь, у меня самой
не было оргазма.
До прошлой недели».
Забавно, что разговор этот
зашел сейчас.
Руки-то у меня сколь себя помню
блуждали чуть пониже талии.
И всякий раз после пары секунд
я бросала затею из страха,
что я, как говаривала мать,
превращусь в порченый товар.
А священник нашей церкви заявлял,
что падшую женщину
легко узнать по походке.
А как-то раз, пару недель назад...
разговор о кульминации завела Лора.
Так она его назвала.
Достала где-то книгу
«Секс и незамужняя девушка».
Так вот, в ней говорится,
что кульминации достигает
любая чувственная женщина,
и достигнуть ее –
наша главная цель.
«Да уж, – сказала я ей, –
станешь тут чувственной,
когда каждый придурок
нас обламывает».
«СЕКС И НЕЗАМУЖНЯЯ ДЕВУШКА»
«Знаешь Веру?
У нас с прошлой недели.
Носит потрясные шмотки», –
вернула меня в настоящее Пэмми.
Веру я заметила.
Ее заметил каждый.
От нее веяло холодом,
но холодом не тем,
о котором пишут в журналах
из приемных врачей.
Она была невозмутимой.
Уверенной в себе.
Быть такого не может.
Чего ей со мной откровенничать?
«Это она мне его подарила».
У меня в черепе разверзлась дыра,
жаркая лава забурлила из ее глубин.
«Когда?»
«С неделю назад».
Пэмми сверлила меня
горящими глазами.
«Шутишь», – не поверила я.
«Нет, она предложила,
чего отказываться?»
«Предложила?»
«Я сказала, у меня не было».
«Как вы вообще об этом заговорили?» –
мой голос прямо-таки взвился.
«Мы вместе обедали».
«Она...
...одна из этих?»
«Какая разница?» – заявила она.
Я шумно сглотнула.
«А ты?»
«Может быть, пока не знаю».
«Значит, сделаешь это снова?» –
пропищала я, точно мышь.
«Если она захочет.
А она может не захотеть?
Ты вообще говорила с Верой?»
Я помотала головой.
«Познакомься с ней».
Когда мы вернулись с обеда,
мой взгляд упал на перчатку...
и я, затаив дыхание,
подошла к столу Веры.
Словно подношение,
положила перчатку перед ней.
Она подняла на меня глаза.
Карие.
И пахнет от нее восхитительно.
«Я подумала, она твоя».
«Моя».
Она ничуть не удивилась.
Опустила взгляд в бумаги,
но я не уходила,
и она вновь на меня посмотрела.
«Я обедала с Пэм», –
проговорила я.
Уголок ее рта дрогнул.
«Ладно», – сказала она.
Вот и весь разговор.
А в конце дня на мой стол
легла записка.
«В семь...
...на мосту».
На часах семь – она пунктуальна.
Стоит, курит.
Повернулась, уголок ее рта
дрогнул вновь –
она заметила мой испуг.
«Выходит, ты говорила с Пэмми?»
Взял быка за рога.
«Она рассказала,
что ты с ней сделала».
Ее брови поползли вверх.
«Пэмми сама этого хотела».
«Нет-нет, я знаю, просто...
...мне стало любопытно».
Вера улыбнулась.
«Разве ты не за этим пришла?»
Я кивнула.
Боже ты мой, я кивала.
Мы пошли от моста прочь
и остановились у синей двери.
Она открыла дверь.
Налила мне стакан виски,
я выпила его залпом,
она ступила на лестницу...
и мотнула головой,
предлагая идти за ней.
«У тебя наверху мама?»
«Нет, дома никого».
«Ты живешь одна?»
Заехала она недавно,
в этом не было сомнений.
Мне захотелось спросить,
откуда она приехала.
Чем ее привлек наш город.
Я вошла в ее спальню и обомлела.
Не кровать – ложе богини
предстало моим глазам.
Она подошла ко мне и поцеловала.
Обвила меня руками
и запечатала мои губы своими.
Я открыла рот с таким запалом,
что мы стукнулись зубами...
и рассмеялись.
То были не знакомые мне усмешки...
а задорный смех, похожий...
на бултыхание в волнах радости.
Вдруг наши пальцы зашарили
по клипсам,
застежкам, пуговицам,
и мне захотелось...
увидеть ее тело.
И чтобы она увидела мое.
Она стянула с меня бюстгальтер,
я смело взглянула в ее глаза,
а она – в мои.
Она протянула ко мне руки,
я взяла их в свои,
и она уложила меня
на цветастую постель.
Следом сняла наши трусики.
Легла рядом и прикоснулась ко мне.
Сперва ее пальцы...
...точно перышки...
...ласкали мою кожу, дразнили...
...напускались на шею...
...соски, живот...
...словно боялись пропустить
хоть один участок моей кожи.
Словно хотели отследить
форму моих костей.
Она никуда не спешила.
Двигалась плавно, без суеты,
щекотала складочки.
Касалась моего лица...
...ушей, глаз, носа, губ...
...и опускалась ниже.
Мои глаза распахивались и смыкались.
Распахивались и смыкались.
Я легла на спину и...
раздвинула ноги,
указав путь ее пальцам.
Знаю, вы подумаете,
она запустила их внутрь,
но нет.
Первым делом она...
схватила меня и произнесла...
«Господи, они у тебя огромные».
«Чего? – я свела ноги и села.
Зачем ты это сказала?
Скажи, зачем?»
«Обычное наблюдение».
«По сравнению с кем?»
Вера раскрыла ноги, и ее штучки,
кто бы сомневался,
оказались изящными.
«Я схожу к врачу».
«Не глупи.
Они у тебя прямо как цветок».
«Это тебе не оригами!»
«Ну ладно.
Ложись».
Я легла на спину, ее рука
устроилась меж моих ног.
Я не сразу сообразила,
что она что-то ищет.
Под кожей, у самой вершины.
Только в этот раз
она не кости отслеживала.
А когда ее поиски завершились,
она задвигала пальцами
из стороны в сторону.
Глубоко внутри меня щелкнуло,
я вздрогнула, дернулась,
и она нажала сильнее.
Щелчок повторился,
и меня сковало изнутри.
Ее пальцы отступили,
но я их вернула.
«Не останавливайся, – думала я, –
только не останавливайся».
Она продолжила описывать
пальцами круги.
Где-то внутри меня
туго натянулась струна.
Мои внутренности сжимались,
ее пальцы продолжали движение...
но я хотела,
чтобы она жала сильнее,
поэтому приподняла бедра,
я потеряла над собой контроль,
а потом набухли соски.
У меня перехватило дыхание,
руки вспорхнули...
и ухватились за спинку кровати,
бедра трепетали.
Дыхание перехватило вновь,
ноги взметнулись в воздух,
а ее пальцы продолжали
описывать круги.
Она не могла пойти со мной,
и все же была рядом.
Она была нужна мне в том месте,
что ко мне взывало.
И вот мы пробиваемся сквозь ворота,
из моего горла вырывается звук.
Все вокруг окрашивается черным,
белым, золотым, пурпурным,
все сияет в великолепии.
Будоражит, смешит...
волнует и...
...принадлежит мне.
Мне.
И только мне.
Во мне бурлит лава...
...я лежу и думаю...
«Вот как...»
Многое вдруг обрело смысл.
Церковные проповеди.
Случай с книгой Лоры.
Наставления матери.
Соседские сплетни.
Расписание обедов.
Все это в каком-то роде
мешало этого достичь.
А мы все равно сделали это
под их погаными носами.
Несмотря на их запреты.
После она позволила
прикоснуться к ней.
Я погрузила в нее пальцы...
...и испустила вздох.
«Здорово, правда? –
произнесла она.
Есть в этом что-то святое».
Я кивнула с серьезным видом.
Мне хотелось сказать
что-то подобающее случаю.
«Спасибо за честь», –
проговорила я.
Она расхохоталась.
Я залилась румянцем,
а потом рассмеялась и сама.
Мы встали, оделись,
я обняла ее на прощание.
Пройдет неделя,
и она найдет другую...
...но я ни капельки не ревновала.
Шла я домой...
внутри меня все клокотало,
я вдыхала воздух.
Боврил.
Неужели Пэм живет здесь?
«Спасибо, Пэм», – прошептала я.
Я прошла дом Лоры,
но стучать не стала.
Расскажу ей при случае, а сейчас...
...это чувство...
...мое.
И только мое.


Серия 4

«НА ПЕРЕДОВОЙ»
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ИСТОРИИ
ОБЫКНОВЕННЫХ ЖЕНЩИН
ДО 1991 ГОДА АНГЛИЙСКИЙ ЗАКОН
НЕ ЗАПРЕЩАЛ МУЖУ НАСИЛОВАТЬ ЖЕНУ
«СВИНСКАЯ ЖИЗНЬ»
До недавних пор в браке
это не возбранялось.
Было по закону – так он сказал.
Он прочел об этом
в «Ридерз дайджест»
и был весьма этим доволен.
Он был доволен тем, что дома
мог вести себя как скотина.
Для этого ему не нужно было
идти за порог, в чужой дом,
жить отдельной жизнью
или ехать в Шотландию.
Он получал это дома, в Англии,
за нашими занавесками.
Занавесками, которые я сшила сама.
И все потому, что я была его женой.
Я и сейчас его жена.
И вся эта кутерьма с законом в том,
что до вчерашнего дня,
до этой самой недели,
я считалась замужней женщиной.
И дважды в неделю
мой муж ходил в паб
и по возвращении хотел секса.
Порой случалась возня,
как он это называл,
но желаемое он получал.
Он принуждал меня
к сексу оральному и обычному.
И если в ходе возни
он ставил мне синяки,
поход в полицию был мне заказан,
поскольку эта часть брака
была законна.
Я могла пожаловаться на ушибы,
но никак не на принуждение.
То было до недавних событий.
Чего еще ждать от государства.
После секса по принуждению
мне не хочется секса вовсе.
И теперь для пущего протеста
я сплю в своей комнате.
А ведь когда я за него выходила,
я отдала ему душу и тело.
И когда во время секса
он меня малость колотит,
я не плачу и не стенаю,
но после секса такого
я плачу навзрыд,
поскольку...
...даже не знаю.
Наверное, он разбивает мне сердце.
И все же в такие минуты
я не поднимаю шума,
поскольку не хочу будить
нашу малышку.
Особенно в те минуты,
когда он тащит меня к себе,
что некоторый шум вызывает...
Тогда я не думаю о себе:
«Как до такого дошло?
Почему он так со мной поступает?»
Я верю в его правоту,
ведь я сама на это согласилась.
Поскольку, говоря языком закона,
мое тело принадлежит ему.
Об этом и написал «Ридерз дайджест».
Такова семейная жизнь.
Немудрено, что моя мать зануда,
а соседка – злыдня.
Я угодила в ловушку обмана.
Они добры к тебе, тебя опекают,
и вот уже девчонки бездумно
отказываются от своих прав.
Глупость, правда?
Ужасная глупость.
Схвати меня кто на задворках,
надругайся надо мной,
уверена, оправлюсь я быстро.
К этой секунде, а то и раньше,
уж точно бы оклемалась,
в общем, куда быстрее, чем от...
Об этом приходится только мечтать.
Если придется выбирать,
я не стану колебаться.
Совсем другое дело,
когда с ним завтракаешь,
стираешь, смотришь телевизор
и гуляешь по парку,
когда видишь его лицо,
лицо, которое когда-то нравилось.
Когда все еще нравится тот,
кто прячется за этими глазами.
А ведь раньше
мы занимались любовью...
занимались любовью...
...любовью...
Все его желания написаны на лице –
я слишком хорошо его знаю.
Ведь он мой муж.
Но спустя время мне стало легче
представлять его свиньей.
«Доброе утро, свин.
Так и быть, свин, что поделать,
ты же обычная свинья, верно?»
Ты живешь свинскую жизнь,
по-свински храпишь,
пердишь и рыгаешь,
по-свински жрешь и пьешь,
дружишь со свинскими друзьями,
идешь на свинскую работу,
напялив свинские носки,
набросив свинское пальто,
выходишь на свинский обед,
по-свински ужинаешь
и трахаешь меня.
Еще бы, ведь твое поведение –
часть свинской жизни.
И в этом нет твоей вины –
такова свинская доля.
Ох, бедненькая ты свинка.
И я к этому привыкла.
И вдруг они изменили закон.
И теперь я должна принять,
что он не свинья, а мой муж.
Что у секса по-свински
есть название.
«Он тебя насиловал, Айви,
вот что он делал».
Да знаю я, знаю,
но до изменения закона
я об этом не думала –
я просто со всем мирилась.
А теперь мне придется жить
со знанием,
что он насильник, а я – его жертва.
И я прикинула все те отгулы
и потерянные деньги,
в которые обойдутся
разговоры с полицией.
О том, что скажут обо мне люди,
ведь я работаю в модельном бизнесе.
Порой людей удивляют мои наряды.
Так-так, чего она их носит?
Кто она такая?
Теперь они получат ответ –
она жена насильника.
Брак с насильником
лишь добавит хлопот.
Мне придется жить с тем,
что я – жертва изнасилования,
корчить из себя, дескать,
да, я – жертва,
лечите меня, поучайте,
отдайте на поглядку
всезнающим дуракам.
А раньше я была жертвой брака –
вот умора, прямо-таки шутка.
И посмеяться над этим не грех.
А теперь я должна доказывать,
что он насильник, а не свинья.
Скажи я, что мой муж – свинья,
любой поверит без вопросов.
В слова же, что он насильник,
поверить трудно.
Тут потребуются доказательства,
с которыми я не хочу иметь дел.
В том-то и опасность,
я не готова открывать людям
глаза на сокрытое.
Я не желаю быть
жертвой изнасилования.
Нет уж, премного благодарна.
Уж лучше я буду женой.
Кляла ли я судьбу?
Быть может, мне это причудилось?
До посинения.
Во весь голос.
Не дождетесь.
Я в полном порядке.
В порядке.
Я могу затаскать его по судам,
но не решусь оказаться
в свинском суде,
смотреть на свинских судей и фараонов.
Перееду, решила я,
а дом пусть оставит себе,
оставит работу,
а я начну с нуля в доме матери,
доме, который мне не претит,
ведь это мой второй дом.
Точно родной.
Изменение в законе.
Всего лишь на прошлой неделе.
Когда его никто не ждал.
«Слишком поздно для тебя, Айви».
Было время, сразу после женитьбы,
когда я хотела слетать в Испанию.
Он не захотел.
Было время, когда я хотела
отказаться от мяса,
а он отказываться не собирался.
Было время, когда я хотела
отпустить волосы,
а он сказал, что мне уже не 20,
и я буду выглядеть глупо.
Было время, когда мы ужинали
перед теликом
и смотрели глупые передачи.
Было время...
когда я день напролет
ждала водопроводчика.
Было время, когда я хотела
мороженое с шоколадом...
Было время, когда я растила
нарциссы...
Время лаймов, а не лимонов,
время быстрых автобусов.
Время занавесок,
напрасных ожиданий,
песен и поездок на машине.
Ранних подъемов, плача,
посиделок на заднем дворе,
бдений в комнате, когда он думает,
и совместных решений.
Полуночных побудок,
поганых мгновений,
бесконечных секунд и тишины.
Время, время, время.
Время покорности и передышек,
время уходящее...
и ушедшее.
Мое время, мое.
Мое чудесное время, оно ушло.
«Спасибо за общение, Айви,
мы тебе благодарны.
Спасибо за терпение, Айви».
Пожалуйста.
Времени у меня навалом.


Серия 5

«НА ПЕРЕДОВОЙ»
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ИСТОРИИ
ОБЫКНОВЕННЫХ ЖЕНЩИН
1977 ГОД, ЛИДС.
ПОЛИЦИЯ ВВОДИТ ДЛЯ ЖЕНЩИН
КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС,
НА ЧТО ТЕ ОТВЕЧАЮТ ШЕСТВИЕМ
«ВЕРНИТЕ НАМ НОЧЬ».
ПОМОГИТЕ ПОЙМАТЬ ПОТРОШИТЕЛЯ
«ВЕРНИТЕ НАМ НОЧЬ»
Всю дорогу до моего дома
Гари нес какую-то чушь.
Он вел себя так, будто я мамзель,
попавшая в беду,
а он пришел мне на выручку.
Поди, возомнил,
что я его рыцарем вижу
в сияющих доспехах.
Мой герой.
Он сделает все, заявил он,
чтобы оградить меня от беды.
Свои обязанности он воспринял
чертовски серьезно.
Бояться мне нечего,
заверил он меня,
ведь он с братом знает все приемы
из фильма «Выход дракона».
В качестве доказательства
он встал в стойку,
чтобы показать свой лучший удар
Брюса Ли.
Но тут у него разыгралась астма,
он остановился, присел,
словом, впечатлить меня не успел.
Тоже мне, защитничек.
Астматик.
Я умоляла мать купить мне псину.
Большую злющую суку.
Из тех, у которых изо рта
течет слюна.
Я назову ее Леди
и надену ошейник цвета золота.
Ее кровавые глазки
и смертоносный взгляд
отпугнут любого мужчину.
Услышав ее утробный рык,
только дурак подойдет ближе –
и отведает ее укус.
Мать отказала, заявив,
что та будет повсюду гадить.
Но я решила: все лучше
убирать дерьмо Леди,
чем слушать чепуху Гари.
Когда в дверь постучали,
мать испугалась.
То была не торгашка из «Эйвона».
На крыльце стоял фараон.
Он ходит по домам
и предупреждает женщин:
произошло еще одно убийство.
Теперь их шестеро.
Уже шестеро погибли от его рук.
Йоркширский потрошитель.
Терпеть не могу это прозвище.
Отныне так я его не зову.
Ведь он не с экрана ужастика сошел.
И киношкой тут не пахнет.
Хотя ужаса хватает,
но его не выключить.
Довольно его прославлять.
Сидит, поди, сейчас с газетой
и смакует свое имечко.
Хотя имя у этого грустного коротышки
наверняка обычное.
Вот схватят его, и узнаем.
Какое-нибудь банальное,
вроде Колина.
Прежде чем двинуться к другой двери,
фараон протянул мне листовку
и велел прочесть.
На случай вопросов
там имелся номер телефона.
Что ж, есть у меня пара вопросов.
Вводите комендантский час?
Для кого?
А он: «Там все написано.
Мы советуем женщинам
после девяти вечера
на улице не показываться.
Покидайте дом только в случае
крайней необходимости
и только в компании
знакомого вам мужчины.
Которому вы доверяете».
С чего бы это?
Что натворили женщины?
Он улыбнулся так,
словно я недостаточно долго
жила в большом мире
или же не шибко смышлена,
чтобы понять очевидное.
«Это для твоей безопасности.
Мы не хотим, чтобы ситуация
вконец вышла из-под контроля.
Видишь ли, мы подозреваем,
что Потрошитель охотится теперь
не только на шлюх,
но и невинных женщин».
Невинных женщин?
Сказал так, словно проститутки
сплошь виноватые.
Этакий грязный секретик общества,
который следует замалчивать
и держать в тайне вроде того,
как это сделали журналисты,
когда убили первую шлюху.
А потом на проституток
спустили всех собак,
мол, гулящие девки
заслуживают смерти
пуще других «невинных» женщин.
Может, я и не шибко умная,
но я и не силилась понять,
так что объясните мне,
господин полицейский.
Отчего мужчин, что секс покупают,
не порицают как тех женщин,
что его продают?
Жду – молчит.
И тут у него заверещала рация.
Заторопился, словно груз
свалился с его плеч.
Он сожалеет, но ему нужно бежать.
Мать закрыла дверь.
Завелась.
«Пока на улицах орудует изверг,
который режет женщин,
ты никуда не пойдешь».
Работу никто не отменял.
Кто знает, когда его схватят.
Как-никак, уже два года прошло
с первого убийства.
А она...
«А ты попроси Гари, того славного
мальчика с работы, тебя проводить».
Славного мальчика Гари?
Ты же его видела!
Подвоха в своей просьбе
она не просекла.
Почем тебе знать, что этот
славный мальчик не убийца?
Он может быть опасен.
Полиция твердит, что Потрошитель...
что Колин – чей-то муж, друг,
отец или сын.
Должна же у него быть родня.
Почем тебе знать,
что я не возьму в провожатые
волка в овечьей шкуре?
На что она серьезно ответила:
«Гари на подобное не способен.
У него добрая улыбка».
А я ей, даже ради спасения
я не стану полагаться
на рыцарство Гари.
Чего доброго, увидит во мне
слабый пол.
Ничего я не слабая –
это не про меня.
А она: «Меня волнует, чтобы вечерами
ты возвращалась домой...
...живой».
Девять часов.
Живой и невредимой
я добралась до дома.
Но внутри меня что-то оборвалось.
Гари не уходит:
«Мне нравится тебя провожать».
И смотрит на меня так,
будто я ему по гроб задолжала.
Чушь собачья.
Откуда взяться благодарности,
когда попирают мои права,
когда меня насильно лишают ночи.
Я повернулась и говорю:
«Хорошего помаленьку, Гари».
И ушла.
А он кричит мне вслед:
«Комендантский час введен ради вас.
Что бы ты сделала
на месте полиции?»
Что бы сделала я?
Велела б ему убираться домой.
Девять на часах.
Ни один мужчина без женщины,
готовой за него поручиться,
не избежит встречи со мной.
Я бы догнала его.
Эй, милок.
Я буду звать их «милок»,
чтоб успокоить, –
эти легко выходят из себя.
Ночь на дворе, ты чего здесь?
«А чего?» – спросит он
с непокорностью в голосе.
А то, что ночь теперь
принадлежит нам.
Произошло очередное убийство,
скажу ему я.
«Как шесть дохлых баб связаны
со мной?» – спросит он.
Ты не читал наши листовки?
Живодером может быть каждый,
поэтому всех вас вечерами
следует запирать,
чтобы женщины спокойно
делали свои дела.
Пусть ходят себе без страха,
без оглядки,
без спешного шага.
Пусть делают свои дела,
которые вас не касаются.
Он осклабится.
Послушай, друг, ты чего шатаешься,
хочешь, чтобы тебя приняли
за убийцу?
Напялил бог весть что –
сам напрашиваешься.
С такими речами ты далеко не уйдешь.
«Ношу, что хочу», – огрызнется он.
Злодеяния творит не он,
так с какой стати ему торчать дома?
Почему мужики такие несговорчивые?
Сынок, зря ты вышел один –
накликаешь беду.
Назови свой адрес,
и я тебя провожу.
И вот уже на улицах темнеет.
Начинает знобить.
Она выбегает из дома,
ей 24, не больше.
Голова опущена, к груди прижат
спящий младенец.
Так крепко, словно в ее руках
груз всего мира.
Ее волосы спадают на глаза,
скрывая очередной фингал.
Она выпархивает в ночь,
бежит от мужа,
который променял разговоры
на кулачные бои.
На ее лице отражается борьба:
кто навредит ей больше?
Чудовище в собственном доме или тот,
о ком ее предупреждали?
И покуда заголовки газет
отданы Потрошителю,
историям, подобным этой,
не светит и словечка.
Никто не станет читать о женщинах,
которых бьют и терзают
в собственных домах.
В историях утративших
самообладание тел
нет ничего увлекательного.
О насилии такого рода не говорят,
более того – не думают,
настолько оно привычно,
и лучше ему оставаться
вместе с женщинами – дома.
А ведь там положено быть
нашим сердцам.
Но вместо этого наши милые дома
стали нам тюрьмами,
а настоящие преступники в это время
разгуливают на свободе.
Слишком долго мы прозябали
в четырех стенах.
С молчанием покончено!
Нас переполняет злость.
Она взрастает, рвет путы заточения –
я оживаю.
Она закипает, бурлит,
бьет через край,
толкает меня вперед.
Я выхожу на охваченные
заразой улицы,
ощущаю чье-то присутствие
у себя за спиной.
Я оборачиваюсь и вижу лица женщин,
которым обрыдло быть узницами.
Мы не намерены больше молчать.
Довольно с нас жертв.
Вам не нравится наше поведение?
Это мы еще паиньки.
Наши сестры забудут о том,
чтобы ходить с опущенной головой.
Они не станут держать рот на замке.
Но парни останутся парнями,
они превратятся в мужчин,
которые научены,
чем круче ты, тем ты мужественнее.
Настоящие мужчины не плачут –
они заставляют рыдать других.
Они научены, что в этом мире
все решает сила, а не просьба.
Но сегодня мы возвращаем
наше по праву.
Мы возвращаем себе эти улицы
во имя тех шести женщин,
во имя всех женщин,
пострадавших от рук мужчин.
Я хочу быть уверена, что однажды,
когда у меня будет дочь,
она без опаски пройдет
по этим тротуарам.
Что она войдет в мир
с гордо поднятой головой,
а ее взгляд будет обращен вперед,
а не на трещины под ногами.
На мир, созданный для нее.
Надеюсь, девять часов
принесут ей радость, а не страх,
а закаты – волшебство.
Иначе какой смысл учить их
тянуться к звездам...
...если они не смогут
ступить за порог.
И сегодня я возвращаю себе ночь,
чтобы она смогла их увидеть.


Серия 6

«НА ПЕРЕДОВОЙ»
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ИСТОРИИ
ОБЫКНОВЕННЫХ ЖЕНЩИН
БЕНГАЛИЯ, 1932 ГОД.
ОСНОВОЙ МОНОЛОГА ПОСЛУЖИЛА ИСТОРИЯ
ПРИТИЛАТЫ ВАДДЕДАР,
СРАЖАВШЕЙСЯ ПРОТИВ БРИТАНЦЕВ
ЗА СВОБОДУ РОДИНЫ
Ма, ты меня предупреждала.
Знаю, ты не хотела,
чтобы я здесь ошивалась,
но что я могу поделать?
Ты зовешь меня смутьянкой,
но смуту я хочу сеять сама.
Трясти всех и каждого,
орать им в лицо.
А по-прежнему я жить не могу.
Мне не хватает воздуха.
Никаких собак и индийцев –
только европейцы.
«ПРИТИЛАТА»
Куда ни гляну, все напоминает мне
о рабстве нашей родины.
Уже сто пятьдесят лет
наша страна на коленях.
Британцы пьют нашу кровь.
Они властно правят нами и верят,
что бог дал им право
захватывать наши земли,
гнобить нас в труде,
бросать на смерть в их войнах,
морить нас голодом,
доводить до нищеты,
пока сами они жиреют.
Они считают, что бледный цвет кожи
дает им превосходство.
Все думаю о тете Юме.
Она до сих пор считает,
что бенгалки должны прятать лица
и жить во мраке быта.
Она зовет меня Пагали, бесовкой,
паршивой овцой.
Пусть так.
Только я не первая.
И вряд ли последняя.
Нас таких много.
Прости, что я выбрала
путь безбрачия –
знаю, ты желала мне счастья.
А ты вспомни прошлую весну
и свадьбу кузины Анджели.
Тебе известно,
как я ненавижу пранам,
ту часть церемонии,
когда жена в почтении касается ног
новоиспеченного мужа.
Ты вовремя уберегла меня от крика:
«Не делай этого, Анджели!»
Он, естественно, в ответ
почтения не выказал,
ведь, по законам индуизма,
мужчина женщины главнее.
А почему?
У них есть пенис, жирные ноздри
и волосатые уши?
Прости, ма.
Ты поражена, что я знаю
слово «пенис».
И теперь Анджели беременна.
Моложе меня,
а уже готова произвести на свет
ватагу младенцев.
Все они родятся в кабале
у британцев.
А если появятся дочки,
жить им, как ей.
Невольницами не только у британцев,
но и в собственном доме.
Мало у нас в Бенгалии голодных,
больных детей?
Тревожно мне, ма.
И горько от того,
что нас, женщин, видят...
Впрочем, никто нас не видит.
Мы невидимки.
Мы заботимся о мужчинах,
рожаем им детей,
томимся в их ожидании, кормим их,
воспитываем, утешаем, поощряем,
и все равно остаемся призраками.
А надумай мы выйти из мрака быта
и заявить:
«Эй, я тут!
У меня тоже есть нужды,
мне есть, что сказать...»
...мы тут же навлечем позор
на всю нашу семью.
Ну что за чушь.
Мракобесье.
Времена изменились, ма.
Я другая.
Я помню твои слова:
«Пусть дерутся мужчины,
они сильные».
Я тоже сильна, ма.
Я могу сражаться, стрелять,
водить машину.
Я доставляла тайные донесения,
проносила в мешке с рисом
боеприпасы,
а под покровом сари – револьверы.
Наравне с другими сестрами Пагали.
Я развивала силу,
училась боевым приемам,
скакала по джунглям
и вонючим канавам,
лазала по деревьям
и высоким стенам,
брала уроки стрельбы по мишеням.
Я готова к борьбе за свободу
не хуже любого мужчины.
Этому я хочу себя посвятить, ма.
Борьбе за свободу.
Дядя Омид бубнит,
что мне не хватает внимания,
но что знает
этот бенгальский чинуша?
Днем он тянет из бедных фермеров
налоги в британскую казну,
а вечер просиживает,
задрав ноги в потолок.
Он часть проблемы.
Все твердит:
«Закон нарушать нельзя.
Не смей, говорю!»
О чьих законах он говорит?
Прикрывая жестокость законами,
британцы убили и поработили
миллионы африканцев.
То же самое они сотворили
в Ирландии.
Победу моим ирландским
братьям и сестрам!
В Англии, я слышала,
даже женщины имеют право
голосовать за политиков,
чтобы те в правительстве
представляли их надежды.
У нас же прав нет.
Ни у женщин, ни у мужчин.
Мы бесправны.
Разве не должны мы биться вместе?
Ма...
Сегодня я кое-что совершу.
Чем все завершится, не знаю...
Закончится плохо –
пойдет злая молва,
но ты никого не слушай.
Ничьей любовницей я не была.
И под вождей сопротивления
не ложилась.
Британские власти возьмутся
чернить мое имя,
назовут гулящей, даже шлюхой,
но я ни с кем не спала.
Я приняла обет безбрачия
и остаюсь ему верна.
Я вовсе не отрекаюсь от желаний
и женственности.
Не заявляю, что хочу быть мужчиной
или ненавижу их.
Мы не станем рожать детей
на заклание британцам!
Вот что я заявляю.
Британцы утверждают,
что их жизнь ценнее
жизни индийца.
Что индийцы сплошь глупые, незрелые,
неотесанные дикари,
неспособные управлять своей страной.
Проходит время, и индийцы уверывают
в пламенные речи,
и вот уже вся нация принимает
сию ужасную мысль
и склоняет головы
перед белым господином,
и благодарит его за мудрость
и спасение!
Подобное происходит
и с нашими женщинами.
Мы стали думать, что наши жизни
стоят меньше жизней мужских.
Я делаю это для тебя, ма.
И для всех женщин в моей жизни.
Мы должны крепиться,
отстаивать свои убеждения,
любовь и...
гордиться тем, кто мы есть.
Иначе ничего не изменится.
И вот что еще, мои земляки.
Вы спросите, как вышло так,
что индианка выбросила на ветер
образование и приличия
и оказалась замешана
в чудовищном преступлении.
Я упорно трудилась и верила,
что завоюю толику уважения,
но британцы лишили меня
всякой надежды.
Индийская республиканская армия
поставила меня
во главе семерых братьев...
и отдала приказ напасть
на Европейский клуб.
Убить всех иноземцев.
Разрушить место.
Спалить его дотла.
Все нужно провернуть
в мгновение ока.
А после, когда задание
будет выполнено,
мы мелкими группами уйдем
в разных направлениях.
И до поры до времени...
заляжем на дно в деревне.
Так что увидимся мы нескоро.
Ма, думай обо мне как о воине.
Борце за свободу.
И вот что еще.
Надеюсь, наши сестры поверят
в себя и собственные силы,
возьмут в руки оружие,
снесут все преграды,
наплюют на опасности,
вступят в сопротивление,
и вспыхнет война за свободу Индии.
Попадаться нам нельзя.
Ма, ты должна понять.
Если нас схватят,
полиция нас запытает.
Нас отошлют на Андаманские острова.
Тебе известно, что это за чистилище.
Сбежать оттуда невозможно.
В окружении бесконечных морей
и непролазных джунглей...
женщины-узницы становятся игрушками
в руках британских
тюремщиков-изуверов.
Я отказываюсь быть их игрушкой.
На случай поимки мой командир
выдал мне капсулу с цианидом.
Я приму ее, ма.
Спиши мой поступок
на проявление силы,
но никак не слабости.
Я ступаю на путь мучений.
Дорогая мама.
Солнце садится
за Бенгальским заливом,
и я думаю о тебе и о той печали,
на которую тебя обрекаю.
Прошу тебя, не плачь.
Я иду на это – вот уже скоро –
во имя свободы.
Во имя правды.
Гордись мной, прошу тебя.
В Священном писании сказано,
душа вечна, а смерть –
лишь временная остановка.
Душа перерождается в другом теле,
и так до самой мокши.
Она словно меняет одежды.
Смерть предрешена для рожденного.
Того же, кто умер,
ожидает перерождение.
Это все одна жизнь.
Их будет много, ма,
и скоро мы встретимся.
С любовью и почтением...
...Прити.
Проверить снаряжение.
Поцеловать землю,
что дала нам жизнь,
и воздать хвалу Калиме
за скорое освобождение родины.
Ванде Матарам.
Победу матери Индии.
Я, Притилата Ваддедар,
член Читтагонгского отделения
Индийской республиканской армии,
все силы которой брошены на борьбу
с британскими захватчиками,
во всеуслышание заявляю.
Британским офицерам и их семьям
уготована смерть,
поскольку все они насильно лишают
нашу страну благополучия
и порабощают наш народ.
Я счастлива быть частью
увенчанной славой организации.
Ванде Матарам.


Серия 7

«НА ПЕРЕДОВОЙ»
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ИСТОРИИ
ОБЫКНОВЕННЫХ ЖЕНЩИН
В ОСНОВЕ МОНОЛОГА ЛЕЖИТ
ИСТОРИЯ ЖЕНЩИНЫ,
КОТОРАЯ В 2003 ГОДУ БРОСИЛА ВЫЗОВ
ЗАКОНУ О «СМЕРТИ В КОЛЫБЕЛИ»
«МНОЖЕСТВА»
Когда случается дерьмо,
окружающие добреют.
Хотя чего удивляться.
Но, быть может,
вас это и не коснулось.
Случись что поганое,
как у всех распахивается душа.
В трудные времена добреют даже те,
кого ты знать не знаешь.
Подвернул лодыжку: «Ах, ты ж».
Быть может, их внимание показное,
а почему должно быть иначе?
Потерял работу: «Какая жалость».
Сбежала собака: «Вот несчастье».
Умер ребенок.
Потеряешь ребенка, и вся улица
выстраивается у двери.
У моей выстроилась.
«Ох, Джен, душка, горе-то какое».
Старая карга в жизни со мной
не разговаривала,
а стоит на крыльце с букетом цветов.
«Горе, горе, горе».
«Да, – говорю, – горе».
Забираю цветы.
За ней еще одна, с запеканкой
и бутылкой джина.
Скорая, точно неоновый указатель,
привела их к моему дому.
Что-то стряслось, что-то ужасное.
Слово за слово.
«Кто?
Малыш Джен?
Черт возьми».
Слова падают что камни.
«Черт возьми».
Один даже лужайку
предложил подстричь.
«На кой мне ваша лужайка, –
сказала я старику.
Верните мне малыша».
«Что будешь делать?» –
спрашивают следом.
«Не знаю, – говорю, –
просто... не знаю».
Еще недавно мой малыш Нил был жив.
Был в порядке день назад.
Кричал, конечно, как резаный,
но был жив.
Терзал бутылочку, рыгал, гадил –
гадил не по-детски...
Обычно утром просыпаешься
от их плача.
Проснулся – этот звук.
Только в то злосчастное утро
мы спали дольше обычного.
Минуло девять.
«Девять уже, – говорю Полу. –
Слышишь?»
«Ну, значит, спит», –
полез обниматься.
«Что-то стряслось», –
отстранилась я от него.
«Что-то стряслось», –
сбежала по лестнице.
«Что-то стряслось», –
открыла дверь.
Он лежал на спине, его ручонки
торчали меж прутьев кроватки.
Я знала, что они ледяные, до того,
как к нему прикоснулась.
Словно нечто необъяснимое
за многие годы
подготовило меня к этой секунде.
«Вот оно, – проснулся
голос в голове.
Мгновение, когда твоя жизнь
разделится надвое».
А потом раздался звук –
рыдание, крик –
который я в себе найти не ждала.
Забавно, я постоянно думаю о тебе.
Где ты живешь,
на что похожа твоя жизнь,
что ты скажешь, если однажды
я появлюсь на твоем пороге.
Придется ехать поездом,
но это не страшно.
«Привет, – поздороваюсь я.
Помнишь меня, мистер Мидоу?»
Кто знает, поди, теперь ты «сэр».
«Поговорим о множествах», –
предложу ему я.
«Множествах?» – побледнеешь ты.
«Да, множествах, твоем правиле».
Я прямо слышу,
как смеется мой отец.
«Брось, Джен, ты никогда
не была сильна в математике».
Глупышка, чего удумала.
«Думай, дурында!»
...учил меня счету брат
одним летним днем в саду.
«Но я поумнела, мистер Мидоу,
сэр Мидоу.
И больше я не сдамся.
Назовите мне событие
и тут же услышите расклад.
Вероятность автокатастрофы?
Два шанса из 240 000.
Вероятность столкновения
двух машин удваивается.
Вероятность того,
что корабль пойдет на дно.
Вероятность падения самолета.
Вероятность того, что молния
дважды ударит в одно место».
Именно это я услыхала
от женщины с запеканкой.
«Разве молния бьет
в одно место дважды?
Да где это видано?»
Всякое случается.
Я вышла к ней в одной ночнушке.
«Случается всякое!» –
прокричала я ей.
«Вернись в дом, дорогая, –
это вышел Пол.
Пойдем».
«Что она сказала? –
спросила я его.
Что она там сказала?»
«Никто ничего не говорил, милая».
«Откуда она узнала о первенце?»
Молчание.
Больше они у моей двери
не собирались.
«Множества, мистер Мидоу.
Смерть одного ребенка – трагедия,
двух, без сомнения, катастрофа».
Известно всем, смерть опустошает,
но когда она приходит дважды,
в жизни образуется большая
гребаная дыра.
Нет, для гребаной дыры
достаточно одного раза.
После смерти второго
от жизни не остается ни хрена.
Сама жизнь превращается в дыру.
А смерть третьего...
...это убийство.
«Не знай, не знай, –
заявила женщина на улице.
Нет дыма без огня».
«Какого огня?
Где тут огонь?»
Третьего малыша скорая увезла
два года спустя.
На этот раз девочку.
Она прожила четырнадцать недель –
дольше первых двух.
Казалось, первые три месяца
остались позади.
Спала крепко, кушала с аппетитом,
улыбалась, робко смеялась.
«Все будет хорошо, –
убеждал меня Пол.
Мне кажется, с этим
все будет хорошо».
И я успокоилась.
«Что ж, ладно.
Может, и будет».
А потом...
...два мальчика и девочка.
Интересно, что судачили сплетники.
«Только на этот раз, мистер Мидоу,
была зима,
но вы, поди, и сами это помните.
Она была не в кроватке,
я не курила, я даже не спала.
Я просидела с ней всю ночь,
слушала ее дыхание,
а когда, наконец, уснула...»
Смерть одного младенца – трагедия,
две смерти вызывают подозрение,
а три – это убийство.
«Это сделала мать», –
так они говорили.
Закон Мидоу.
Азбука насилия над детьми.
Числа мне не давались.
В тюрьме я стала заниматься.
Сперва я пошла учиться,
чтобы хоть где-то быть.
Детоубийц в тюрьме не любят,
хоть ты заоправдывайся.
А с прижатой к двери головой
оправдываться и вовсе невозможно.
«Это не я, мне не повезло», – бам.
Вот я и пошла учиться.
Учила нас смешная маленькая дама.
«С каждой неделей, Джен,
у тебя выходит все лучше».
И вот как-то раз числа остались
на своих местах.
Перестали плясать перед глазами.
«Вот и хорошо», – проговорила она.
Я улыбнулась.
Она улыбнулась в ответ.
«Вот и хорошо», – подумала я.
«Принеси мне мое дело», –
велела я брату.
А он: «На кой оно тебе?»
«У меня открылись глаза,
теперь я все пойму».
«Охота тебе копаться
во всех этих вероятностях?
Зачем ворошить прошлое?» –
бубнит брат напротив меня.
«Смирись, ты ведь сама
все слышала в суде».
Смириться?
Я огляделась.
Смириться с этим?
Муж слова не скажет,
отец не приходит, дети мертвы,
и ради чего?
Чтобы каждый день
меня дубасили по башке?
Детоубийц боятся все –
где тебе понять?
Дети бесят.
Особенно младенцы.
Всем известно, что на матерей
накатывает.
«Как же ты меня, блядь, достал!
Заткнешься ты, наконец?»
И хочется выбросить его в окно,
но я на желании не остановилась.
Пошла до конца.
Нависла над кроваткой
с подушкой в руках.
Так они это представляют.
Одна даже доказательства предъявила.
«Я слышала, как она сказала,
что ее терпение лопнуло».
И пристально на меня посмотрела.
«И первого она родила рано.
В шестнадцать».
Стало быть, рано родила
и была на грани.
Конец разборкам.
Взяла и придушила.
Так я и не отрицала,
что у меня лопнуло терпение.
Только вот у женщин так бывает,
но мы из-за этого не убиваем.
Вероятность смерти в кроватке
составляет один шанс из 8 543,
двух смертей –
шанс из 73 миллионов.
Прямо как шанс у лошади
выиграть «Гранд нэшнл»
четыре года подряд.
Вот что ты сказал.
А смерть трех младенцев –
это из ряда вон!
Скорее Марс свалится на Солнце.
Примерно этим ты потчевал судью.
Разве с подобным поспоришь?
Один шанс из 73 миллионов,
и это только для двух.
А я потеряла трех.
«Бог выбрал тебя, –
не унимается брат.
Раз ставки столь велики».
Показываю карандашом на листок:
«Думаешь?»
Сижу тут, у себя во дворце,
с ушибами на лице,
а на душе, точно тяжелые камни,
воспоминания о детях.
«Неужели?»
Так ведь Бог выбрал не только меня,
да, мистер Мидоу?
Одна умная женщина мне объяснила.
Вошла в мою жизнь.
Преподаватель.
Пришла в часы посещений.
Мне до сих пор шлют
ненавистные письма,
а она берет меня за руку.
«Математика напортачила», –
говорит.
«Что-что?» – переспросила я.
«Считается, что вероятность
каждого события одинакова».
«Повторите, только медленно», –
проговорила я.
«Зачем? – удивилась она. –
У вас нет головы на плечах?»
Она достала карандаш и бумагу.
Тогда я уже кое-что понимала.
«Вот и славно», – сказала она.
Мидоу, он шансы умножил,
что и было ошибкой.
Он не добрался до сути.
«Покажите еще раз», – попросила я.
И она показала снова,
снова и снова.
«Сравнение с молнией неуместно, –
продолжает она.
Потеряв одного, вы, вероятно,
потеряете и другого.
Генетика, окружающая среда –
все это части одной картины.
Забудьте о 73 миллионах, Джен.
Шансы куда выше – 1 из 77».
Печально то, что вещи эти
легко объяснимы.
«Я их не убивала».
«Знаю, и другие знают.
Мы вас вытащим.
Мы вас вытащим всех».
Вот тебе, мистер Мидоу,
еще одно множество.
В тюрьму упекли не только меня.
Посадить по неверным подсчетам
одну невиновную женщину –
это небрежность,
двух – жестокость,
а трех – преступление.
Я назвала его законом Джен.
Азбукой правосудия.
Используй данные верно
или не используй вовсе.
Сейчас я преподаю математику.
Удивительно, но это правда.
Я преподаю математику и статистику
тем мальчишкам и девчонкам,
которым она не дается.
Я и сама была такой.
И в завершении я скажу тебе то,
что говорю своим ученикам.
Что следовало сказать отцу и брату
тем днем в саду.
Математика – опасный инструмент.
Складывать и умножать
на калькуляторе
может любой дурак.
Крути своими числами как хочешь.
Делов-то: ответил на вопрос
и стер их.
Нажал раз, другой, третий...
только вот что...
это бездумное...
безучастное нажатие...
...может сложить?
Убийства?
Множества?
Матерей?


Серия 8

«НА ПЕРЕДОВОЙ»
НЕОБЫКНОВЕННЫЕ ИСТОРИИ
ОБЫКНОВЕННЫХ ЖЕНЩИН
СЕРЕДИНА ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ВЕКА,
ЛОНДОН
«ПОВОРОТНАЯ ТОЧКА»
Привет, это Леона.
Это меня вы на той неделе
взялись преследовать.
В тот день вы без всякого разрешения
и предвещающих беду статей
объявили,
что наш ребенок сотворит историю.
Это меня вы не оставили в покое,
не дали исчезнуть
и насладиться беременностью
с парнем в мире,
ибо я...
ввергаю Великобританию
в пучину белого меньшинства.
Вот вы мне скажите,
а какая, собственно, разница?
Раз расизм искоренили,
чего вы так всполошились?
Боитесь, увеличится число
карибских закусочных?
И разве в государственном гимне
есть ритмы румбы?
И что вообще в них такого плохого?
Что мы, по-вашему, сотворим?
То же, что сотворили вы?
В общем, я по-прежнему в больнице,
жду результаты УЗИ.
У нас будет девочка,
если вам интересно.
Но вы не обольщайтесь,
что я тут от вас скрываюсь
и жду удобного случая,
чтобы улизнуть.
Не могу отделаться от мысли...
«Неужели вам всем
больше нечем заняться?»
И раз на полицию рассчитывать
не приходится,
и мне ради безопасности
приходится торчать здесь,
я выхожу в онлайн
с предупреждением всем вам.
Отстаньте от меня, мать вашу.
Оставьте в покое больницу.
Вам меня не схватить, не напугать,
не покалечить.
А тем, кто плевать хотел
на мои предупреждения,
кто пришел сюда
с вилами и факелами,
кого больше поганых прав заботит
статистика и демография...
...я расскажу историю.
Мне было...
лет восемь или девять...
У моей бабули в Херн Бэй
стоял дом на колесах.
Погода была...
в общем, стояла обычная погода
для второй половины декабря
и последней недели перед закрытием
стоянки на зиму.
А напротив нам на радость
располагался парк Хэйвен
с крытым бассейном
и волновой машиной.
Стоянка была открыта
восемь месяцев в году,
и многие, как бабуля, там жили.
И Тедди Питерс там жил,
в двух фургонах от нее.
Однажды он за мной подглядывал,
но мне-то было плевать,
а вот ба ему пригрозила,
что отведет его в участок,
если тот еще раз глянет
в мою сторону.
Ба у меня глыба –
ирландская кровь как-никак.
Слов на ветер она не бросала.
И вот, значит, мы с Чарлин,
моей любимой кузиной,
с визгом бежим из Хэйвена
под проливным дождем.
Вода застилает нам глаза,
мы промокли до нитки.
Мы залетаем в фургон,
ба сразу заворачивает нас
в большущие полотенца,
велит надеть пижамы
и ставит на плиту картошку-фри,
чтоб было что умять перед теликом.
И тут раздается стук в дверь.
На пороге стоит Тедди Питерс.
Злющий, как черт.
Направляет на меня палец
и давай орать:
«Чтоб я этих соплячек
у своих цветов не видел!»
А я смотрю на ба и удивляюсь,
чего она не тащит его в участок.
Он разворачивается и уходит.
А я не робкого десятка,
возьми и крикни ему вслед:
«Никто твои дурацкие цветы
не трогал!»
Что враньем не было,
поскольку я помнить не помню,
через чей сад мы срезали путь,
но щеки у меня зарделись
до самых ушей,
поскольку ба нас учила,
что дети грубить взрослым
не должны никогда.
Даже если взрослый
трогал свою пипиську,
когда невинный ребенок
гонялся за крабами.
И он уехал.
Сел в машину и вернулся в город
до конца года.
А ба завелась: «Говорила я тебе,
держись от него подальше!»
Я надулась, ведь подобного
не слышала,
поскольку ничего не нарушала.
Ба заметила, что я расстроилась:
«Мистер Питерс обрюхатил
чернокожую.
Их уличили, и теперь он злится.
Жена его бросила,
и он остался ни с чем.
Но ребеночка он видит
каждые выходные».
А потом ба заключила:
«Мы, женщины,
во что бы то ни стало
должны избегать сердитых мужчин».
Я снова насупилась.
На короткий миг я задумалась,
всегда ли он западал на черных,
и не растут ли ноги истории
с пляжем и крабами оттуда,
но лишь на короткий,
поскольку мне было все равно.
День накануне отъезда
выдался солнечным.
Мы с Чарлин играем в теннис.
Я – Винус, а она – Серена.
Разница в пятнадцать очков,
Чарлин подает так сильно,
что я аж приседаю.
Мяч пролетает мимо меня,
срезает куст одуванчиков
и попадает в фургон Тедди Питерса.
Я столбенею от ужаса.
Смотрю на мяч на клумбе и думаю:
«Так может, мы путь
через него срезали?»
Но тут же отбрасываю эти мысли,
поскольку не хочу ошибиться,
особенно в отношении него.
И тут Чарлин идет за мячом.
Я кричу, а она отмахивается:
«Пусто там – уехал он».
В общем, берет она мяч, а потом...
...ни с того ни с сего
поднимается по ступенькам...
и заглядывает в его окно.
Ну что за глупость?
А если он ночью вернулся?
Ну и что, что его машины нет?
Может, он в Хэйвене ее оставил?
Я снова ей кричу,
а она выставляет вверх палец,
словно призывает меня подождать.
И вдруг срывается с места
и исчезает в нашем фургоне.
Про мяч она, похоже,
напрочь забыла.
Игре конец.
И пока я ломаю голову,
что ее так напугало, замечаю...
...что у Тедди Питерса
никаких цветов нет.
По крайней мере, таких,
из-за которых стоит переживать.
И тут в двери фургона
вырастает ба,
хватается за поручень –
она выскочила с такой прытью,
что закачалось крыльцо.
Она спешит за Чарлин,
переваливается с ноги на ногу,
прямиком к уничтоженным цветам,
а я, прижавши уши, семеню следом,
готовая все объяснить.
А ба уже роется в поисках
запасного ключа,
и я начинаю всерьез волноваться.
Что мы такого сломали?
Ведь мяч ударил по обшивке
довольно сильно.
Может, какое украшение упало?
Но Тедди Питерс был не из тех,
кто держит в доме украшения.
А потом я взглянула
на порушенную клумбу и поняла,
что теперь-то он точно заявит,
уже назло,
что у него свалилось
нечто памятное.
И вот ба отпирает замок...
я вся напрягаюсь.
Дверь открывается...
...и подобно тому, как летом мухи
спасаются бегством из бака,
они тучей устремляются прочь
из проема.
С ужасом на лице она велит Чарлин
позвать управляющего.
«Нет, звони в скорую».
Ба-то у меня не из суетливых,
а тут у нее даже голос сбивается.
Она прикрывает рот рукавом
и входит внутрь...
...а я уж не знаю зачем
делаю глубокий вдох...
о чем вскоре страшно жалею –
меня настигает запах,
и я делаю вдох еще более глубокий.
Меня едва не тошнит.
Что может так пахнуть?
В голове роятся мысли:
«Зачем я кричала на Тедди Питерса?
Ему было грустно,
а из-за меня стало еще хуже».
Сколько я слышала историй о том,
на что решаются люди – мужчины –
которым становится грустно...
но зачем прятать машину?
Он хотел уединиться,
поэтому оставил ее в Хэйвене?
Он ругался из-за цветов,
чтобы отвадить нас?
Хотел укрыться ото всех?
Мне было страшно, но я знала,
что ба все исправит.
В этом ей не было равных.
Одна мысль сменяет другую:
«А сколько у меня денег в копилке?
Хватит ли их на цветы для Тедди?»
И вот я уже представляю,
как отдаю ему цветы,
а он улыбается и извиняется
за тот глупый случай на пляже.
Он стал западать на черных женщин
и не знал, как с этим совладать.
И не успела я состряпать до конца
сценарий чудесного примирения,
ба спиной вперед
вываливается из фургона
с каким-то...
...шмотьем...
...одеялами.
С ним случился несчастный случай?
Запах усиливается.
Ба прижимает к груди одеяла:
«Звони в скорую!»
А я вся пришипилась,
неужели мне влетит?
Запинаюсь: «Чарлин ведь звонит».
А ба, она спускается с крыльца
и плюхается на колени,
а я такая думаю:
«Трава же мокрая».
Она кладет одеяло на землю, а там...
Сперва я не поверила своим глазам...
ведь дети выглядят не так.
А ба, она же сама говорила,
что он берет ее лишь на выходные,
а тут полным-полно личинок.
Я закричала.
То был не тот обычный,
пронзительный крик –
из горла вырвались слова,
которые требовали от нее ответа:
«Почему ты не отвела его в участок?
Ведь ты обещала!»
Я-то думала, она живехонька.
Откуда я могла знать...
Да ладно.
Так что...
...теперь вы знаете...
...я повидала всякое.
Я видела худшее из того,
что люди – мужчины – вроде вас
могут сделать.
И я научилась полагаться
только на себя.
И вы можете сколь угодно
злиться на меня за то,
что я порушила вам что-то ценное,
я злиться на то, что столько
с этим тянула, не стану.
Сколько еще черных детей
вроде малышки Тедди Питерса...
детей, женщин, мужчин
вы пытались...
...остановить?
И мы вам позволили, поскольку...
...сторонились сердитых мужчин.
Но больше я в стороне не останусь.
Это вы держитесь подальше.
Не подходите, вашу мать.
У меня с собой баллончик, зажигалка
и предостаточно пластыря,
чтобы соорудить неслабую горелку –
это чтоб вы знали.
Но я надеюсь, что вы меня
послушаетесь.
Ведь...
нам суждено творить историю.
Наконец-то.
Уже тем, что мы живем.
И вам нас больше не остановить.
 

////////////////////////////