Человек с Атлантики (1981 год). Фразы и цитаты из фильма

L'homme atlantique (1981)

Все фразы и цитаты

 ЧЕЛОВЕК С АТЛАНТИКИ
ЧЕЛОВЕК С АТЛАНТИКИ
ЧЕЛОВЕК С АТЛАНТИКИ
Вы не будете смотреть в камеру.
За исключением тех случаев,
когда вас попросят об этом.
Вы забудете.
Забудете.
Забудете о себе.
Думаю, такое возможно.
Вы забудете также о камере.
Но главное – забудете о себе.
О самом себе.
Да, думаю, такое возможно,
к примеру,
посредством сближения с чем-то иным,
в том числе с образом смерти,
вашей собственной смерти,
слившейся со смертью всеобщей,
царствующей повсюду и безымянной.
Вы будете смотреть на то,
что прямо перед вами.
Взгляд будет пристальный,
напряженный.
Столь напряженный,
что перед глазами начнет
расплываться, таять,
и тем не менее вы будете пытаться
смотреть на это и дальше.
До самого конца.
Вы спрашиваете меня:
на что же смотреть?
И я отвечаю:
на что-нибудь, на море –
да,
я произношу это слово, –
на море перед вами,
на подымающиеся перед ним стены,
на убегающие друг за другом волны,
на собаку,
на берег,
на птицу,
борющуюся с атлантическим ветром.
Послушайте,
мне кажется,
если вы не будете смотреть на то,
что представляется вашему взору,
это будет заметно в фильме.
И экран опустеет.
То, на что вы будете смотреть,
на что сейчас смотрите:
море, окна,
стены,
море за окнами,
окна средь стен –
вы никогда этого прежде не видели,
никогда не смотрели на это.
Вы не сочтете это
за репетицию,
вы будете думать,
что это вступление,
ровно такое же, как и ваша жизнь,
которая всегда
словно вот-вот должна начаться.
Что среди неисчислимого
людского прибоя
вы – единственный,
кто мог занять место,
отведенное вам возле меня
во время съемок этого фильма.
Вы будете думать,
что это я вас выбрала.
Что это я.
Выбрала вас.
Такого, какой вы есть каждое мгновение
вашего бытия рядом со мной,
независимо от того, чем вы заняты,
близки вы к тому, на что я уповаю,
или же далеки от этого.
[Вы будете думать о самом себе, но]
ровно так же,
как думали бы об этих стенах,
о море, которое еще никто
не снимал на пленку,
о ветре и чайке,
которой наконец-то
удалось справиться с его порывами,
о потерявшейся собаке.
Вы будете думать, что чудо
кроется не в очевидном подобии
всех частиц,
образующих неисчислимый
и беспрерывный прибой,
но в том неизменном различии,
что разделяет их меж собою,
разделяет людей и собак,
собак и кинематограф,
песок и море,
Бога и пса,
чайку,
упорно сражающуюся с ветром,
хрусталики ваших глаз
и ранящие кристаллы песка,
невыносимую духоту в холле
отеля, оставшегося позади,
и ровный слепящий свет на пляже,
и каждое слово
каждого предложения,
и каждую строчку каждой книги,
каждый день и каждое столетие,
и каждую временную бездну,
уже истекшую
или грядущую
и для вас, и для меня.
Итак, пока вы будете идти,
вы должны осознавать
собственное могущество.
Вы будете подходить все ближе.
Будете идти так,
как ходите в одиночестве,
думая, что на вас
кто-нибудь смотрит –
Бог, или, может быть, я,
или пес, бегущий вдоль моря,
или трагическая чайка,
сражающаяся с ветром,
такая одинокая над Атлантикой.
Еще мне хотелось бы вам сказать:
съемка словно бы обещает
сохранить все,
что вы сейчас делаете, на пленке.
Однако же вы –
там, где окажетесь,
и там, где вы сейчас, –
неважно, от чего вы отталкиваетесь:
от картины песчаного берега,
или порывов ветра,
или плещущих волн,
или очертаний стен, или птицы,
или собаки, –
вы понимаете,
что съемка такого не может.
Не думайте об этом.
Не надо.
Идите дальше.
Вы увидите,
все будет показано посредством
вашего движения вдоль моря,
вдоль колонн холла,
посредством движения вашего тела,
пока вы до сего момента
думали, что оно – естественно.
Вы повернете направо
и будете идти вдоль окон и моря,
моря за окнами, окон между стен,
мимо чайки средь ветра,
мимо собаки.
Вы так и делаете.
Вы идете вдоль моря,
идете мимо всех этих предметов,
соединенных меж собой
вашим взглядом.
Теперь море от вас по левую сторону.
Вы слышите шум моря и ветра.
Медленно, постепенно
оно приближается к вам,
к прибрежным холмам.
Вы и море
для меня едины,
образуете целое,
объединенное моей ролью в этой затее.
Я тоже смотрю на море.
И вы должны смотреть на него,
как я,
как я смотрю на него,
пристально, изо всех сил.
Вы вышли из кадра.
Вас нет.
Вы ушли, вас нет в кадре,
и ваше отсутствие снято так же,
как сцена, когда вы здесь были.
Вы существуете где-то вдали.
Здесь видно лишь то, что вас нет,
ваше отсутствие теперь
никак не измерить,
нет никакой возможности
отыскать к вам путь,
изнемогать от желания.
Говоря точнее,
вас нет больше нигде.
Вы больше не самый желанный.
Ничего вашего здесь больше нет,
лишь реет,
дрейфует ваше отсутствие,
разворачивающееся во весь экран,
заполняющее собой –
почему бы нет? –
равнины Фар-Веста,
или этот упраздненный отель,
или пески вокруг.
Ничего больше не происходит,
вас нигде нет,
повсюду лишь пустота,
тонущая в сожалении и печали,
за которыми ничего не следует,
совсем ничего, –
так, что можно заплакать.
Не позволяйте этим слезам,
этому горю
одержать победу над вами.
Нет.
Ничего не помните больше,
не знайте, забудьте
о всяком продолжении,
о том, что вы здесь некогда были.
Вчера вечером,
после вашего окончательного ухода,
я спустилась на первый этаж
в гостиную,
где окна смотрят на парк
и где я подолгу сижу,
когда настает июнь,
этот трагический предвестник зимы.
Я везде подмела, навела порядок,
словно перед собственными похоронами.
Очистила дом от жизни,
все было убрано,
опустошено,
лишено каких-либо намеков,
а потом сказала себе:
я начну писать,
чтобы освободиться от обманов
завершающейся любви.
Я выстирала одежду, которая
была на мне, – всего четыре вещи;
все было чистым:
мое тело, волосы, одежда
и то, что это тело и эту одежду
в себе заключало, –
комнаты, дом, парк.
А потом я принялась писать.
Подготовив все к моей смерти,
я принялась писать текст,
причину появления которого,
я уверена,
вы бы не смогли распознать,
разглядеть, что к нему привело.
Так это и происходит.
Я всегда взываю
к вашему непониманию.
Иначе – ясно ли это? –
не стоило и начинать.
Но внезапно
меня перестала тревожить
ваша неспособность понимать
подобные вещи,
я оставляла ее вам,
не беря ничего себе,
я давала ее вам,
желала, чтобы вы взяли ее с собой,
унесли,
соединив со своими снами,
мечтаниями, разложившимися
от того, что вас научили называть
счастьем, –
под этим я подразумеваю распад
обоюдного понимания
счастья двумя любовниками.
А потом вновь настал день –
как обычно, в слезах –
перед началом комедии.
И снова, в очередной раз
она была готова начаться.
И вместо того, чтобы умереть,
я отправилась на террасу возле парка
и без всякого волнения
громко произнесла,
какой сегодня день:
понедельник,
15 июня 1981 года,
когда вы средь страшной жары
ушли навсегда –
да, в этот раз я так думала:
вы ушли навсегда.
Думаю, я не страдала
из-за вашего ухода.
Все было здесь как обычно:
деревья, кусты роз,
движущаяся по кругу тень дома
возле террасы,
шли часы, и был день,
а вас тем временем не было.
Я не думала, что было бы лучше,
если бы вы вернулись.
Горлицы на крышах вокруг парка
издавали призывный клич.
А потом было уже семь часов вечера.
Я сказала себе, что, наверное,
любила бы вас.
Я думала, у меня осталось от вас
лишь смутное воспоминание,
но нет,
я ошибалась,
все еще помнились эти отмели,
отмели вокруг глаз,
которые можно было целовать,
словно растягиваясь на песчаном пляже,
и этот взгляд,
устремленный к смерти.
Тогда я сказала себе:
почему бы не сделать фильм?
Писать теперь было бы слишком.
Но почему бы не сделать фильм?
А потом встало солнце.
Над террасой вдоль стены дома
порхнула птица.
Она думала, дом пуст,
и пролетела так близко,
что задела розу,
одну из тех,
которые я называю версальскими.
Это случилось внезапно,
возникло какое-то движение,
одно-единственное во всем парке
под светлеющим небом.
Я услышала,
как от легчайшего касания
птицы
роза зашелестела.
И я посмотрела на нее.
Вначале роза колыхалась,
словно ее оживили,
затем постепенно превратилась опять
в обычную розу.
Вас по-прежнему не было.
И в этом фильме
снято ваше отсутствие.
Вы вновь пройдете перед камерой.
На этот раз вы посмотрите в кадр.
Смотрите в камеру.
Теперь камера снимает,
как вы появляетесь
в зеркале, висящем напротив другого,
в котором отражается сама камера.
Не двигайтесь.
Подождите.
Пусть вас это не удивляет.
Вот что я вам скажу:
вы снова будете в кадре.
Нет,
я об этом вас не предупредила.
Да, все начинается снова.
Позади вас
уже осталось какое-то прошлое,
уже что-то снято.
Вы уже успели постареть.
Теперь вы в опасности.
Наибольшая опасность,
которой вы сейчас подвергаетесь, –
это походить на самого себя,
походить на того,
кого сняли на пленку
около часа назад.
Забудьте о том, что было.
Забудьте обо всем.
Вы будете смотреть на зрителей в зале,
на всех поочередно,
на каждого по отдельности.
И вот что запомните:
зал сам по себе – целый мир,
равно как и вы,
вы сами как таковой.
Никогда не забывайте об этом.
Не бойтесь.
Ни один человек в мире,
никто, кроме вас,
не сможет сделать того,
что сделаете теперь вы:
пройдите здесь во второй раз за день,
послушавшись только меня пред Богом.
Не пытайтесь понять
этот фотографический процесс –
жизнь.
На этот раз вы умрете,
глядя на собственное отображение.
Вы будете смотреть в камеру,
как смотрели на море,
как смотрели на море
и окна, и на собаку,
и на трагическую птицу на ветру,
и на стальной песок у моря,
плещущего волнами.
В конце пути
камера сама решит,
на что вам следовало смотреть.
Смотрите.
Камера не солжет.
Но смотрите на нее,
как если б сами того желали,
избрали ее,
все время ее ждали,
как если бы решили стать ей опорой,
вступить с ней в борьбу
меж жизнью и смертью.
Ведите себя так,
как если бы в этот самый момент,
когда вы смотрите на нее,
поняли, что это она –
камера –
первой хотела вас уничтожить.
Смотрите на то, что вокруг.
Смотрите, насколько хватает взгляда,
тогда вы узнаете
эти недвижимые пространства,
окаменевшие долины войн
и радости,
долины кино,
они глядят друг на друга,
переходят одна в другую.
А теперь отвернитесь.
Пройдите мимо.
Забудьте.
Забудьте об этой мелочи, о кино.
Фильм останется таким, каков он есть.
Завершенным.
Вы присутствуете здесь,
и в то же самое время вас нет.
Вы присутствуете
посредством фильма,
где-то за кадром,
и вас нет,
о вас ничего неизвестно,
о вас ничего невозможно узнать.
Я больше вас не люблю
и больше ничего не люблю,
ничего и никого, кроме вас, снова.
Этим вечером идет дождь.
Идет дождь над домом, над морем.
Фильм останется таким, каков он есть.
У меня больше нет для него образов.
Я больше не знаю, что с нами,
какое сейчас время года,
какая любовь завершается,
какая должна начаться,
в какой истории мы заплутали.
Я знаю только о фильме.
Знаю только о фильме
и знаю, что ни одна картинка,
никакой образ
не может в нем появиться.
Начался день, но светлее не стало,
ни дуновения
в лесных кронах или полях,
долинах.
Неизвестно, длится ли все еще лето,
или оно подходит к концу,
или это какое-то лживое время года:
неопределенное,
страшное, безымянное.
Я больше вас не люблю,
как в первые дни.
Я больше вас не люблю.
Тем не менее по-прежнему
остаются
эти пространства вокруг ваших глаз
и жизнь, что дышит в вас,
пока вы спите.
Остается мое неистовство,
когда я не знаю,
что со всем этим делать,
что делать с памятью,
запечатлевшей ваши глаза,
с бескрайними просторами,
на которые вы глядите.
Не знаю, что о них писать,
что о них говорить,
как показывать
исходную их невзрачность.
Знаю только одно:
что остается лишь
претерпевать неистовство,
вызванное человеком,
который был здесь.
Человеком, который не знал,
что он живой,
а я знала.
Человеком, который не умел жить, –
говорила я вам –
и мною самой, которая это умела
и не знала, что с этим делать.
Что делать со своими мыслями
о его жизни.
Не понимала, что об этом писать
и что об этом рассказывать.
Больше не понимала,
что делать с самой собой.
Говорят, что лето в разгаре.
Возможно.
Не знаю.
Говорят, что в глубине парка
цветут теперь розы.
Что порой за всю их короткую жизнь
никто на них и не взглянет
и они стоят,
распустившись в благоухании,
несколько дней,
а потом опадают.
И позабывшая обо всем одинокая женщина
их даже не видит.
Я их не вижу, и они увядают.
В своей любви я нахожусь
меж жизнью и смертью.
Вы ответного чувства ко мне
не испытываете,
и это помогает мне вновь постичь
вашу способность –
способность мне нравиться.
Думаю, меня волнует только одно –
чтобы жизнь вас не покидала,
ничего другого.
То, как именно она будет протекать,
мне безразлично.
Она не может мне поведать о вас
ничего нового.
Она может лишь
приблизить мою смерть,
сделать ее более приемлемой, да,
желанной.
Именно так
вы и пребываете предо мной –
c нежностью,
с постоянным вызовом:
невинным, непостижимым.
Вы – человек с Атлантики.
Вы об этом не знаете.
 

////////////////////////////