Двадцать шесть дней из жизни Достоевского (1981 год). Фразы и цитаты из фильма

«Двадцать шесть дней из жизни Достоевского» — советская биографическая драма режиссёра Александра Зархи (1980).

Все фразы и цитаты

 ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ ДНЕЙ ИЗ ЖИЗНИ ДОСТОЕВСКОГО
Права русская пословица
- беда одна не ходит.
Бедный Федор Михайлович,
не успел жену похоронить,
теперь брат.
- Да еще и кругом в долгах.
За квартиру платить нечем,
вещи крастовщикам носит.
- А что же его контракт с
издателем Стилловским?
О, это такой пройда, так спекулятор,
ведь он такую для Федора
Михайловича кабалу придумал...
Если он роман к первому ноября не сдаст,
может Стилловский целых девять лет
все сочинения Достоевского издавать,
а денег ему не платить.
Но этого никак допустить нельзя.
А что у него с Сусловой?
- С Аполинарией? Говорят
она где-то заграницей.
Да, господа, вы слышали?
Некто Рихин курсы стенографии открыл.
Вот бы посоветовать Федору
Михайловичу стенографа для скорости.
А что это такое?
А как же - последнее изобретение:
Он диктует, а стенограф пишет.
- Да, да.
- А что, это мысль, господа.
- Прощайте!
Федор Михайлович, позвольте...
Да, да.
- А вы-с чайок, извольте-с.
- Да я чай люблю.
Вышел развеяться.
А я вот...
а...
А позвольте полюбопытствовать,
что сочинять изволите, роман?
Да, роман.
- К первому ноября...
Да...
Ввиду избежания кабалы.
Только успех сомнителен...
- Что?
Сомнителен-с.
Объегорит вас господин Стилловский.
Обязательно объегорит.
- Откуда вам все известно?
- Известно-с.
Да кто вы?
Служу, прозябаю вернее у нечестивого
издателя вашего - Стилловского.
В конторе, в магазине.
- У Стилловского?
- Объегорит он вас.
Да как?
Как не знаю, только чувствую - берегитесь.
Ибо
нечестен он, корыстен,
без Бога живет.
- А как уберечься?
От людской подлости разве убережешься?
Истинно говорите, Федор,
Михайлович, истинно.
Федор Михайлович, намекните
только о чем роман, а?
Намекните, я внукам рассказывать буду.
Да нет...
Да так...
да не идет работа, никак не идет.
- Помогите! Помогите!
Полиция! На помощь!
На помощь!
- Поля! Аполинария!
- Виноват.
Обознался. Виноват.
- Все изменилось в несколько дней.
Я...
отдала свое сердце по первому
призыву, без борьбы.
Без надежды, что меня любят.
- А ведь я знал, что
другого полюбишь.
Никогда, Поля, слышишь никогда
сколько ни живи,
не найдешь ты другого
такого сердца как мое.
- А ведь и ты, Федя, счастлив не будешь.
- Да. От чего?
Будто сам не знаешь?
От того, что ты и своими,
и чужими страданиями
как конфетами лакомишься.
Я одинок,
как камень отброшенный.
Видно суждено мне судьбой
всех, кого я люблю мучить.
И страдать.
- Здравствуйте!
Здравствуйте!
Я к Достоевскому.
- Проходите.
Пожалуйста, проходите.
- Я Сниткина.
Анна Григорьевна.
Я от Рихина.
Мне к господину Достоевскому.
Я Достоевский.
Прошу вас.
Прошу.
М-да.
Вы давно занимаетесь стенографией?
Полгода.
И много учеников у вашего преподавателя?
- Поначалу было много, а теперь
осталось не более двадцати.
- У нас в каждом новом деле так.
Трудиться кому же охота...
Да, кстати, надеюсь
преподаватель ваш Ольхин
предварил вас о моих условиях?
50 рублей за ваш труд.
Обстоятельства мои теперь таковы,
Екатерина Григорьевна, что...
- Анна.
- Что?
- Анна Григорьевна.
- Виноват.
Нездоров.
В следствии этого память ужасная.
Федосия, чаю.
Я вам продиктую на пробу.
Ну вот, хотя бы это.
"Еще только на днях сообщено было в газетах,
что во Владимире, один бежавший с каторги..."
Пожалуйста, не так скоро.
"Один бежавший
с каторги был наказан плетьми."
Переведите-ка это на обыкновенную запись.
Как это у вас всё медленно, медленно.
Невыносимо.
Бессмыслица какая-то.
Да что я,
в четыре недели мне
десяти листов не сочинить?
И со стенографкой мне никогда
не приходилось работать.
Не знаю, не знаю...
- Господин Достоевский, я не буду на вас с
претензией, если наша работа не состоится.
- Ну вот вы и обиделись.
А я то был рад,
когда мне Ольхин предложил
девицу-стенографа, а не мужчину.
И знаете почему?
- Почему?
- Потому что мужчина уж наверное бы запил.
А вы, я надеюсь, не запьете?
А?
- Будьте уверены, господин Достоевский.
Будьте уверены, я не запью.
- Ну, Аня, ну подождите, куда вы?
Ну, Анна Григорьевна.
- Я ему не служанка,
не типографский станок,
чтобы меня так третировать.
- Ну это же Федор Михайлович,
это же сам Достоевский.
- А мне дела нет до того,
что он знаменитость.
Я женщина.
- Ну хорошо.
- Извольте с этим считаться,
милостивый государь.
- Ну я то тут при чем, Анна Григорьевна?
Какая же вы во всем горячка, Аня.
Сами же говорили какие планы,
какие прожекты.
- Да, да.
Не смейтесь.
Я шла к нему как к Богу.
Я шла ему свой восторг
перед его талантом выразить.
Я мечтала его помощницей стать, а он...
Ах, Миша, вы бы видели,
злой, мрачный, невежливый.
Нет, все кончено.
- Ну куда же вы, Анна Григорьевна?
- А я вас знаю.
Знаю, вас ждут и с нетерпением.
- И как хорошо...
хорошо, что вы пришли.
Да, да, я давиче был тяжело досаден вам.
Но это желчные минуты,
не более как желчные минуты.
И вечно расстроенные нервы.
Разрешите?
Курите?
- Я?
Я не только что не курю, но я и
смотреть не люблю когда дамы курят.
Вот, вот, вот.
Дамам курить скверно.
Я целую вечность об этом твержу.
Дама с папироской, фу! Что может быть гаже?
И кто же ее после этого целовать-то станет?
Итак, вы готовы, Екатерина Григорьевна?
- Анна, Федор Михайлович, меня зовут Анна Григорьевна.
- Что?
Ой, простите, Анна Григорьевна,
Анна Григорьевна.
Отвратительнейшая забывчивость.
Значит, вы готовы,
Анна Григорьевна.
- О, Федосия,
спасибо.
Это первое дело на свете - чай.
Прошу.
А каких вы теперь лет
будете, Анна Григорьевна?
- Двадцати.
- О, крошечные лета.
- Моего то, небось, и не читали ничего?
- Да я когда к вам первый раз пришла,
мне сразу показалось -
ваш звонок точно из "Преступления",
когда Раскольников к
старухе приходит, помните?
Да помню, помню.
Федор Михайлович.
Да?
- Можно спросить?
- Спрашивайте, голубушка.
- А вы когда "Преступление и
наказание" дальше публиковать будете?
- Преступление,
боюсь загадывать.
- Когда Свидригайлов
к Раскольникову приходит.
- Да, да.
- Свидригайлов дурной человек, верно?
Я за Раскольникова боюсь.
- Вы жалеете убийцу?
- Да, жалею.
Он хоть и убийца,
- а какой-то степени страдающий.
- В том то и дело.
Как вы тут правы.
Истина достигается...
достигается только мучением.
Именно трагедия его в страдании.
В сознании
лучшего и невозможности достичь его.
Это ведь русская истинно
русская трагедия.
Значит, молодежь говорит
обо мне иногда.
- Что вы, Федор Михайлович.
Мы с друзьями о вас
каждый день дискуссируем.
Вот как?
Ваш Раскольников совсем нас
из нормы вывел. Только его и ждем.
Долго ждать обстоятельства...
Стилловский...
К первому ноября.
Полтынная душа-разбойник.
А вы бывали за границей на водах?
- Нет.
Ну тогда вам будет интересно.
Потому что историю, которую мы будем с
вами сочинять, голубушка, Анна Григорьевна,
происходит на водах. На
заграничном курорте.
Это будет рассказ об одном человеке.
Алексей Иванович, наш герой
- натура непосредственная, многообразная,
но во всем недоконченная,
во всем изверившаяся.
Главная же штука в том, что
все его жизненные соки,
все силы пошли на рулетку.
Он игрок.
- А я к вам, папа.
Подлец ростовщик,
за вазу дал самый мизер.
Я себе оставлю несколько денег,
у меня теперь крайность.
- Ну довольно-довольно,
что еще за откровенность?
- О, пардон-пардон.
- Павел Исаев - мой пасынок.
Анна Григорьевна Сниткина.
- Но какая молоденькая.
- Вот изволите видеть.
Позор.
Живу нищенски, с долгами
борюсь как Лакоон со змеями.
А ведь публика убеждена,
что русские литераторы все богачи.
Да я бы в каторгу на столько же лет пошел,
чтоб только долги уплатить
и быть свободным.
Это при том, что мое имя миллиона стоит.
Простите, похвастался.
- Боже мой,
сколько же вы пережили.
- Да в человеке вообще
бездна жизненности.
А русский человек
всегда жаловался на две вещи.
На безденежье и несчастную любовь.
Ох роман проклятый.
Не успел начать, он уже надоел как...
пропадем, господа россияне.
Вот сознайся, что вам сегодня
страсть как ко мне идти не хотелось, а?
Ну-ка сознавайтесь.
Злюсь на себя,
на свои недостатки, что даже
сам на себя хотел написать критику.
Вы уж теперь-то не бросайте
меня, Анна Григорьевна.
А то мне без вас совсем каюк.
- Да...
- Анна Григорьевна, Аня!
Так мы с вами никуда не успеем.
Нет, вы послушайте какая мысль.
Послушайте.
А русский не только не только
не способен приобретать капиталы,
но даже и расточает их как
то зря и безобразно.
Тем не менее нам, русским, деньги тоже нужны,
однако неизвестно еще что гаже:
русское ли безобразие или
немецкий способ накопления
честным трудом.
- Что это? Что за дикая славянская мысль?
- Какая безобразная мысль,
воскликнул генерал.
Какая русская мысль, воскликнул француз.
- Что это? Откуда это?
- Из Достоевского.
- Ничего не понимаю.
Чем же он вас все-таки так привлек,
что вы вдруг свое решение переменили?
Не знаю.
Я ведь, право, отказываться шла.
А как увидела его - не смогла.
- Да, не знаю.
Странно как-то.
Ну да Бог с ним с этим Достоевским.
Что же у нас с вами то будет?
- Погодите, Миша.
Вот роман к первому ноября закончим,
тогда...
Я не знаю, я...
я этот роман скоро ненавидеть стану.
Ну посмотрите, у вас даже пальцы от
работы загрубели и похудели вы, и бледные.
Нет, он видимо злой человек
этот Достоевский.
Вы сами говорили - злой.
- Нет, он не злой.
- Каков же он?
- Не знаю.
Одинокий.
Несчастный.
Старый.
Да, более 40 лет уже - 45.
- А я вот пойду к нему и потребую:
пишите-ка милостивый государь побыстрее.
А то измучился я в ожиданиях.
Ну да, о чем же он хоть сейчас сочиняет?
- Да так, право, не знаю
как вам и сказать...
Это роман об одном человеке.
Об одном очень несчастном
и потерянном человеке.
Там все на водах происходит. На
заграничном курорте с рулеткой.
Знаете, где играют на золото.
И там русская семья и при них
учитель, Алексей Иванович.
Он влюблен, страстно влюблен в падчерицу
генерала,
а она мучает его, без всякого сердца.
- Наконец-то.
Добрый день, переписали?
Ну-ка, ну-ка. Так, так...
Ой, чушь.
Торопливая и подлая чушь.
Сегодня ночью осознал свою главную ошибку.
Вот кардинальные изменения
писать о себе. Начать снова я.
Я, я, я, только я.
Исправьте-ка.
Ну-с, а теперь далее.
Да, она была мне ненавистна.
Мне,
да, она была мне ненавистна.
Бывали минуты,
что я готов был отдать полжизни,
чтобы задушить ее.
Клянусь, если бы возможно было
медленно погрузить в ее грудь острый
нож,
то я схватил бы его с наслаждением
а...
Между тем,
клянусь всем, что есть святого на свете,
всем, что есть святого...
- Федор Михайлович.
- Что?
Ну зачем вы меня перебили?
- Простите, Федор Михайлович.
Ну как ее зовут?
А то вы всё она да она...
- Как? Разве я не сказал вам?
Странно.
Полина,
ее зовут Полина.
Как же иначе.
Полина,
я знаю Полина только
одно - я должен выиграть.
Вы думаете, что рулетка ваш
единственный выход и спасение?
Да.
- Зачем вам деньги?
Как зачем? Деньги - всё.
С деньгами я даже для вас я
стану другим человеком. А не рабом.
Вы говорите, что вам
это рабство - наслаждение?
Да.
От вас наслаждение. Вы подавляете меня,
мне стоит вспомнить и вообразить только шум
вашего платья и я руки себе искусать готов.
Пользуйтесь этим рабством, пользуйтесь.
Вы смеетесь?
- Совсем не смеюсь. Я
приказываю вам молчать.
- Я приказываю вам молчать.
Ну?
Как вам моя Полина? А?
Злая по-моему.
- Она несчастная,
потому что
тот, кто требует от другого всего,
а себя освобождает от обязанностей,
тот никогда не будет
счастливым.
Боже...
Как она терзала меня.
Это что тоже надо записывать?
- Что? Нет, нет, простите,
Анна Григорьевна.
Записать надо
от автора. От Алексея Ивановича.
Она остановилась едва переведя дух.
От гнева.
Ей Богу, я не знаю
хороша ли она была с собой.
Но я...
Всегда любил смотреть,
когда она
так останавливалась.
Когда она так останавливалась.
Вы не трус?
- Не знаю, я об этом давно не думал.
- Если бы я сказала вам убить этого человека,
вы бы убили его?
- Француза?
- Не спрашивайте, отвечайте.
- Разумеется убью, кого вы только прикажете.
- Ах, да нет, где вам,
вы ведь только болтун.
Слушайте, выиграйте мне на рулетке
сколько можете, мне деньги
во что бы то ни стало
нужны.
Верно, верно.
А зачем Полине деньги
так срочно понадобились?
А вы не понимаете?
Нет.
Ну давайте пока чаю, чаю.
И там же этот француз...
Дегрейе,
мелкий пошлый Дегрейе.
Она мечтает швырнуть деньги
своему бывшему любовнику в лицо.
Видите как тут всё связано?
Вот поэтому она и гонит
Алексея Ивановича на рулетку.
- Какой-то он у вас жалкий.
Он любит ее.
И что, что любит?
А гордость?
Кто любит, тот уже не рассуждает.
А рулетка - это ад.
Это каторжная баня.
Это омут, так и тянет, так и всасывает.
Я вообще-то человек страстный.
- А вы что, играли?
О да, прошлого года в Ист Бадене.
Я создал свою систему игры.
И тот час же выиграл 10 тысяч франков.
Потом пошел все терять и уже не мог
удержаться, проиграл все дотла.
А ведь ехал с тем, чтобы своих всех
спасти и себя из беды выгородить.
Тяжелое проклятое время.
Он проиграется?
- Секрет.
А впрочем все-равно. Если сегодня
удержится - в другой раз
обязательно пролетит, он же игрок.
Пропащий...
- А как же вы?
- Ну и я бы пропал.
Если бы мне писать не надо было.
Кто же за меня все напишет?
- Как вы смешно это сказали.
- Последние дни чувствую себя
ужасно нехорошо, даже фантастически
особенно по вечерам одиноко,
все из дома тянет.
А самое страшное в жизни человека
- когда ему пойти некуда.
А что вы делаете по
вечерам, Анна Григорьевна?
Даже не знаю, Федор Михайлович.
Живу.
А что значит по вашему это живу?
Вы... у вас есть идеалы, цели или так
живете - без тоски, без думы роковой?
- Нет,
и с думой, и с тоской, и с идеалами живу.
Это хорошо, коли так.
Но вы только завтра не
опаздывайте, Анна Григорьевна.
У меня теперь без вас работа не пойдет,
а роман надо на почтовых гнать.
- А мне сегодня ночью хорошо сочинялось.
Эдак мы к сроку закончим,
а, Анна Григорьевна?
Хорошо бы.
А как закончим к первому ноября, тут же
на извозчика и в контору к Стилловскому.
Извольте-ка получить, шулика,
милостивый государь-душегуб.
И свобода.
Как мало иногда
человеку для счастья нужно.
А вы были когда-нибудь счастливы,
Анна Григорьевна?
Очень была, Федор Михайлович.
Когда Ольхин меня из
всех учеников к вам выбрал,
я от счастья всю ночь не спала.
А на утро то я вас и огорошил.
А я вот счастлив так никогда и не был.
Впрочем вру, вру, вру.
Был однажды.
Был однажды и знаете когда?
- Нет.
Не знаю, когда?
- Мне оставалось жить
пять минут.
На нас уже надели смертные рубашки.
Первых трех привязали к столбам,
я был восьмым в третьем
ряду и через две-три минуты
оба ряда были бы расстреляны и затем
наша очередь.
Как мне хотелось жить тогда.
Как мне хотелось жить.
Как дорога показалась мне жизнь.
Сколько доброго и хорошего
я мог бы сделать.
Мне припомнилось
все мое прошлое,
не самое лучшее его употребление,
и вдруг захотелось все испытать вновь,
и жить долго-долго,
и вдруг - отбой.
Товарищей моих отвязали от столбов,
привели обратно, и прочли новый приговор.
Меня присудили к четырем годам
каторжных работах.
Как я был счастлив тогда.
Что с вами, Анна Григорьевна?
А кто поручик Достоевский?
- Я Достоевский.
Чем могу служить?
- Помощник пристава третьей
части Урлов второй.
Приступай, братец,
приступай, некогда мне тут.
О,
все пишете, господин Достоевский.
Все сочинительствуете.
Но, позвольте господин Орлов...
Урлов, Урлов второй.
Виноват, господин Урлов второй.
Я действительно состою
под полицейским надзором,
но сейчас, как мне кажется,
нет никаких оснований.
- Ну, положим, основания всегда есть.
Особливо ежели и впредь вы станете так же
манкировать своими денежными обязательствами.
- Кому? Чем?
- Да-с, манкировать.
И не извольте спорить.
Ну как?
- Эту статуэтку у Доциара брали?
- Да, да, у Доциара.
- Любопытно знать...
знать за сколько?
- 150 кажется, не помню.
- Надули-с.
- Ей красная цена 50 рубликов-с.
- Да объясните мне наконец,
что все это значит?
- А это вот что значит,
милостивый государь.
Господин Стилловский, с коим вы имеете
форменный контракт,
отнесся к нам в часть тем, что ежели вы
не вернете ему в ближайшее время долга,
то заключит вас в долговую тюрьму,
а имущество
пустит с молотка.
Как в тюрьму?
- В тюрьму.
Да как вам не стыдно?
Как вам не стыдно, вы же русский человек.
Вы что не видите, кто перед вами?
Это же Достоевский.
И никакого долга Стилловскому
нет, это все ложь.
Это ложь, вы понимаете, он роман к первому
ноября сдаст, он ему в лицо швырнет.
Он же над работой сидит, у него глаза от
работы слепнут, вы что думаете,
что если он одинокий
его и защитить некому?
Мадам, я этого не знал.
Вы не имеете права, это собственность.
Вы права не имеете,
я знаю, ведь Стилловский только и ждет
чтобы Достоевского в вечную кабалу загнать.
Ну и пройдоха.
- Чего стоишь? Ступай!
Но каков шельма этот Стилловский, меня хотел
одурачить,
берегитесь, чтобы нас вовсе не объехал.
Мой совет, мадам,
роман к нам в часть и под расписку.
- Но вы то,
вы то однако какая.
Мне теперь с вами никто не страшен.
- Будем работать, Федор Михайлович.
- Да... Нет, не могу.
Не могу, что за жизнь мучительная?
Оценщика подослал разбойник.
Прав, тысячу раз прав
Мармеладов трактирный. Заговор.
Яму роет.
Яму роет. Девять лет каторги новой.
Господи.
Девять лет быть в кабале.
Где защиты искать?
Куда пойти? Куда бежать?
Федор Михайлович, да прекратите
в самом деле, что за малодушие такое?
Стыдно! Ну-ка сядьте, сядьте.
- Сколько в этом месяце дней?
Тридцать один.
Значит,
осталось 16 дней и целых
три листа переписанных.
Нет, нет, не успеем...
Успеем, Федор Михайлович.
Успеем.
Ночами будем работать, а успеем.
Ведь Стилловский только и ждет, чтоб вы
разнервничались и работу свою бросили.
Его выгода,
а вы первого ноября на
извозчика и в контору.
Извольте получить,
милостивый государь-душегуб.
- Судьба так мало дарила мне
истинного участия.
Так мало,
Анна Григорьевна.
16 дней, Федор Михайлович.
Всего 16 дней.
Я ведь вам сказал, что не могу играть
для других, тем более - для вас.
- Я ведь предупредил,
что ничего не выйдет.
- Чему вы радуетесь, что
деньги мои проиграли?
А зачем вы мне давали проигрывать?
Я ведь сам не убежден, что когда я играю
для себя, я выигрываю.
А для чего вам столько денег?
- Хотите знать?
Я должна.
Должна.
Уж не французу ли?
- Что за вопрос?
Видите вы эту толстую баронессу?
Это баронесса в Урмерге.
Ну и что?
Я хочу посмеяться.
Подойдите к баронессе,
снимите шляпу и скажите
ей что-нибудь по-французски.
Зачем?
- Я хочу посмотреть как
барон прибьет вас палкой.
- Вы вызываете меня? Вы думаете я не сделаю?
- Да.
Вызываю, ступайте, я так хочу.
- Честь имею быть вашим рабом.
- Сенти разенд.
- А над чем вы смеетесь?
- Простите, Федор Михайлович, но как
то они у вас смешно разговаривают.
- Ну папа,
да вы просто Дон
Жуан какой то, селадон.
Опять послание, надушено.
Держу пари, от Аполинарии Сусловой.
От вашей инфернальницы.
Однако как настойчиво, а.
Боже мой.
Боже мой...
- О, расстроился папа.
Кабы чего не случилось.
- А что может случится?
- А вы не знаете?
Судороги.
Начнет говорить, говорить-говорить,
а потом крик и падает.
Не понимаю.
Ступай.
Мальчишка фад, но я его люблю.
Все же люблю каков он ни есть.
Ну что ж, продолжим.
На чем мы остановились?
Ну что ж, теперь и разделывайтесь.
А, дальше, дальше.
Это Полина, это все Полина.
Так, так...
И не помню и не понимаю,
что в ней хорошего.
Хороша то она,
впрочем хороша.
Кажется.
Хороша.
Ведь она и других
с ума сводит.
Высокая
и...
Стройная. Очень.
Тонкая только.
Мне кажется
ее можно всю в узел
завязать или
перегнуть надвое.
Передок ноги у нее
узенький
и длинный.
Мучительный.
- Да, да, именно мучительный.
Месяца четыре тому назад
она раз вечером...
Месяца четыре тому
назад она раз вечером
в зале в Дегрейе долго разговаривала,
долго и горячо разговаривала.
Вот с этого вечера
я ее и полюбил.
Вот с этого вечера
я ее и полюбил.
О есть.
О есть, есть
наслаждение
приниженности,
о есть наслаждение последней степени
приниженности и ничтожества.
Черт его знает, может быть
она и есть в кнуте,
может быть есть в кнуте,
когда кнут ложится на спину
и рвет в клочки мясо.
И рвет в клочки...
Почему вы не пишете?
- Не буду.
- Я не понимаю.
Потому что это мерзость.
Да что с вами, Анна Григорьевна?
Да, да,
мерзость, это низость, грязь.
Она и он, и она...
Да как вы смеете?
Да кто вы здесь, чтобы
приказывать мне? Мне?
Да опомнитесь.
И все-равно я этого писать не буду,
я не стану, я не стану! Я не стану!
Да что с вами, Анна Григорьевна?
- Так не любят,
так не любят.
Это не любовь.
- О, вы не знаете, что такое любовь.
Нет,
не знаете,
даже если она потеряна, низкая
неблагородная женщина,
вы полюбите в ней
ее разврат.
Ее неблагородство, мерзость, вам
омерзительную, будете любить в ней.
Вы пойдете на все
до последнего предела, за черту, за черту.
Уже поздно,
мне домой нужно.
- Анна Григорьевна,
куда же вы в такую ночь?
Может быть я провожу вас?
- Не надо, я не боюсь.
- Напрасно. Напрасно,
страшны наши петербуржские ночи.
Я давиче шел по набережной ночью
и трое господ хорошо, солидно одетых
возвращались из рестораций Адюссо,
и им попалась навстречу женщина.
Из тех, которые гуляют ночью.
Потому что это их промысел,
а ведь господа не были пьяны, отнюдь.
Они ей кажется даже завели
какой-то возвышенный разговор.
И, наверное, читали стихи.
И вот эти господа
будучи в возбужденном состоянии,
вдруг почувствовали
к этой
истасканной женщине
такое необычайное омерзение
и такую свою
необычайную чистоту,
что все трое, все трое
толкали и плевали ей в лицо.
Анна Григорьевна! Анна Григорьевна!
- Мама!
Мама!
Нет, не хочу, отпустите меня,
нет, не надо!
Деточка...
- Отпустите меня!
- Деточка, что с тобой?
Доченька.
Нет, не надо, отпустите меня.
Доченька, что с тобой? Проснись.
- Мама, мама ты здесь.
Какой сон страшный.
Господи, ты вся горишь.
Что с тобой?
- Я от Анны Григорьевны Сниткиной.
А где она сама то?
Она больна.
А Федор Михайлович ждет ее.
Она просила передать работу.
До свиданья!
- Господа, Достоевский.
- Здравствуйте, господа!
- Здравствуйте, Федор Михайлович!
- О я слишком, слишком знаю.
Причина вашего нездоровья,
я глупостей вам наговорил
вчера, не со зла,
верьте Богу - не со зла.
Не судите, в голове мрак,
на сердце предчувствие.
Ну мне ли быть причиной вашего нездоровья.
- Знакомьтесь,
это моя подруга - Лизонька.
Это мама - Анна Николаевна.
- Очень рад.
Комарович - студент-медик,
Корытин - литератор.
А мы знакомы.
В 62-м в Ист Бадене на водах, на рулетке.
Помните?
- Виноват, в следствие болезни память ужасна...
А вы играйте, играйте, а!
Гувернер у тех славных детей, которые...
Нет-с,
очень даже не гувернер,
милостивый государь.
А встречались мы у известной
мансепе - у Сусловой.
У Аполинарии Сусловой.
Не знаю.
Не помню, возможно.
- Господа, господа,
чаю?
Может быть вот, пирожные?
- Скажите, пожалуйста, вот вы на
каторге были, за народ страдали,
на ваших руках кандалы звенели.
Как же вы могли этими руками
на всю нашу студенческую корпорацию
Раскольниковым грязь и пятно положить?
- Я это знаю, знаю. Он славно высказал.
Славно.
А позвольте узнать, господин
Достоевский, раз уж разговор.
Для чего же вы своего Родиона
Раскольникова предназначаете?
Да, да, расскажите, Федор
Михайлович, расскажите.
У нас дома даже партии образовались.
Брат уверяет, что в Америку сбежит.
А сестра говорит...
- Нет, нет, нет, не в Америку,
к страданию придет,
к великому страданию,
а сил достанет в душе покаяться,
а нет - погибнет.
Да о каких страданиях вы говорите?
Вон он убил человека,
чем он отличается от нас от всех?
От него, от меня?
Он такой же студент как и мы. Ну
ради чего я мог бы на это решится?
Ради богатства?
Да не нужно мне богатство с кровью.
Ради любви?
Да не нужна мне такая любовь,
поймите, не нужна мне такая любовь.
Ну не нужна.
Я погибать буду - не убью.
Кто это?
Он сватается ко мне.
Сватается?
И...
Вы любите его, да?
Любите.
Вы славно высказали славно,
но я не враг вам.
Поверьте, я ведь много самых
дорогих надежд моих возлагаю на вас,
на юное поколение наше,
на наступающих в России честных людей.
Ведь человек велик тем, что
он победит зло в самом себе.
Я вижу и знаю, что люди могут
быть прекрасны и счастливы.
Я не хочу и не могу поверить,
чтобы зло было нормальным состоянием людей,
ведь вам правда нужна, не так ли?
Одна голая правда без теории и комфорта.
А я именно провозглашаю, что
есть у нас много молодого
искания честности рядом
со страшным развратом.
Народ, пусть он груб, безобразен, грешен,
но придет его срок и вас
изумит та свобода духа,
которую он покажет и перестрадают,
все перестрадают во имя правды!
-Матерь Божья, я же такая дура.
Прошу тебя, посмотри как
тяжко ему на этом свете.
Видишь как он мучается?
Сколько страданий на нем и своих и чужих.
Покоя,
покоя, прошу тебя дай ему
хоть немного покоя и любви.
И спаси его и сохрани.
Спаси и сохрани.
- А самих то нету, ушли,
с утра как черные тучи, а потом ушли.
- Да вы проходите в комнату,
Анна Григорьевна -
они чай скоро обернутся.
- Поднявшись к себе,
поднявшись к себе и отворив дверь,
я в полутьме заметил вдруг
какую-то фигуру,
запятая,
запятая,
сидевшую на стуле, запятая,
в углу, запятая, у окна, точка.
Я быстро подошел, посмотрел
и дух у меня захватило,
это была Полина.
Вы здесь у меня?
Если я прихожу, то уж вся прихожу.
Это моя привычка, зажгите свечу.
Был не тот человек как
прежде, тысячу раз не тот,
а теперь с каким наслаждением
я бросила бы теперь в его
подлое лицо эти 50 тысяч...
- Браво, браво!
Браво.
Да вам бы на театре представлять.
А где папа?
Федора Михайловича нет.
Где же это он?
Он мне до смерти нужен.
Ну да ладно.
Вы скажите папа, что я взял вазу.
Не поняла?
- Вы скажите папа, что я взял вазу.
Оставьте вазу.
Что?
- Я говорю, поставьте вазу на место.
- Что за фантазия?
Вам то здесь что?
Кто вы здесь?
- Я говорю, поставьте вазу на место.
- Да пропустите меня,
у меня теперь спешка.
Поставьте вазу.
- Позвольте пройти.
Послушайте, я ведь не
посмотрю, что вы дама.
Какая наглость.
Умора.
Да кто вы здесь?
Вы стенографка, почти слуга.
А я имею право,
да, да, имею право.
- Пусть я стенографка, пусть я никто.
Но вы...
- Ну?
Вы же бессовестно обираете этого человека.
Вы заложили его шубу.
А он с кашлем.
По сырой холодной погоде.
Вы же в гроб его гоните,
а сами недостойны руки ему целовать.
Он самый добрый, самый несчастный, самый лучший
человек в мире, его оберегать от всего нужно, а вы...
Позвольте.
- Отдайте вазу!
На каком основании?
- Пустите вазу!
- Нет, позвольте, как бы не так.
- Я вас сейчас ударю.
- Черт.
- Что здесь? Что такое?
- А что, ничего, вот вазу
разбила, все она.
Сами же просили продать, чтобы
с ней расплатится.
50 рублей. Ну я пойду, у меня дела.
- Послушайте, Анна Григорьевна.
При моих, хорошо вам известных,
обстоятельствах,
когда я целиком от вас завишу,
это еще не дает вам право
кричать на моих близких.
И наконец эта ваза...
Но я...
я же не знала,
я...
- Как это людям не достает тонкости,
тут с кредиторами борешься,
работаешь как собака из-под палки.
Придешь домой - и здесь покоя нет.
Господин Достоевский.
- Не смейте на меня кричать!
- Да я буду, буду!
Буду!
- Бедная ваза...
- Но я же ничего не знала...
- Не надо, не надо, прошу вас.
Анна Григорьевна,
я знаю больные и дурные
стороны своего характера,
но я так же знаю, что я
не могу обидеть напрасно.
Нет, Анна Григорьевна,
я не хочу потерять ваше сердце.
Не хочу.
- Ну что же, что же вы пальто
так бросили? Я повешу.
- На чем мы остановились?
Я быстро подошел, посмотрел и дух
мне захватило.
Это была Полина. Вы здесь у меня?
Если я прихожу, то уж вся прихожу.
Это моя привычка, зажгите свечу.
Как вы могли полюбить этого
человека, этого француза Дегрейе,
хотите я убью его на дуэли?
- Полина,
дай мне только один час.
Я вернусь.
Подожди здесь, подожди.
Я вернусь, это необходимо.
Будь здесь.
Полина!
Я выиграл 200 тысяч франков.
Вот,
50 тысяч, завтра можете бросить
их в лицо Дегрейе.
- Я ваших денег не возьму.
- Как? Что? Полина, почему же?
- Я даром денег не беру.
- Удивительно, как я был неправ,
как я был неправ.
В ней все дрожит сейчас.
В ее сердце струна натянулась.
Прочтите-ка мне последние фразы.
- Я не возьму ваших денег,
проговорила она презрительно.
Как? Что это?
Полина, почему же?
Я даром денег не беру.
- Я вам как друг предлагаю.
Я вам жизнь свою предлагаю,
вскричал Алексей Иванович.
Пишите, пишите.
Я вам как друг предлагаю.
Я вам жизнь свою предлагаю.
Вы дорого даете.
Любовница Дегрейе не
стоит 50 тысяч франков.
Полина, как вы можете
так разговаривать со мной?
Разве я Дегрейе?
Понимаете?
- Нет, не понимаю.
- Ну и не надо, пишите, я вас ненавижу.
Да, да.
Не люблю больше чем Дегрейе.
Покупай меня, хочешь? Хочешь?!
За 50 тысяч франков, так Дегрейе,
ах.
Покупай меня, покупай.
Дальше, Федор Михайлович, дальше.
Я уже более ни о чем не думал,
ничего не слышал. Голова моя закружилась.
Ты меня любишь?
Любишь.
Ты мой милый, милый, верный, будешь любить.
- Полина...
Я ничего не слышал, фу, как я ее ненавижу.
Голова моя закружилась.
- А утром...
- Ну отдай же мне теперь
мои 50 тысяч франков.
Ведь они теперь уже мои, ведь так?
- Да они, они всегда были твои, вот.
- Вот же твои 50 тысяч франков.
- Анна Григорьевна,
неужели с написанием романа все кончится?
- Человеку с человеком
трудно не встретится.
- Да.
А я другой роман начинаю,
Анна Григорьевна, милая.
А как же "Преступление и наказание"?
- К черту преступление.
Брошу, брошу.
Новый роман в голове.
Там действует один художник.
Человек уже немолодой, ну как я.
Больной, угрюмый.
Раздражительный, и не мудрено -
в жизни он перенес много горя.
Он беден.
Он любил. Но любим не был.
Он трудился, мучился, страдал и вдруг
в самый решительный момент своей жизни
он встретил девушку ваших лет.
Чистое, прекрасное создание.
Из современной молодежи.
Женщину,
в которой мир спасется.
Вот как вы думаете, возможно
ли, чтобы молодая девушка,
столь различная от него
по характеру, по летам
могла бы полюбить моего художника?
Не отвечайте, погодите.
Вспомните, он угрюм, не хорош собой, тяжко
болен, неудачник, но многое мог бы сделать.
А беден так, что ему с натурщиками
расплатиться-то нечем.
Простите, я сейчас.
- Здравствуйте!
- Здравствуйте!
Разве вы меня не узнаете?
Нет, не узнаю.
Нет?
Нет?
- Простите меня, Анна Григорьевна,
не отвечайте сейчас на мой вопрос.
Подумайте до завтра.
Я...
прошу вас, подумайте, до завтра.
Скажете завтра.
- Вы Аполонов?
А Федор Тимофеевич больше ждать не мог.
Какой Аполонов?
Я Достоевский. Литератор,
роман принес, как было условлено.
Это вам к Федору Тимофеевичу
Стилловскому,
это уж вы с ним-с пожалуйста.
Вот именно к нему.
Позовите-ка.
Невозможно.
Как невозможно?
Почему?
Их уже второй день как
нет, отбыли из Петербурга.
Как отбыли?
Не могу знать.
Зарезал, зарезал...
А что, если...
- Федор Михайлович, ах ты
Господи Боже мой, воля твоя.
Федор Михайлович, драгоценнейший, я же
ведь говорил - обманет он вас, обманет.
Миша?
Что вы здесь делаете?
Да так, гулял.
Аня, я...
вас умоляю, не ходите к нему, подождите.
Анна Григорьевна, ну неужели
вы не видите, не понимаете?
Ведь он вас добивается.
Ну что вы, Миша, как вы можете?
- Я же и думать об этом не смею.
Вот вы и высказались.
Анна Григорьевна, если вы к нему -
это конец. Слышите, Аня, это конец.
Поговорим об этом после.
Да не будет никакого после.
Не будет никакого после,
идите, идите к нему.
- Да, да, он прав, идите к нему.
- Никуда я не пойду.
- А почему вы рукопись не сдали?
- Удрал Стилловский, 31-е сегодня.
Понимаете, 31-е.
Все пропало, истребить,
уничтожить, не нужно это никому.
Отдайте сюда.
Нелепый вы человек.
- Чем обязан?
Господин офицер, здесь
роман писателя Достоевского.
Извольте принять его и засвидетельствовать распиской,
что он был принят вами 31-го октября 1866-го года.
Не знаю, не знаю,
дело тонкое.
Не знаю примеров не было.
Прошу к начальству.
- Однако странно, господин Урлов второй
и просил передать, что от его имени
Урлов второй, странно...
Но в таком случае погодите до завтра.
Господин офицер,
это надо сделать именно
сегодня 31-го октября 1866 года,
я прошу вас,
я умоляю вас, я на колени...
Ну что вы, что вы, сударыня.
Из-за такого пустяка...
Хорошо, давайте сюда.
- Достоевский, "Игрок", романь.
- Да,
а вы то, собственно, кем ему приходитесь?
- Я?
Я...
я его жена.
- Так на чем мы остановились, Анечка?
Так...
прочти-ка милая.
Сибирь,
на берегу широкой, пустынной реки стоит город,
один из административных центров России.
В городе крепость,
в крепости острог.
В остроге уже девять месяцев
заключен ссыльный Родион Раскольников.
- Ссыльно-каторжный второго разряда
Родион Раскольников.
- Он даже и не знал того, что новая
жизнь недаром же ему достанется.
Что ее еще надо дорого купить,
заплатить за нее великим будущим подвигом.
Но тут уж начинается новая история, это
могло бы составить тему нового рассказа,
но теперешний наш рассказ окончен.
 

////////////////////////////