Мужчина возвращается в родную Сицилию после того, как длительное
время прожил в Нью-Йорке.
Все фразы и цитаты
Сицилия, Сицилия - поют пастушки,
Сицилия, Сицилия - играет родничок,
воздух и солнце заполняют
поэзией душу.
Сицилия, Сицилия, ты - родина моя!
Нет сыра лучше нашего.
Вы ведь не из Сицилии, да?
Почему нет?
Сицилиец...
...никогда не ест по утрам. Вы американец?
Да, я американец.
Уже 15 лет как.
А у меня кузены в Америке. Дядя и кузены.
А, вот как?
А где именно? В Нью-Йорке или в Аргентине?
Не знаю точно. В Америке.
А Вы тогда откуда?
Я? Родился в Сиракузах.
Нет, откуда конкретно из Америки?
Из Нью-Йорка.
Ну и как там дела в Нью-Йорке? Хорошо?
Тут не разбогатеешь.
А кого это волнует? Можно и без
денег быть счастливым.
Так даже лучше.
Кто знает! Там тоже безработица есть.
А что это меняет?
Не всегда безработица...
виновата.
Это не так. Я сам не безработный.
Тут все при деле.
Мы тут работаем, в садах.
Вы вернулись из-за безработицы?
Нет, просто на несколько дней заехал.
Чтобы есть по утрам?
В Америке, что, все по утрам едят?
Думаю, да.
И в обед все жрут?
Ну, так или иначе...
И вечером?
Более менее...
Хлеб? Хлеб с сыром? Хлеб с зеленью?
Или даже хлеб с мясом?
Да, хлеб со всяким разным.
Они салат едят.
В Америке?
Нет, тут.
Тут? Салат, заправленный маслом?
Да, маслом. И немного чеснока, с солью.
И с хлебом?
Конечно, с хлебом.
Ребенком я всегда такое ел.
Ах, так вас кормили, да?
Значит, хорошо было, да?
Так себе.
А Вы апельсины с салатом никогда не ели?
Ел несколько раз. Но не всегда с маслом.
Не всегда выдавался хороший год.
Масло иногда дорого обходилось.
И хлеб не всегда был.
Если не продадим апельсины,
то и хлеба не будет.
Но почему?
Разве так трудно продать апельсины?
Они не продаются! Никому они не нужны.
Иностранцам не нужны.
А босс нам ими платит, апельсинами.
А мы не знаем, что с ними делать.
Никому они не нужны.
Отправляемся в Мессину пешком,
а там они никому не нужны.
Едем в Реджио, на Виллу Сан Джованни,
но и там апельсины тоже не нужны.
Никому они не нужны.
Ездим туда-сюда, платим за проезд,
хлеба даже не едим,
а никому они не нужны.
Будто они отравленные какие.
Проклятые апельсины!
Что нужно этому парню?
Кажется, он жалуется.
Не поделил что-то с кем-то.
Я бы сказал, он не поделил что-то со всеми.
И я так думаю. Так уж от голода помирал.
Если бы я был там внизу,
я бы его остановил.
Да, это было бы твоим долгом.
Естественно.
Таких типов всегда надо останавливать.
Да. А то никогда не знаешь...
Каждый умирающий от голода опасен.
Способен на что угодно.
На грабеж.
Само собой.
Или человека пырнуть.
Без сомнения.
Или даже на политическое преступление.
Какого бы они не были происхождения...
Из какой местности...
Грамотные или нет...
Без разницы.
Лавочники...
Юристы...
Вот мой мясник - в Лоди...
А в Болонье - юрист...
Понимаешь, нет у них уважения.
Не понимают они.
Вот почему мы сицилийцы...
Да, вот почему мы сицилийцы.
А в сицилийских деревнях и того хуже.
Сам я из Муссумелини...
А в Чиаке моя мать
боится рассказывать, чем я занимаюсь.
Говорит, что я работаю в кадастровом бюро.
В кадастровом бюро!
Да, это все проблема предубеждений.
Да, знаю - старые предрассудки.
Сам я не знаю, зачем сюда вернулся.
А может, и знаю?
Чтобы посмотреть, что из этого выйдет?
Чтобы кишки наизнанку вывернуло...
Чтобы свою кровь всю потравить...
Не чувствуете вонь?
Вонь? Какую вонь?
Что? Разве не чувствуете?
Не знаю...
Не знаю, про какую вонь Вы говорите.
Невероятно! Он не знает,
про какую вонь я говорю...
Я, в самом деле, не понимаю.
Я ничего не чувствую.
Сеньор говорит о вони из коридора.
А что, из коридора воняет?
Невероятно! Он не почувствовал!
Сеньор говорит о вони от тех двоих.
От тех двоих?
Те двое у окна воняют?
Какая вонь?
Ах, вонь, вонь!
Странно. Нигде в мире
их так не презирают,
как в Сицилии.
И, несмотря на это, в Италии
именно сицилийцы
занимаются этой работой.
Только сицилийцы?
Именно!
15 лет я путешествовал по Италии.
Был во Флоренции,
в Болонье, в Турине,
и в Милане жил,
и где бы я не встретил сицилийца,
он этим промышлял.
Да и мой кузен также говорит,
который путешествует.
В конце концов, это можно понять.
Мы грустный народ.
- Грустный?
Очень грустный. Даже страшный.
Вечно готовы всё видеть в чёрном цвете,
хотя, всегда надеемся
на что-то другое, что-то лучшее...
Унылые оттого, что неспособны
это заполучить. Вечно разочарованы.
Вечно деморализованы.
И вечно нас терзает искушение
отнять чью-то жизнь.
Да, возможно, это так и есть.
Но какое это имеет отношение к их ремеслу?
Не знаю, как выразиться,
но думаю, что есть тут связь.
Что делает человек, когда он сдается?
Когда он окончательно плюет на себя?
Он делает то,
что больше всего не любит делать.
Думаю, они такие.
Сам я из Леонфорте.
Там, наверху, в долине Демоне,
между Энной и Никосией,
я владею землей и у меня
три прекрасные дочери.
Три девушки, одна прекраснее другой.
А еще у меня лошадь есть,
на которой я скачу по своей земле,
воображая себя королем.
Но мне этого мало. Я хочу не просто
ощущать себя королем на коне,
я хочу изменить свое сознание,
ощущать себя с чем-то новым в душе.
Я бы все отдал, чем владею,
даже лошадь, землю,
чтобы ощущать себя в мире
с другими людьми,
человеком, которому
не в чем себя упрекнуть.
Не то, чтобы мне было в чем себя упрекать.
Вовсе нет. И болтать попусту,
словно в церкви, я не буду.
Но я не ощущаю себя в мире с людьми.
Мне бы хотелось обрести чистую совесть,
которая бы требовала от меня
новых свершений.
Не тех, к которым я уже привык,
а новых, более высоких, ради людей.
Потому что мои повседневные дела
не приносят мне удовлетворения,
будто я ничего в жизни и не совершил.
Я остаюсь недовольным собой,
разочарованным.
Я думаю, что человек становится
зрелым, не только потому,
что он ничего не крадёт,
никого не убивает и т.д.,
и является хорошим гражданином.
Я полагаю, что он становится зрелым
по другим причинам, выполняя другие
обязанности, новые обязанности.
Я полагаю, что мы так себя чувствуем
из-за недостатка этих других
обязанностей, других свершений.
Свершений для нашей совести.
Для новых чувств.
Да, сеньор, да, думаю, Вы правы.
Вы что, профессор?
Я профессор? Тут не над чем
смеяться, старик, не над чем смеяться.
Да, я думаю, что это именно так.
Нам нужно больше удовлетворения
от исполнения своего долга.
Когда мы выполняем свою работу,
нас это совершенно не волнует.
У нас плохое настроение в любом случае.
И я полагаю, что именно из-за этого,
из-за того, что наши обязанности
слишком стары и стали простыми для нас,
и не важны более для нашего сознания.
Ну в самом деле, разве Вы не профессор?
Разве я выгляжу как профессор?
Я не безграмотен,
я даже книгу могу прочесть, если захочу,
но я не профессор.
Я был с салезианцами с детства,
но я не профессор.
КАТАНИЯ
Позволите, да?
Чёрт возьми, почему нет?
Мне кажется, я Вас видел
гуляющем по Катании.
А, Вы меня видели?
Я провожал друга на поезд в Калтаниссетту.
Вскочил в последнюю минуту
в последний вагон.
Едва времени хватило.
Я беспокоился за свой багаж.
Да, никогда не знаешь...
Верно!
Да, никогда не знаешь с этими скверными
типами, что крутятся рядом.
Я работаю в кадастровом бюро.
О, неужели?
А сейчас что делаете?
Едете домой в отпуск?
Да еду в отпуск в Чиаку, в деревню.
В Чиаку? Издалека едете?
Из Болоньи. Я там работаю.
И моя жена из Болоньи.
Тем более дети.
И едете в Чиакку через эти места?
Да, через эти места.
Сиракузы, Спакафорно,
Модика, Генизи, Доннафугатан.
Виттория, Фалконара, Лигата.
Ха-ха, Джирдженти...
Агридженто, прошу прощения...
А не хотите проехать через
Кальтанисетту? Не устраивает?
Не устраивает.
Это будет стоить мне лишних 8 лир.
Но тут всегда едешь вдоль берега.
Вы любите море?
Не знаю.
Думаю, что мне во всяком случае
нравится этот маршрут.
Нравится.
Вы выходите в Сиракузах?
Я там выхожу.
Вы там живете?
Нет.
Там я не живу.
Но в Сиракузах у вас никого нет?
- Нет.
- Значит, вы едете по делам.
Нет, нет.
У Вас приятный баритон.
Что? Разве Вы не знаете?
Ну, по поводу "знать" - да, я в курсе.
Естественно.
Не могли же вы дожить до ваших лет,
не зная об этом.
Жаль, что Вы работаете в кадастровом
бюро, вместо того, чтобы петь!
Да, мне бы хотелось.
Петь во Фальстафе, Риголетто,
на всех сценах Европы...
Да и на улицах, кому какое дело?
Лучше, чем быть клерком.
О да, наверное...
Вот мы и прибыли в Сиракузы.
Думаю, что у меня скоро будет пересадка.
А Вы что делаете в Сиракузах?
Как же ты меня узнала?
Сама удивляюсь.
Заходи, у меня как раз сельдь жарится.
Будет вкусно, сам увидишь.
Когда я был ребенком, мы тоже это ели?
Еще как!
Сельдь зимой и перец летом.
Так мы все время и ели,
разве не помнишь?
Еще бобы с кардоном (артишок).
Да, бобы с кардоном.
Ты всегда просил добавки.
А еще я готовила чечевицу
с луком, сушеными помидорами и окороком...
И побеги розмарина, да?
Да. И побеги розмарина.
И этого я тоже добавки просил, да?
Еще как! Был прямо ненасытен...
Отдал бы свое право первородства
за дополнительную тарелку чечевицы.
До сих пор вижу, как ты едешь со школы
в 3 или 4 пополудни на поезде.
Да, на грузовом, в багажном вагоне.
Сначала сам по себе,
потом с Феликсом,
потом с Феликсом и Либором...
И все вы дерзкие, не стриженные,
с черными физиономиями и руками.
И ты всегда меня спрашивал:
"Мама, сегодня будет чечевица?"
Мы жили в тех будках
обходчиков железной дороги.
Садишься на станции на поезд
до Сан Катальдо, Серрадифалько,
Аквавивы и прочих мест, где мы скитались.
Потом еще приходилось пару километров
до дома пешком идти...
Да, иногда даже три км...
Проезжал поезд, и я знала,
что ты скоро будешь.
И ставила греть чечевицу,
и сельдь на огонь. А потом доносился
твой крик: "Земля, земля!"
Земля? Почему "земля"?
Точно, "земля"! Одна из ваших игр.
А потом как-то раз, в Ракальмуто,
дом обходчика был на склоне.
И поезд там притормаживал.
А ты научился спрыгивать с поезда
на ходу прямо перед домом.
Я так боялась, что с тобой что-нибудь
произойдет, и поджидала тебя
снаружи с палкой.
И била нас?
Еще как!
Била тебя палкой по ногам.
А иногда оставляла...
без ужина.
А себе, что, суп не сварила?
Это ты мне говоришь?
Я его почти никогда не ела.
Я готовила тебе и отцу,
но не для себя.
Мне оставалось только
сельдь зимой и жареный перец летом.
Много масла и много хлеба.
- И всегда так?
- Всегда. Почему нет?
Ну, с оливками, естественно.
Случалось - свинина, сосиски,
если у нас свинья была...
- Мы держали свинью?
- Да.
Не помнишь, как с нами в домике обходчика
несколько лет жила свинья?
Кормили их инжиром,
а потом забивали...
И куры у нас были, да?
Естественно, было несколько.
Мы делали горчицу...
Мы много чего делали...
Высушенные на солнце помидоры...
Хлеб с инжиром.
Все у нас было хорошо.
Даже сетка от комаров была!
В тех местах была распространена малярия.
И цикады!
Я думаю, именно эти цикады были
переносчиками малярии...
Поэтому ты их столько переловил?
Полагаю, скорее из-за их пения.
Я их ловил?
Еще как!
20-30 штук за раз.
Вероятно, я думал, что это сверчки...
А что я с ними делал?
Кажется, ты их ел.
- Я их ел?
Да, и ты, и твои братья.
Разве это возможно?
Наверно, ты был голоден.
Мы голодали?
Наверно, да.
А я думал, у нас дела шли хорошо!
Да. Твой отец получал зарплату
в конце каждого месяца, после чего
первые 10 дней мы жили хорошо.
На зависть окружающим крестьянам
и прочим беднякам.
Но в оставшиеся дни месяца
мы становились, как они. Ели улиток.
- Улиток?
- Да, и дикий цикорий.
Они что, питались только улитками?
Да, все бедняки
ничего не ели, кроме улиток, обычно.
И мы всегда были бедны
последние 20 дней каждого месяца.
Мы питались улитками целых 20 дней?
Улитками и диким цикорием.
Полагаю, на вкус было ничего, да?
Да, вкусно.
- Их можно готовить множеством способов.
- Как, например?
Например, просто варили.
Или с чесноком и помидорами.
Или в кляре жарили.
Надо же, жарили! С раковиной?
Само собой!
Мы и просто ели их, и высасывали
из раковины.
Разве не помнишь?
Помню, помню...
Кажется, весь смак был в высасывании.
Мы проводили часы, высасывая их...
А мой дед был хорошим человеком?
Еще каким! Разве ты не знал?
Он был хорошим человеком.
Мог работать по 18 часов в день,
был отличным социалистом,
отличным охотником
и отличным наездником
на процессии в честь Св. Иосифа.
Он был наездником на процессиях
в честь Св. Иосифа?
О да! Был отличным наездником,
самым лучшим в округе,
даже во всей Пьяцца Армерине.
Что бы они без него делали на процессии?
Но он же был социалистом...
Да, он был социалистом.
Не умел ни читать, ни писать,
но в политике разбирался,
и он был социалистом.
Как же он тогда мог скакать
за Св. Иосифом, если был социалистом?
Социалисты не верят в Св. Иосифа.
Что ты за животное! Твой дед
был не таким социалистом, как все
другие. Он был великим человеком!
Он мог верить в Св. Иосифа
и быть социалистом.
Он мог одновременно заниматься
многими вещами. И он был социалистом,
потому что разбирался в политике.
Но он мог также верить в Св. Иосифа.
Ни разу ничего не сказал против Св. Иосифа.
Но, в конце концов, священники,
наверно, возражали?
А какое ему до них было дело,
до священников этих?
Но ведь процессия - это...
дело священников!
Какой ты невежда!
Процессия - это кони и их всадники.
Это кавалькада.
Кавалькада эта начиналась
прямо отсюда.
Тут небольшая церковь.
На горе, ты ее не увидишь отсюда.
Но они ее всю освещали.
Внутри и снаружи, так,
что она казалась звездой.
Процессия начиналась от церкви
с фонарями и колокольчиками
и спускалась с горы.
И она всегда проводилась по ночам.
Я смотрела на огни
и знала, что во главе мой отец,
отличный всадник,
и мы все ждали тут внизу на площади
или на мосту.
А потом процессия входила в лес,
и мы больше не видели фонарей,
только слышали колокольчики.
Проходило довольно много времени и,
наконец, процессия появлялась на мосту,
с громко звенящими колокольчиками,
и с фонарями, и с ним во главе,
будто он король...
Кажется, припоминаю.
Если бы!
Тебе не было и трех лет в тот
единственный раз, когда ты видел все это.
Чего ты на меня уставился?
А что, нельзя на тебя смотреть?
Ну если так уж хочется, смотри.
Но о чем думал отец, когда сбежал
с другой женщиной
в его-то возрасте?
Что ты об этом знаешь?
Он мне написал об этом.
Вот трус! Он тебе написал,
что встретил другую и бросил меня,
и уехал с ней! Что за трус!
Почему? Разве это не правда?
А что, ты хочешь, чтобы это так и было?
Разве не помнишь, каким трусом он был?
Трусом?
Ну да. Как ударит меня, так потом
слезами заливается
и просит прощения...
Ну, очевидно, ему это было не по душе.
Ему это было не по душе!
Будто я сама не знаю, как защитить себя
и навешать оплеух в ответ!
Наверно, ему именно это было не по душе!
Он всегда плакал, когда я рожала.
Я страдала, но не плакала.
А он, он плакал. Видишь,
какой был слабак?
Ну, я думаю, ему не нравилось
видеть, как ты страдаешь.
Ему не нравилось! Отчего ему не
нравилось? Я же не умирала.
Лучше бы мне помог,
чем рыдать.
А что он мог сделать?
Как это, что он мог сделать?
А ты что, ничего не делаешь,
когда твоя жена рожает?
Я поддерживаю её...
Вот видишь, ты что-то делаешь.
А он совсем меня не поддерживал.
Я была одна в своём одиночестве,
а ведь столько всего надо сделать.
Например, воду вскипятить.
А он не находил ничего лучше,
чем рыдать. Или бегал к соседям,
звал там женщин помочь.
Вот видишь, он любил, чтобы
в его доме были посторонние женщины.
Но они-то не сразу приходили,
а мне нужна была помощь.
Я кричала ему, чтобы он помог,
поддержал меня, помог идти,
а он все плакал. Он не хотел видеть...
- Он не хотел видеть?
Он не хотел видеть.
А вы, дети, вы хотели посмотреть,
выходили на лестницу из своей комнаты
и шли к нему,
но он на вас и глаз не поднимал,
а вы на него глядели во все глаза.
Глядели на него, плачущего,
на меня, пытавшуюся ходить,
цепляющуюся за мебель, чтобы не упасть,
а я ему кричала, чтоб он выгнал вас,
но он ничего не делал, ничего не понимал,
головы не поднимал, боялся смотреть.
А однажды, я почувствовала, как
головка ребенка вышла наружу, -
- это был третий из вас, -
- я села и крикнула ему:
"Быстрее, уже идет!"
И знаешь, что он сделал?
Поднял руки к небу
и начал молиться богу, будто
какую трагедию декламировал!
Да, именно это он и сделал...
А новорожденный глядел на меня,
и его лицо начало синеть.
Он был таким хорошеньким, и я
не хотела, чтобы он задохнулся.
Полагаю, кто-то пришел помочь?
Было два часа по утру, так
что никто не пришел...
Но я схватила бутыль с водой,
что стояла на столике,
я так разозлилась, что швырнула бутыль
твоему отцу в голову...
Попала?
Чёрт побери!
Я хорошо в него попала,
так что он в итоге решил таки мне
помочь. И помог.
Вытащил здорового ребеночка,
что на него было совсем не похоже,
но это, конечно же, я его заставила.
Лицо у него было все вспотевшее и в крови.
Вот видишь, он не был трусом!
Недостатка в храбрости он не испытывал.
Более того, у него было что-то большее,
он не ушел, пока текла кровь.
Что-то большее?
Он не был мужиком, как мой отец!
Мой отец был крестьянином,
он мог пахать землю 18 часов
в день, и храбрости ему доставало,
и он сам все делал, когда
моя мать рожала...
Куда идешь?
Посмотри-ка, дыня зимой.
У нас были даже дыни зимой?
Да, я хранила их в соломе в курятнике.
А сейчас они у меня на чердаке лежат.
Их десяток.
Такой же запах.
А нашей мебели тут не осталось?
Нет, совсем ничего.
Вот, только наши тарелки
и кухонная утварь.
Да бельё и одеяла.
Мы продали всю мебель,
когда сюда переехали.
А почему вы решили сюда переехать?
Это я так решила.
Это дом моего отца,
и не надо платить за наем.
Он строил его потихоньку,
по воскресеньям.
Куда бы ты хотел, чтобы мы переехали?
Не знаю.
Но тут так далеко от железной дороги...
Как ты тут можешь жить, даже
не видя рельс?
А что, так важно видеть рельсы?
Ну, я хотел сказать... никогда не слыша
проезжающих поездов?
А что, так важно слышать поезда?
Полагаю, для тебя было важно...
Это же ты выходила с флажком
к переезду, когда проходили поезда.
Да, а вас я никогда туда не посылала.
Было одно место,
где мы жили рядом со станцией.
Кажется, Серрадифалько.
Мы не видели, зато слышали,
как грузовые вагоны
лязгают друг об друга...
Давай, режь дыню!
Да, хорошо. Так что же случилось с папой?
А чего ты о нём говоришь? Для меня
нет разницы - есть он или нет.
И для него также нет разницы -
с ним я или нет,
это его не волнует.
Так, значит, правда, что
он сбежал с другой?
А? Как же, сбежал...
Я его вышвырнула!
Тут мой дом!
О, синьора! Он стал Вас раздражать,
и Вы его выставили?
Ну, я и так терпела его много лет,
а тут он хватил через край.
Я не могла его больше выносить,
видя, как он влюбился в свои-то годы.
Неужели, влюбился?
Он всегда себя так вел с женщинами.
Ему всегда нужна была в доме
чужая женщина,
чтобы красоваться перед ней.
Знаешь, он ведь стихи писал.
Для них писал...
В этом же ничего плохого!
И все эти женщины, которые
глядели на меня сверху вниз,
потому что их в своих стихах он
называл королевами.
Это было не плохо?
Он называл их королевами?
Да, даже чумазых женщин
путевых обходчиков,
школьных учительниц и жён
начальников станций...
Пчеломатки!
Но как они могли знать,
что стихи про них?
Отлично! Если бы ты видел, как он был
с ними любезен,
как судорожно нацеплял очки,
глядя на них; как он читал им
свои стишки,
протягивая им руки.
Что тут еще понимать?
А эти праздники, эти сборища!
Он был круглым дураком, вечно
попадал в неприятности.
Каждые 6 или 7 дней он что-нибудь
выдумывал эдакое.
Например, собирал железнодорожников
со всей линии
с женами и детьми
и ходил петухом среди них.
Было время, когда у нас каждый
день были сборища,
либо у нас дома, либо у них,
или танцы, или игры в карты, или театр...
И он, посреди вечеринок,
с блестящими глазами...
В этом он был мастак. На танцах
никогда не уставал,
ни одного танца не пропускал.
Как пластинка кончалась, тут же
бежал ее переворачивать,
и сразу возвращался, хватал
какую девицу и давай танцевать.
Мог кадриль танцевать,
реагируя на каждый аккорд...
Еще умел играть на аккордеоне и волынке.
А тебе не важно, что ты одна?
Если ты думаешь, что я скучаю
по компании твоего отца,
ты ошибаешься.
Почему?
Разве он не был тебе хорошей компанией?
Полагаю, он мог бы помогать
тебе мыть посуду...
Это еще не значит, что я должна
чувствовать себя одиноко без него.
Но он был добрым!
По дому добрый человек ни к чему!
Это мне не повезло, что он
добрым оказался...
Видишь ли, твой дед
не был добрым человеком, и он
не называл всяких женщин королевами,
и стихов не писал
для них.
- Думаю, он их просто не любил.
- Это он их не любил?!
Он их любил в 10 раз больше,
чем твой отец.
Но ему не было нужды звать их
королевами. Если ему понравилась одна,
он ее просто отвозил вниз, в долину...
Многие в этой деревне
помнят его, и в Пьяцце тоже.
И ты на отца жалуешься?
Думаю, тебе было бы куда тяжелее
быть женой деда, к примеру.
Тяжелее? Чем тяжелее?
Ну, твой отец возил своих женщин
вниз, в долину,
а мой просто писал им стихи.
Полагаю, что эти его побеги в долину
были бы тебе тяжелее, чем стихи.
Вовсе нет!
Эти стихи - худшее, что было в твоем отце.
Я была бы спокойна,
если бы он их просто возил в долину.
Чего? Он, что, возил их сначала в долину,
а потом читал им стихи?
Конечно, и называл их королевами,
и обращался с ними, как с королевами.
Он был добрым человеком.
А если у одной из них было еще
и имя красивое, например, Манон,
он, казалось, с ума сходил -
- совсем смешно в его-то возрасте.
- У кого было имя Манон?
- У цирковой наездницы.
Я из-за нее его выгнала.
Потому что ее звали Манон.
И он всегда обращался с ними,
как с королевами.
Плохо, что он обращался с ними так,
а не как с грязными коровами.
Они приходили ко мне домой,
жены железнодорожников, крестьян,
все такие наглые, спокойные,
глаз не опускали,
глядели на меня,
будто они все особенные.
А я на них смотреть не могла!
Вот в чем была проблема!
А он, он давал им повод думать,
что они намного лучше меня.
И они смотрели на меня так,
будто они действительно лучше меня!
Забавная ты женщина!
Неужели ты хотела бы, чтобы они
ощущали себя коровами?
Хотела бы, хотела!
Хотела посмеяться над всем этим.
- Посмеяться над всем этим?
- Естественно.
Мне было на все наплевать!
Я смеялась над ними!
Но он не обращался с ними,
как с коровами...
Разве это было его виной?
У них были мужья, как у тебя,
дети, как у тебя...
Ну и что! Никто их не заставлял
этим заниматься.
А разве то, что они делали,
было так плохо?
Разве не делали они с ним то же,
что и ты? Или делали что-то другое?
Что ты имеешь в виду - что-то другое?
Конечно, они занимались тем же самым.
Чем еще они могли заниматься?
Ну и что? Они же не делали ничего
более неприличного, чем ты сама с ним...
Так почему
он должен был относиться к ним,
как к грязным коровам?
Но он не был им мужем,
он был моим мужем.
И в этом разница?
Я не понимаю тебя. Разве не была
ты такой же грязной коровой, когда
занималась этим с другими мужиками?
Потому, как я полагаю,
что и ты там бывала,
там в долине...
Ты не всегда была на кухне!
Ты также с кем-то в долину ходила!
Да, с одним!
С одним! Потому, как в другой раз
это была ошибка, и не считается.
Ошибка? Какая такая ошибка?
Ну, был один раз с одним родственником,
когда мы были в Мессине
после землетрясения.
Стыдно прямо, но, в конце концов,
я была совсем молода, и больше
мы об этом не говорили.
Гляди-ка, а с тем другим?
О! С тем другим просто случайно.
Он тоже был родственником?
Нет, его я не знала.
Ты его даже не знала?
А что тут странного?
Ты не знаешь, как это было.
А где это случилось?
Мы уже жили в домике обходчика?
Мы жили в Аквавиве.
Но в Аквавиве мы были уже взрослые.
Это было после войны.
Ну и что?
Мне что, надо было разрешения
спрашивать у тебя,
такого всего взрослого?
Тебе было 11 лет. Ты ходил
в школу и все время играл.
Было ужасное лето. Не было ни ос,
ни мух, ничего...
Было где-то после полудня,
я только хлеб испекла.
Я стирала. У нас была кадка
снаружи, у стены.
Было после полудня, потому что
кадка уже отбрасывала тень.
- Он был бродягой.
- Бродягой?
Да!
С небольшой сумкой с одеждой.
И одет как солдат, только без звёздочек.
На голове старая соломенная шляпа.
Он снял свои башмаки.
Он нес их перевязанными через плечо.
- Он пришел издалека?
- Он мне сказал, что шел через
Пьетраперца, Маззарино, Бутеру
Терранову и кучу других мест.
Но казалось,
он пришел прямо оттуда, где
война закончилась.
И все пешком?
Пешком.
К тому моменту, он уже 48 часов
не встречал ни одной живой души.
Последнее жилое место, через
которое он проходил - хутор,
но ему не дали приблизиться собаки.
Так он мне сказал
и выпил целое ведро воды.
А кроме воды больше ничего не хотел?
Больше ничего не просил.
Но я дала ему еще батон хлеба,
который вытащила из печи не
более часа назад,
сдобрила его немного маслом,
солью и душицей,
и он глубоко вздохнул,
почувствовав, как пахнет хлеб,
и сказал мне: "Да хранит тебя бог!"
Но все это тоже была
только мимолетная интрижка?
Нет.
Значит, он был с корабля?
И не был просто бродягой?
Он был бродягой.
Он шел в Палермо и пересек всю Сицилию.
- Он шел в Палермо?
- Да, туда.
Но не добрался, дошел только до Бивоны,
нашел там работу и обосновался.
В Бивоне? Но Бивона далеко от Аквавивы.
Около 50 км.
Все деревни примерно в 50 км от Аквавивы.
Нет, Кастелтермини ближе, чем 50 км.
Так чего он не осел в Кастелтермини?
Может, он не нашел работу в Кастелтермини.
А может, он хотел идти в Палермо,
и пришёл в Бивону,
а там передумал.
И он ходил по 50 км пешком только,
чтобы повидать тебя?
50 км сюда и 50 км обратно!
Часто приходил?
Да.
Он приносил мне маленькие подарки.
Один раз принес свежий мед,
наполнивший весь дом своим ароматом.
А чего он перестал приходить?
Пришла зима...
Там, где он работал, началась забастовка,
к которой присоединились все крестьяне.
А железнодорожники - нет.
Поезда привезли кучу полицейских.
И там погибло
более сотни человек, в Бивоне,
но не полицейских,
а их...
И ты думаешь, он был среди жертв?
Да, я так думаю.
А иначе...
почему бы...
ему не приходить больше?
Я к Вам обращаюсь, иностранец,
Вы ничего не принесли, требующее заточки
в этой стране?
Нет ли у Вас меча заточить?
Нет ли у Вас пушки заточить?
У вас мало чего точат,
в этой стране?
Ничего достойного, ничего стоящего,
ничего приносящего удовольствие.
Ты можешь точить ножи, ножницы.
Ножи? Ножницы?
Вы верите, что ещё существуют
ножи и ножницы в этом мире?
Да, полагаю, что так.
Разве тут нет ножей или ножниц?
Ни здесь, ни где-либо еще.
Я прошел много деревень,
и встречал тысячи душ, для которых точил,
но до сих пор не видел
ни ножей, ни ножниц.
Но что они Вам дают точить,
если ты не видел ни ножей, ни ножниц?
Это я их сам всегда спрашиваю:
"Что вы мне даете точить?
Не дадите вы мне мечей?
Не дадите вы мне пушек?"
И я смотрю им в лица, в глаза...
Я вижу - то, что они мне дают,
нельзя даже гвоздем назвать.
Что на самом деле приятно затачивать -
это настоящий клинок. Брось его,
он - стрела,
схвати его,
и он - кинжал.
Ах, если бы все имели настоящие клинки!
Почему?
Думаешь, это что-то изменит?
Мне хотелось бы всегда точить
настоящие клинки!
Иногда мне кажется, что было бы
достаточно, если бы
всем надо было затачивать зубы или ногти.
Я бы точил, как клыки гадюки
или когти леопарда.
Сорок сантимов.
Четыре на хлеб, четыре на вино.
А налоги?
Четыре на налоги, четыре на хлеб.
А на вино?
Четыре на вино, четыре на налоги.
А на хлеб?
Но почему
ты просто не сложишь все в кучу
и не разделишь?
Слишком опасно.
Иногда трачу все на еду, иногда-
всё на выпивку...
Держите, я уже собирался
взять у Вас 2 лишние монеты,
но Бог их не желает.
Эти 2 монеты всё бы путали.
Два на хлеб,
два на вино,
два на налоги.
Вы должны простить меня.
Я думал, что смогу так поступить,
потому что Вы - иностранец.
Да ничего, двумя монетами больше,
двумя меньше...
Вопрос в том,
что не каждый умеет себя вести
среди иностранцев.
Может быть, есть точильщики,
которые берут по 8 сольди
в других местах,
и тогда есть риск допустить ошибку
и взять только 6.
Мир прекрасен.
Свет и тень, холод и тепло,
счастье и несчастье...
Надежда,
милосердие...
Детство, молодость, старость...
Мужчины, дети, женщины...
Красивые женщины, некрасивые женщины,
божья благодать, хитрость
и честность...
Память,
фантазия.
Что бы это значило?
Да ничего.
Хлеб
и вино.
Сосиски, молоко, козы,
свиньи и коровы.
- Мыши.
- Медведи,
- волки.
- Птицы.
Деревья и дым,
снег.
Болезнь, излечение.
Знаю, знаю.
Смерть,
бессмертие и воскрешение!
Что это?
Это необыкновенно!
Полагаю, да.
Очень плохо
оскорблять мир.
Простите, если некто знает кого-то,
знакомство с которым
приносит ему радость,
и он берет на две монеты
или на две лиры больше,
чем следует, за свои услуги, которые
должен бы вообще оказать бесплатно,
принимая во внимание то
удовольствие, которое он получил
от знакомства с ним,
то кто же этот некто?
Разве этот человек не оскорбляет мир?
Спасибо, друг!
Иногда
путают мелочность мира
с оскорблением мира.
Ах, если бы только существовали
ножи и ножницы, кирки, шило и аркебузы,
мортиры, серпы и молоты,
пушки, пушки, динамит.