ПРЕВРАЩЕНИЕ
Проснувшись однажды утром
после беспокойного сна,
Грегор Замза
обнаружил, что он у себя в постели
превратился в страшное насекомое.
"Что со мной случилось?"
"Хорошо бы ещё немного поспать
и забыть всю эту чепуху".
Это не было сном.
Его комната, обычная комната,
мирно покоилась в своих четырёх
хорошо знакомых стенах.
Над столом,
где были разложены распакованные
образцы сукон
- Замза был коммивояжёром, -
висел портрет,
который он недавно вырезал
из иллюстрированного журнала
и вставил в красивую золочёную рамку.
"Ах ты, господи,
какую я выбрал хлопотную профессию!"
"Изо дня в день в разъездах".
"От этого раннего вставания
можно совсем обезуметь".
Было половина седьмого,
и стрелки спокойно двигались дальше.
С кровати было видно,
что он поставлен правильно,
на четыре часа;
и он, несомненно, звонил.
"Боже правый!
Мой поезд..."
Грегор, уже без четверти семь.
Разве ты не собирался уехать?
Грегор! Тебе нездоровится?
Помочь тебе чем-нибудь?
Грегор! В чём дело?
Да, да, спасибо, мама,
я уже встаю.
Я уже готов.
Открой, умоляю тебя.
"Только не задерживаться
понапрасну в постели".
Это кто-то из фирмы!
Грегор, пришёл управляющий.
Я знаю!
Грегор, к нам пришёл господин управляющий.
Он спрашивает, почему ты не уехал
с утренним поездом.
Мы не знаем, что ответить ему.
Впрочем, он хочет поговорить
и с тобой лично.
Поэтому, пожалуйста, открой дверь!
Он уж великодушно извинит нас
за беспорядок в комнате.
Там что-то упало.
Доброе утро, господин Замза.
Ему нездоровится.
Поверьте мне, господин управляющий,
ему нездоровится.
Разве иначе Грегор
опоздал бы на поезд!
Ведь мальчик только и думает
что о фирме.
Я даже немного сержусь, что он никуда
не ходит по вечерам.
Сидит себе за столом
и молча читает газету
или изучает расписание поездов.
Единственное развлечение, которое он
позволяет себе, - это выпиливание.
За каких-нибудь два-три вечера
он сделал, например, рамочку;
такая красивая рамочка,
просто загляденье;
она висит там в комнате,
вы сейчас её увидите,
когда Грегор откроет.
Право, я счастлива, что вы пришли,
господин управляющий;
без вас мы бы не заставили
Грегора открыть дверь.
Наверняка ему нездоровится.
Сейчас я выйду.
Другого объяснения, сударыня,
у меня и нет.
Будем надеяться,
что болезнь его не опасна.
Хотя, с другой стороны, должен заметить,
что нам, коммерсантам,
приходится часто в интересах дела
просто превозмогать
лёгкий недуг.
Значит, господин управляющий
может уже войти к тебе?
Нет.
Господин Замза,
в чём дело?
Вы заперлись в своей комнате,
отвечаете только "да" и "нет",
доставляете своим родителям тяжёлые,
ненужные волнения
и уклоняетесь - упомяну об этом
лишь вскользь - от исполнения
своих служебных обязанностей
поистине неслыханным образом!
А положение ваше
отнюдь не прочно.
Ваши успехи в последнее время были,
скажу я вам,
весьма неудовлетворительны.
правда, сейчас не то время года,
чтобы заключать большие сделки,
но
такого времени года,
когда не заключают никаких сделок,
вообще не существует.
Не может существовать.
Но, господин управляющий,
я же немедленно, сию минуту открою.
Лёгкое недомогание, приступ головокружения
не давали мне возможности встать.
Я и сейчас ещё лежу в кровати.
Но я уже совсем пришёл в себя.
И уже встаю.
Минутку терпения!
Пощадите моих родителей!
Ведь для упрёков,
которые вы сейчас мне делаете,
нет никаких оснований.
Вы, наверно, не видели последних
заказов, которые я прислал.
Да я ещё и уеду
с восьмичасовым поездом,
несколько лишних часов сна
подкрепили мои силы.
Будьте добры, так и скажите и
засвидетельствуйте моё почтение хозяину!
Поняли ли вы хоть одно слово?
Уж не издевается ли он над нами?
Господь с вами!
Может быть, он тяжёло болен,
а мы его мучим.
Грета!
Мама?
Сейчас же ступай к врачу.
Ты слышала, как говорил Грегор?
Засвидетельствуйте
моё почтение хозяину!
Это был голос животного.
Анна!
Сейчас же приведите слесаря!
Послушайте-ка,
он поворачивает ключ.
Мой дорогой!
Ты, ты...
Ну вот, сейчас я оденусь,
соберу образцы и поеду.
А вам хочется, вам хочется,
чтобы я поехал? Ну вот,
господин управляющий,
вы видите, я не упрямец,
я работаю с удовольствием;
разъезды утомительны,
но я не мог бы жить без разъездов.
Куда же вы,
господин управляющий?
В контору? Да?
Вы доложите обо всём?
Иногда человек
не в состоянии работать,
но тогда как раз самое время
вспомнить о прежних своих успехах
в надежде,
что тем внимательней и прилежнее
будешь работать в дальнейшем,
по устранении помехи.
Ведь я так обязан хозяину,
вы же отлично это знаете.
С другой стороны, на мне лежит
забота о родителях и о сестре.
Я попал в беду, но я выкарабкаюсь.
Только не ухудшайте моего
и без того трудного положения!
Будьте в фирме на моей стороне!
Коммивояжёров не любят, я знаю.
Думают, они зарабатывают бешеные деньги
и при этом живут в своё удовольствие.
Никто просто не задумывается над
таким предрассудком. Но вы,
господин управляющий,
вы знаете, как обстоит дело,
знаете лучше,
чем остальной персонал,
и даже, говоря между нами,
лучше, чем сам хозяин,
который, как предприниматель,
легко может ошибиться в своей оценке
в невыгодную для того или иного
служащего сторону.
Вы отлично знаете также, что,
находясь почти весь год вне фирмы,
коммивояжёр легко может стать
жертвой сплетни, случайностей
и беспочвенных обвинений,
защититься от которых
он совершенно не в силах,
так как по большей части
он о них ничего не знает
и только потом, когда, измотанный,
возвращается из поездки,
испытывает их скверные,
уже далёкие от причин последствия
на собственной шкуре.
Не уходите, господин управляющий,
не дав мне ни одним словом понять,
что вы хотя бы отчасти
признаёте мою правоту!
Мама, мама.
Хочешь сожрать мой кофе?
Фу!..
Кыш, тварь!
Грегор, подойди.
Тебе понравилось?
Ну как, он что-нибудь съел?
Посмотри, что ты наделала.
Мне теперь не смыть это с брюк.
Есть горячая вода?
Что мне теперь надеть?
Я собирался выйти на улицу.
Нагрей воды, будь добра.
Вчера опять всё осталось.
Но сегодня угощение
пришлось ему по вкусу.
Уже в течение первого дня
отец разъяснил матери и сестре
имущественное положение семьи
и виды на будущее.
Он часто вставал из-за стола
и извлекал из своей маленькой
домашней кассы,
которая сохранилась от его
погоревшей пять лет назад фирмы,
то какую-нибудь квитанцию,
то записную книжку.
Приходилось даже
продавать семейные драгоценности,
которые мать и сестра
с великим удовольствием
надевали прежде
в торжественных случаях.
Постепенно,
ибо отец повторялся в своих объяснениях,
Грегор с достаточными подробностями узнал,
что, несмотря на все беды,
от старых времен сохранилось ещё
маленькое состояние
и что оно,
так как процентов не трогали,
за эти годы даже немного выросло.
Стоя за дверью,
Грегор усиленно кивал головой,
обрадованный такой неожиданной
предусмотрительностью и бережливостью.
Что он там опять вытворяет?
Не хочешь ли пива?
Я охотно схожу за ним.
Или могу послать за пивом дворничиху.
Пустите меня к Грегору,
это же мой несчастный сын!
Неужели вы не понимаете,
что я должна пойти к нему?
Нет.
Входи, мама.
Его не видно.
И разве, убирая мебель,
мы не показываем, что перестали
надеяться на какое-либо улучшение
и безжалостно предоставляем его
самому себе?
Нет.
Уйди!
Здравствуй, что...
Что случилось?
Мама упала в обморок,
но ей уже лучше.
Грегор вырвался.
Ведь я же этого ждал,
ведь я же вам всегда
об этом твердил,
но вы, женщины,
никого не слушаете.
Нет, прекрати это!
Прекрати!
Тяжёлое ранение,
от которого Грегор страдал
более месяца
- яблоко никто не отважился удалить,
и оно так и осталось в теле
наглядной памяткой -
тяжелое это ранение напомнило,
кажется, даже отцу,
что, несмотря на свой нынешний
плачевный и омерзительный облик,
Грегор всё-таки член семьи,
что с ним нельзя обращаться
как с врагом,
а нужно во имя семейного долга
подавить отвращение и терпеть,
только терпеть.
И если из-за своей раны Грегор
навсегда, вероятно,
утратил прежнюю подвижность,
то за это ухудшение
своего состояния он был,
по его мнению,
вполне вознаграждён тем,
что под вечер всегда отворялась
дверь гостиной.
Как ты сегодня опять долго шьёшь!
Rendez-vous
["свидание" - франц.]
avec
["с" - франц.]
vous.
["вами" - франц.]
Грета, иди сюда!
Пойдём!
Вот она, жизнь.
Вот мой покой на старости лет!
Нет, нет.
Rendez-vous...
["свидание" - франц.]
Нет, оставьте меня!
Ступайте!
Закрой ту дверь, Грета.
Уходи, сейчас же!
Но даже когда сестре,
измученной службой,
надоело заботиться, как прежде,
о Грегоре,
матери не пришлось заменять её,
но без присмотра Грегор
всё-таки не остался.
Теперь пришёл черёд служанки.
Что это такое?!
Иди сюда, ради Бога!
Да?
Чья это работа?
А что?
Я тут недавно сделала уборку.
Почему ты убиралась в комнате?
Ты должна оставаться у себя,
это её работа! - Как ты можешь
так говорить!
Я всегда говорил:
предоставь уборку ей.
Хватит.
Перестань кашлять.
Успокойся.
Не задохнись.
Я больше не могу это терпеть.
Где наш жучище?
Поди-ка сюда, навозный жучок!
Значит, дальше не полезем?
Сложилась уже привычка
выставлять в эту комнату вещи,
для которых не находилось
другого места,
а таких вещей было теперь много,
потому что одну комнату
сдали троим жильцам.
Эти строгие люди педантично
добивались порядка.
Хлама,
тем более грязного,
они терпеть не могли.
По этой причине
в доме оказалось много лишних вещей,
которые нельзя было продать,
но и жаль было выбросить.
"Да ведь и я чего-нибудь съел бы,
но только не того, что они".
"Как много эти люди едят,
а я погибаю!"
Может быть,
музыка господам неприятна?
Её можно прекратить сию же минуту.
Напротив,
не угодно ли барышне пройти к нам
и поиграть в этой комнате,
где, право же,
гораздо приятнее и уютнее?
О, пожалуйста!
Был ли он животным,
если музыка так волновала его?
Ему казалось, что перед ним
открывается путь к желанной,
неведомой пище.
Он был полон решимости
пробраться к сестре.
И поведать ей,
что был твёрдо намерен
определить её в консерваторию.
Господин Замза!
Убирайся прочь!
Пожалуйста, господа,
пройдите в свою комнату.
Пожалуйста!
Прогони его!
Позвольте мне заявить,
что ввиду мерзких порядков,
царящих в этой квартире
и в этой семье,
я наотрез отказываюсь от комнаты.
Разумеется, я ни гроша не заплачу
и за те дни, что я здесь прожил,
напротив, я ещё подумаю,
не предъявить ли мне вам каких-либо
претензий, смею вас заверить,
вполне обоснованных.
И я тоже наотрез отказываюсь!
Я тоже отказываюсь!
Это недопустимо,
мы не потерпим такого...
Дорогие родители,
так жить дальше нельзя!
Если вы этого, может быть,
не понимаете, то я это понимаю.
Я не стану произносить
при этом чудовище
имя моего брата
и скажу только:
мы должны попытаться
избавиться от него.
Мы сделали всё,
что было в человеческих силах,
мы ухаживали за ним и терпели его,
нас, по-моему,
нельзя ни в чём упрекнуть.
Она тысячу раз права.
Мы должны попытаться
избавиться от него,
оно вас обоих погубит,
вот увидите.
Если так тяжело трудишься,
как мы все,
невмоготу ещё и дома сносить
эту вечную муку.
Мы просто должны избавиться от него.
Я тоже не могу больше!
Дитя мое,
но что же нам делать?
Если бы он понимал нас...
Пусть убирается отсюда!
Это единственный выход, отец.
Ты должен только избавиться
от мысли,
что это Грегор.
Будь это Грегор,
он давно бы понял,
что люди не могут жить
вместе с таким животным,
и сам ушёл бы.
И не мучил бы нас бесконечно.
Тогда бы у нас не было брата,
но зато мы могли бы
по-прежнему жить
и чтить его память.
А так это животное преследует нас,
прогоняет жильцов,
явно хочет занять всю квартиру
и выбросить нас на улицу.
Гляди, отец,
он уже опять принимается за свое!
Но ведь у Грегора и в мыслях не было
пугать кого бы то ни было,
а тем более сестру.
Он просто начал
поворачиваться,
чтобы уползти в свою комнату,
это действительно сразу же
бросилось в глаза,
потому что из-за болезненного
своего состояния он должен был
при трудных поворотах
помогать себе головой,
неоднократно поднимая её
и стукаясь ею об пол.
Он чувствовал, правда,
боль во всём теле,
но ему показалось,
что она постепенно слабеет
и наконец вовсе проходит.
Сгнившего яблока в спине
и образовавшегося вокруг него воспаления
он уже почти не ощущал.
О своей семье он думал
с нежностью и любовью.
Он тоже считал,
что должен исчезнуть,
считал, пожалуй, ещё решительней,
чем сестра.
В этом состоянии
чистого и мирного раздумья
он пребывал до тех пор,
пока башенные часы не пробили
три часа ночи.
Потом голова его помимо его воли
совсем опустилась,
и он слабо вздохнул в последний раз.
Поглядите-ка, оно издохло,
вот оно лежит совсем-совсем дохлое!
Умер?
О том и твержу.
Ну вот,
теперь мы можем поблагодарить бога.
Поглядите только, как он исхудал.
Ведь он так давно ничего не ел.
Зайди к нам на минутку, Грета.
Пожалуйте сюда,
навозный жучок!
Где завтрак?
Сейчас же оставьте мою квартиру!
Что вы имеете в виду?
Я имею в виду именно то,
что сказал.
Ну что же,
тогда мы уйдём.
Я ухожу.
Ну?
Так что же вам нужно?
Да, насчёт того,
как убрать это,
можете не беспокоиться.
Уже всё в порядке.
Счастливо оставаться!
Вечером она будет уволена.
Подите же сюда!
Забудьте наконец старое.
И хоть немного подумайте обо мне.
Они решили посвятить сегодняшний день
отдыху и прогулке.
И поэтому они сели за стол
и написали три объяснительных письма:
господин Замза - своей дирекции,
госпожа Замза - своему работодателю,
а Грета - своему шефу.
Затем они покинули квартиру
все вместе,
чего уже много месяцев не делали.
Они обсуждали виды на будущее.
Они решили снять меньшую
и более дешёвую,
но зато более уютную
и вообще более подходящую квартиру,
чем теперешняя,
которую выбрал ещё Грегор.
Когда они так беседовали,
господину и госпоже Замза при виде
их всё более оживлявшейся дочери
почти одновременно подумалось,
что, несмотря на все горести,
покрывшие бледностью её щеки,
она за последнее время расцвела
и стала пышной красавицей.
Они думали о том,
что вот и пришло время
подыскать ей хорошего мужа.
И как бы в утверждение
их новых мечтаний
и прекрасных намерений,
дочь первая поднялась
в конце их поездки
и выпрямила своё молодое тело.