История Pink Floyd: Кто из них Пинк? (2007 год). Фразы и цитаты из фильма

Pink Floyd Story: Which One’s Pink? (2007)

документальный фильм BBC, подробно рассказывающий историю британской рок-группы от психоделических истоков до глобального успеха. Фильм освещает ключевые этапы, включая уход Сида Барретта, влияние Роджера Уотерса и музыкальное развитие с Дэвидом Гилмором

Все фразы и цитаты

Через минуту вы услышите группу Pink Floyd.
Не хочу навязывать своё мнение.
Сначала послушайте их, а после поговорим.
В 2005 году четверо выдающихся рок-музыкантов
впервые за 25 лет выступили вместе на концерте Live 8.
На бесценные 20 минут они вновь
стали легендарными Pink Floyd,
группой с 40-летней историей,
ставшей первопроходцем во всём:
от андерграундного рока до феерий на стадионе.
Группой, что пережила трагедию, презирала славу
и публично боролась как со своим успехом,
так и со своими слушателями.
В Pink Floyd было пятеро участников, и трое из
них возглавляли группу в разные десятилетия.
Поэтому вопрос остаётся прежним: кто же из них Пинк?
Лондон, 1965 год.
Британская поп-музыка правит миром.
Клубы пульсируют от звука электрогитар,
грохота барабанов и будущих звёзд рок-н-ролла.
Трое студентов из приличных семей — Рик Райт,
Роджер Уотерс и Ник Мейсон
изучали архитектуру в Политехе на Риджент-стрит.
Они собрали группу и мечтали сбежать от профессии, что была им предначертана.
Состав и названия менялись несколько раз,
были The Tea Set и Sigma 6.
Они перепевали американские и британские ритм-энд-блюзы.
Дела шли в никуда.
Друг детства Роджера Уотерса по Кембриджу
перебрался в Лондон учиться живописи.
Его звали Сид Барретт.
Он пришёл в Sigma 6, переименовал группу в
The Pink Floyd Sound и сразу стал её фронтменом.
Сид как жил, так и ходил. Он ходил вприпрыжку.
Он наступал на носки, так что каждый
его шаг был похож на прыжок.
В нём было много от Тигры.
Он был, как все говорят, живым, очень обаятельным,
все хотели с ним дружить.
Барретт был самобытным автором и музыкантом.
В его песнях был чисто британский колорит,
а его манера игры на гитаре уводила группу
в долгие звуковые поиски.
Он вытворял с гитарой такое, на что никто бы не решился.
Это повлияло на меня. Я стал играть на клавишах то,
чего раньше никто не делал.
Технически это было не так уж блестяще,
но для меня техника не важна.
Важна оригинальность, и он был неповторим.
Любопытно, что люди могут прийти в музыкальный бизнес
без особых навыков, но с диким желанием
показать себя любой ценой.
Если ты умеешь играть, очень трудно не копировать то,
что ты слышишь.
Но мы ничего не копировали, потому что не умели.
Из всех только Рик учился в музыкальной школе.
Рик всегда помогал с аранжировками.
Именно он настраивал бас Роджеру.
Группа с новым названием Pink Floyd оказалась в
эпицентре взрыва лондонского андерграунда.
Они играли смесь мелодичной поп-музыки и безумного
психодела в клубах типа UFO и Middle Earth.
В одночасье они стали главной группой подпольного
движения, отправляя слушателей в «трип».
Их отличало то, что многие другие группы опирались на блюз.
У них же был авангардный подход, эти длинные
инструментальные партии.
Но в основе всегда лежала гениальная поп-песня Сида.
Звякали, стучали, скребли — заставляли инструменты издавать все возможные звуки.
Минут десять мы занимались этим, потом ещё пару
раз играли рифф, и на этом всё заканчивалось.
Сначала шла мелодия, песня, потом импровизация,
а следом — снова мелодия и песня.
Это было радикально. Очень радикально.
«Arnold Layne» — житейская история о воришке
женского белья с верёвок.
Это первая авторская песня Барретта, записанная как демо.
Продюсер Джо Бойд продвигал её в разных компаниях,
пока в феврале 1967 года группу не подписал лейбл «Битлз» — EMI.
С самого начала Floyd хотели всё делать по-своему.
Как образованные парни, они уже тогда с опаской
смотрели на поп-бизнес и менеджеров старой школы.
Мы всегда недоверчиво относились к этой тусовке.
Типичные дельцы из Ист-Энда в верблюжьих пальто.
«Держись меня, сынок, и всё будет в ажуре».
Нас всё это очень настораживало.
Тогда всё было иначе. Контракт подписывали
с кем угодно, лишь бы волосы были длинные.
Будь ты хоть золотистым ретривером — плевать.
«Мы вас подписали. Теперь пишите альбомы.
И побольше трёхминутных синглов».
А мы отвечали: «Ни за что!»
Тогда «Sergeant Pepper» ещё даже не вышел.
Почти в одночасье фокус сместился с хитовых синглов на альбомы.
В начале 67-го «Битлз» записывали «Sergeant Pepper»
в лондонской студии Abbey Road.
В феврале Floyd приехали в ту же студию,
чтоб записать свой не менее значимый
первый альбом «The Piper At The Gates Of Dawn».
Это было Лето любви. Всё казалось возможным.
EMI назначила инженера «Битлз», Нормана Смита,
продюсером Floyd.
С Сидом ему пришлось несладко.
Сид приносил свои невероятные песни, а Норман говорил:
«Это круто, но нам нужно придать форму, попасть в ритм».
Сид отвечал: «Да, окей», а потом выходил и играл всё совсем иначе.
Floyd решили по максимуму использовать
возможности Смита и Abbey Road,
экспериментируя с новыми звуками и техниками записи.
У нас лента была натянута через микрофонные
стойки по всей аппаратной.
Мы получали длинную задержку. Звук проходил через три магнитофона.
Плюс Abbey Road был в том, что там валялось много всякого старья.
Наверняка у них там были спинет, клавикорд и всё в таком духе.
Пока Floyd возились в студии, записывая сказочные песни Сида
и студийные версии звуковых импровизаций, что они играли в клубах,
продюсер Норман Смит пытался вытянуть из Барретта
ещё хоть один сингл.
В итоге группа перебралась в студию Sound Techniques в западном Лондоне.
Там Джо Бойд делал «Arnold Layne», и там же они
записали свой первый большой хит.
Барретт пригласил на сессии записи старого друга и музыканта из Кембриджа.
Гитарист и певец Дэвид Гилмор был потрясён увиденным.
Вживую он выглядел странно. Остекленевшие глаза.
Я не видел его какое-то время, и было довольно
страшно встретить его таким.
Я не понимал, насколько всё серьёзно и стоит ли мне паниковать.
Навсегда это или просто временное помрачение.
Об этом как-то не задумываешься.
Барретт становился всё более непредсказуем.
Он увлёкся наркотиками и не любил быть в центре внимания.
Когда его песня «See Emily Play» попала в
первую десятку, в системе наметился сбой.
Мы стали давать больше поп-концертов в танцевальных залах.
И, полагаю, им это давалось нелегко. Сиду уж точно было тяжело.
Сид не хотел играть.
У меня были похожие чувства. Мне тоже не особо хотелось это играть.
Никто в группе не хотел это делать. И зрителей это дико бесило.
В нас летели пивные бутылки и всё такое.
Эти концерты были совсем не похожи на их привычный андерграунд,
где группа вместе со зрителями растворялась в световом шоу.
Они намеренно старались быть безликими.
Мало разговаривали.
И этот факт, что они постоянно были залиты светом.
Они все смотрели в свои инструменты. Никто не глядел в зал.
«Вам весело? Да! Хлопайте!» и прочая чушь.
Мы никогда так не делали.
По правде, нам нравилось прятаться за светом.
И возникал вопрос: «Кто эти люди?»
На их концертах люди ходили по сцене, пытаясь понять, откуда звук.
То, что играли Рик и Сид, очень гармонично сочеталось.
Когда Барретт вышел из тени под студийные софиты «Top Of The Pops»,
у него случился срыв.
Когда мы пришли туда на вторую неделю, Сид был очень недоволен и спросил:
«С какой стати я должен это делать? Джон Леннон же не делает».
Я смотрел на него и думал: «Что за херню ты несёшь?
Это же оно! Мы столько лет пахали ради этого момента.
Это же вершина успеха! А ты не хочешь? Ты спятил!»
Он и правда спятил, но дело было не в этом.
Это был очень чёткий звоночек, я был просто в шоке.
Сида внезапно стали узнавать, он мог
бы стать роскошным поп-идолом.
Может, он думал: «А нужна ли мне такая жизнь?
Этого ли я хочу?»
Возможно, всё это неосознанно выливалось в его безумные выходки.
Было ли всё это странное поведение протестом
против роли поп-звезды?
Однажды мы ехали на концерт и заехали за ним.
Он запрыгнул в машину, и на нём было платье.
Я спросил: «Сид, ты чего?» А он: «Я гомосексуал».
И он ещё несколько дней продолжал ломать комедию,
прикидываясь геем.
The Floyd теряли не просто лидера,
но и автора большинства песен и хитовых синглов.
Мы на всё смотрели позитивно и просто такие: «А-а! Уберите это!»
В общем, полнейшее отрицание реальности.
У Роджера была теория, что он шизофреник. Я так не считаю.
Но я до сих пор убеждён, что он принял огромную дозу кислоты и сжёг себе мозг.
Он ходил к Рональду Лэйнгу, и тот сказал:
«Мы ничего не можем сделать».
Физически мозг был просто разрушен.
Очень печально.
Английская сдержанность не могла скрыть,
что Барретт стал жертвой ЛСД
и неспособен выступать.
Прочие участники устроили совещание
с менеджерами Питером Дженнером,
Эндрю Кингом и Брайаном Моррисоном.
Питер Дженнер и Эндрю Кинг были уверены,
что без Сида Pink Floyd не существует.
«Либо вы решите эту проблему, либо возвращайтесь в архитекторы.
Если не уладите это, всё кончено!»
Паника! Паника!
И жуткое беспокойство, ведь помимо прочего...
Это была чисто деловая паника, нам позарез был нужен новый сингл.
«Сид, пожалуйста, напиши ещё сингл?»
Сид сам не понимал, что думает. «У Сида есть идея».
«Правда? Какая?»
«Сид считает, нужно нанять двух саксофонисток».
И на этом всё, по-моему.
«Ох! Ну... Нет!»
Ну уж нет.
Деляга Брайан Моррисон сказал: «Название группы — Pink Floyd.
Будем выпускать как Pink Floyd — и никто
не заметит разницы. Кто вообще из вас Сид?»
Именно старого друга Барретта по Кембриджу,
Дэвида Гилмора, группа пригласила в Pink Floyd.
Когда вы молоды, амбициозны, полны сил, и вам чуть за двадцать,
в ваших поступках сквозит некая жестокость...
Амбиции толкают тебя вперёд, и, честно говоря,
тебе плевать на чувства других.
А на чувство вины будет полно времени позже.
Наступил 1968 год.
Сид Барретт уступил место Дэвиду Гилмору,
и у Pink Floyd был короткий переходный период впятером.
Думаю, Дэвиду было не по себе, как и Сиду,
а нам всем было немного стыдно.
Чуть не сорвались на разговор — так было тошно!
Дэвиду пришлось трудно, ведь когда он пришёл в группу,
его задачей было пытаться копировать гитарные партии Сида.
Это была его группа. Всё в ней было про него.
Думаю, я справился. Бывали моменты, когда
я ощущал себя потерянным на сцене
и не понимал, что происходит вокруг.
Часть времени я проводил спиной к залу, типа...
водил ножками микрофонной стойки по струнам гитары,
издавая странные звуки и чувствуя себя неловко. Но...
так было не всегда.
Довольно часто всё работало и складывалось воедино.
И ты начинал думать: «Да, я врубаюсь, в чём тут суть».
Группа записывала трудный второй альбом —
«A Saucerful Of Secrets».
Некоторые треки уже были записаны.
«Set The Controls For The Heart Of The Sun»,
ставшая для Роджера первым настоящим триумфом,
была уже почти готова.
Кажется, там есть гитара, которую записал Сид, и немного моей.
Единственный момент в песне, где мы играем вместе.
Одной из удачных находок стали очень ритмичные моменты.
Мы открыли нечто новое, позволяя музыке затихать,
растворяться и превращаться в такую...
неземную космическую музыку.
Именно космос завладел вниманием Floyd,
как и миллионов других мечтателей по всему миру в 1969 году.
Телезрители всего мира, сегодня днём 600 миллионов,
наблюдали, как корабль «Аполлон-11»
стартовал в синее небо над мысом Кеннеди во Флориде.
Когда первый человек ступил на Луну, Pink Floyd аккомпанировали телекартинке в эфире Би-би-си.
Мы были там, в студии, играли вживую, пока люди гуляли по Луне.
Сегодня трудно представить, чтобы фоном к передаче пригласили поп-группу,
которая будет импровизировать прямо в студии,
пока всё это происходит.
Вот были времена!
Экипаж сообщает о визуальном контакте, три парашюта...
Когда Floyd вернулись на Землю,
они поняли, что выпускать синглы без Барретта —
это миссия невыполнима.
Мы все пытались писать синглы.
«Point Me At The Sky» стала громким провалом.
Ничего не вышло.
В конце концов мы сдались и сказали:
«Мы не можем это делать. А что мы можем?»
«Будем делать что-то длинное».
«Careful With That Axe, Eugene» явила миру
их затяжные, мощные рок-панорамы и скрытые сюжеты.
Спейс-рок в исполнении неопознанного экипажа,
который теперь плывёт без капитана.
Мы были очень закрытыми.
Не особо хотели поддаваться влиянию других людей или того,
что творилось вокруг.
Мы были яростно независимы в своем творчестве.
Мы многому научились в плане импровизации, научились слушать друг друга,
подхватывать идею и развивать её.
То была эпоха экспериментов, сложной музыки,
препарированных пианино и классических амбиций,
кастрюль, полных секретов — и Floyd приняли всё это.
Большую часть времени это были просто глухие звуки.
Мы что-то искали, но ничего не выходило.
В итоге меня это начало... сильно напрягать.
Роджер сказал: «Давайте запишем альбом вообще
без инструментов. С бытовыми предметами».
И мы днями возились с карандашом и резинкой,
пока это не зазвучало как бас.
Тратили на это недели.
Ник находил кастрюли и прочее, потом глушил их,
чтоб они звучали как малый барабан.
Помню, я сказал Роджеру: «Это безумие».
«Atom Heart Mother» стала самым смелым экспериментом
Floyd на тот момент —
рок-сюитой при участии духового оркестра и хора.
Музыкантам было плевать. Это же обычный духовой оркестр.
Им было всё равно, они лишь хотели напиться пива.
Довольно странно.
«Atom Heart Mother» была похожа на саундтрек.
Она задумывалась как музыка к несуществующему эпическому фильму.
Это был интересный опыт, но в нём не так уж
много для развития Pink Floyd.
Их фанаты не согласились.
В октябре 1970 года пластинка заняла первое место в чарте альбомов.
Но пока участники оттачивали сочинение песен,
укрепляли творческий союз и искали русло для своих амбиций,
их творческим пиком стал альбом «Meddle»,
записанный не без помощи пса по кличке Шеймус.
Стоящие песни стали рождаться у нас далеко не сразу.
Пожлуй, уверенность в том,
чтобы отойти от запредельных экспериментов,
пришла лишь со временем.
Floyd стали отцами британского прогрессив-рока и,
сами того не желая, его излишеств.
Но в «Echoes» они показали, как именно это нужно делать —
в треке на 23 минуты, что занял всю вторую сторону
альбома «Meddle».
Над ним работала вся группа вместе.
Каждый что-то предлагал, мы смотрели, что работает, а что нет.
Все подбадривали друг друга, все вдохновлялись идеями остальных.
Это было коллективное произведение.
Думаю, мы встали на ноги.
И наконец-то поняли, что справимся и без Сида.
Роджер задавал динамику и тащил всё это сильнее остальных.
Всю ту работу и всё, что мы тогда делали,
я считаю периодом нашего ученичества.
Лишь тогда мы смогли сказать: «Теперь мы готовы.
Надевайте фартуки, будем стряпать "Dark Side Of The Moon"».
Мы научились владеть инструментами. И на этот
раз сделаем всё как надо.
В 1973 году Floyd вернулись на Луну, но в этот раз —
на её тёмную сторону.
Времена изменились. Оптимизм шестидесятых сменился тревожными семидесятыми.
Это был мир в затмении, меркантильный и авторитарный.
Лозунг «всё возможно» превратился в «ничего невозможно».
В своих текстах Роджер Уотерс плевал в лицо миру,
где были только «мы» и «они».
Пластинка разошлась миллионными тиражами и стала
их первым альбомом номер один в Штатах.
В моём представлении они стали единым целым с тем явлением,
которое я считал смертью музыки — прог-роком и тому подобным.
Всё это было слишком продуманным, буржуазным, заумным и чисто английским.
Признаюсь, я был чуть ли не единственным, у кого её не было.
Но лишь много позже я осознал масштаб их достижения.
Это просто великая запись. Вот что это.
Сейчас я считаю, что это одна из фундаментальных
столпов рок-н-ролла.
Когда мы записывали этот альбом, я точно знал: происходит что-то волшебное.
Помню, как мы сидели на финальном прослушивании...
и все говорили: «Это хорошо. Очень хорошо».
Одной из причин успеха было то, что компания звукозаписи
наконец-то зашевелилась и взялась за дело.
Тот начальный рывок и первое место в Америке были очень важны.
Безусловно, помимо очевидно гениальных барабанов,
дело было в том, что лейбл выполнил свою работу.
Этот альбом просто взлетел,
успех был таким огромным, что мы прыгнули в иную стратосферу.
И какая-то часть тебя хочет этого успеха.
Тебе это нравится.
Ты хочешь, чтоб люди тебя любили или притворялись, что любят.
Это наркотик.
«Dark Side» — не только главный коммерческий хит группы,
но и их самое успешное творческое сотрудничество.
Четверо парней, одна группа — так хорошо уже никогда не будет.
Бывают ли трудные моменты? Да.
Как вы справляетесь?
Притворяемся, что их нет.
Мы точно не решаем их по-взрослому, если вы об этом.
Мы хорошо понимаем друг друга и очень терпимы друг к другу.
Но обсуждаем далеко не всё.
Мы все из британской аристократии, кроме Дэвида Гилмора.
Все наши матери в Англии — графини.
Герцоги и герцогини.
Очевидно, что они банда идиотов, но...
живи сам и другим не мешай.
Да, именно так.
В Америке один музыкальный босс, пыхтя сигарой, спросил группу:
«Кстати, а кто из вас Пинк?»
Роджер уже стал автором текстов.
И это была командная работа, потому что мы
с Дэвидом писали музыку.
Роджер шёл домой, писал тексты и возвращался.
Вот так тогда строился процесс.
Но в этих Pink Floyd ощущалось сожаление, а порой и гнев.
Это была не привычная поп-музыка, а новый и на
редкость успешный вид английской меланхолии.
Когда я дома сажусь за пианино, всё, что я играю, звучит очень меланхолично.
Я постоянно твержу себе, что пора завязывать
и изобразить что-то более бодрое.
Дэвид в своей игре на гитаре тоже меланхоличен.
На контрасте с вычурными, политичными и злыми текстами Роджера. Интересное сочетание.
Люди от природы ощущают беспокойство по поводу всего этого.
Думаю, большинство людей чувствуют это и думают:
«Ну, внешне всё вроде бы работает,
но на душе как-то неспокойно».
Потому люди к ней и тянутся.
Они любят эти работы, потому что чувствуют
облегчение, пусть даже через грусть.
Ты думаешь: «Боже мой, кто-то ещё это понимает
и чувствует эту тревогу».
Фраза Роджера «тихое отчаяние», он же так говорит?
«Это по-английски»? Что-то вроде того.
Дэйв — истинный англичанин.
Очень сдержанный. И очень трудно...
Раскрыться. Он и не пытается, просто играет.
Сложно выпустить что-то после «Dark Side Of The Moon».
Решение было найдено в студии Abbey Road в 1975 году.
Призрак Сида Барретта был воспет, хоть
и не упокоен до конца, в альбоме,
ставшем их вторым по успешности — «Wish You Were Here».
Они почтили своего непостижимого лидера в мощном,
пронзительном гимне,
что станет обязательной частью любого концерта Pink Floyd.
То, как Сид ушёл...
и их неизменное стремление связывать себя с Сидом,
говорить о нём, петь о нём, писать о нём песни —
принесло им хорошую карму.
Он незримо здесь. Мы все знаем: группы бы не было,
если бы он всё это не закрутил.
Думаю, мы также чувствовали, что, выставив его из группы,
мы немного виноваты.
Конечно, мы должны были больше сделать для него.
Забавно, когда Сид умер в прошлом году, я понял,
что в целом уже давно его оплакал.
Я сделал это ещё лет 20 назад и горевал всё это время.
The Floyd всегда были мультимедийной группой,
но времена самодеятельности конца шестидесятых давно прошли.
Теперь группа собирала огромные стадионы
и создала формат рок-театра, который поражал
и восхищал их растущую аудиторию.
Но они продолжали прятаться за пиротехникой.
Нас нет, мы всего лишь бренд.
Не светите на нас, пусть все смотрят
на летающих свиней и самолёты.
Просто держитесь от нас подальше.
Наша уютная связь с залом, который был там только
ради нас и сидел тихо...
Порой было слышно, как муха пролетит.
Ощущение единства со зрителями сильно изменилось.
На чём они хотели сосредоточиться вместо лиц? На музыке.
Но как впарить это публике и не наскучить ей?
Куча народу на задних рядах играла во фрисби,
и надо было вовлечь их в процесс.
Вот истинная причина всех этих шоу — ты хочешь,
чтобы каждый получил удовольствие.
Невозможно себе представить, что в каждом более-менее
крупном городе
найдётся 50 000 человек, которые знают и любят твою музыку.
Верить в это просто нелепо.
Дэвид был против всяких затей. «Почему нельзя
просто стоять на сцене и играть?»
«Ну... будет скучно, понимаешь?»
Уотерс, самый организованный и амбициозный участник группы,
пёр напролом, планируя всё более сложные концепции
и грандиозные шоу.
Чтобы свиньи летали, а Pink Floyd был главным зрелищем в городе.
Но его растущее отвращение к обществу и власти
привело его и группу к конфликту с той самой аудиторией,
что толпами валила на их стадионные концерты,
ставшие бессмысленным зрелищем.
Знаете, шоу было много, «Animals» был реально масштабным.
Я в этом разочаровался.
И подумал, что слишком многое теряется.
То, ради чего люди собираются вместе, а стадион
в лучшие моменты — это именно единение.
В итоге наш посыл доходил до зрителя в каком-то
разбавленном виде.
Я считал, это бесчеловечно и только ради денег.
В туре «Animals» 1977 года Уотерс сам признал поражение перед стадионом,
когда плюнул, словно постаревший и более злой
Джонни Роттен, в одного из зрителей.
После концерта больше всего раздражает,
когда он был плохим, а кто-то говорит: «Это было охренительно».
Потому что ты злишься на них. Думаешь:
«Да что ты понимаешь? Это был отстой».
Роджер ответил на случай в туре «Animals»
и тупик стадионов по-своему:
стал строить барьеры в жизни и в голове.
Своё чувство отчуждения он сделал темой
следующего проекта группы.
В альбоме «The Wall» он переписал правила рок-театра.
Раскрываться — всегда риск.
Ты рискуешь тем, что тебя... отвергнут.
Если ты претендуешь на звание артиста, надо идти на риск.
Тебя могут отвергнуть или посчитать мудаком.
Скажут: «Это чушь». Ну что ж, пускай так, зато это я.
Уотерс подошёл к «The Wall» как единоличный застройщик.
Но его фанатизм и диктаторский стиль
задвинули остальных на второй план.
Моя уверенность в сочинении текстов не всегда была высокой.
А Роджер проявил сильное желание быть автором текстов.
Мы все... из-за своей лени позволили этому случиться.
У меня не было материала, и у Дэвида, в общем-то, тоже.
И Роджер начал думать: «Я — автор в этой группе.
И я не хочу, чтоб кто-то ещё писал. Я стану...»
С этого всё и началось.
Так что я виноват в том, что ничего не предлагал,
а он виноват в том, что не давал ничему прорасти.
«Ой, он не давал нам писать». Что?! Это даже звучит глупо.
Я всегда, всегда, просто жажду, чтобы люди писали.
Роджер принёс «The Wall» уже практически готовой, это факт.
Потому что с «Dark Side» было совсем по-другому.
Став единоличным лидером, Уотерс,
недовольный отсутствием поддержки,
выжил одного из основателей группы — клавишника Рика Райта.
К появлению «The Wall» наши отношения развалились.
Тогда я и ушёл.
Но вот что интересно: когда меня попросили уйти, я сказал:
«Я уйду, но сначала хочу закончить альбом и отыграть концерты».
И Роджер был не против того, чтоб я играл.
Думаю, дело было во многом в личной несовместимости.
И в его... его убеждённости, что он и есть группа.
А остальные музыканты... Говорят,
что следующим он хотел вышвырнуть Ника.
Мы дошли до точки, когда Роджер задумался:
зачем он работает с этими людьми?
Он чувствовал, что они не помогают ему делать то, что он хочет.
А только критиковали: «Это не совсем правильно, Роджер».
В воздухе пахло сменой режима.
Мой музыкальный вкус и способности значили
во всём этом столько же, если не больше,
чем способности Роджера.
И если бы я позволил этой диктатуре стать реальной и тотальной,
то пострадала бы наша музыка.
Потому что я не считал и до сих пор не считаю,
что это сильная сторона Роджера.
Когда много лет назад я был совсем юнцом в этой группе,
я стоял в углу, бесконечно курил и огрызался.
Сейчас я не такой реактивный в буквальном смысле, каким был в молодости.
У меня больше нет инстинктивного желания...
бить первым, чтоб не били меня.
Группа записала вместе ещё одну пластинку — «The Final Cut».
Но во многих отношениях это был сольный альбом Уотерса.
Вскоре он сообщил компании звукозаписи, что уходит,
и объявил, что Pink Floyd больше не существует.
С этим Дэвид Гилмор, в частности, отказался мириться.
Думаю, он очень удивился, когда Дэвид и Ник сказали:
«Ладно, можешь уйти из группы, без проблем».
Он не ожидал, что они скажут:
«Ладно, теперь мы запишем альбом Pink Floyd и
поедем в тур без тебя».
Мне казалось важным просто идти вперёд и делать
всё, на что ты способен.
И... знаете, Pink Floyd Сида Барретта были одними Pink Floyd.
А Pink Floyd вчетвером — Роджер, Рик, Ник и я — были другими.
А это должна была стать ещё одна версия.
Это его немного шокировало.
Даже не шокировало, а разозлило.
Мы знаем, потому что он пытался это остановить.
Спор заключался в том, что я, довольно помпезно,
и сейчас признаю, что ошибочно,
внушил себе: раз я больше не в группе,
значит, бренд и название группы должны уйти на покой.
Но это решал не я.
Это битва за использование имени, над которым
все мы работали всю свою взрослую жизнь.
Оставаясь при этом анонимами на протяжении
всей истории Pink Floyd.
Ведь кто такой Ник Мейсон? Барабанщик Pink Floyd.
Кто такой Рик? Клавишник Pink Floyd.
Кто такой Роджер? О, это тот парень, который был в Pink Floyd.
Понимаете? Вот кто они такие.
Перейдя к действиям, Гилмор с новыми соавторами
записал новый альбом Floyd —
«A Momentary Lapse Of Reason».
Он вышел в 1987 году и разошёлся тиражом в 9 миллионов копий.
И вдохновило Гилмора на турне с группой,
восстановив в правах Рика Райта и Ника Мейсона.
Когда группа выступала в Венеции в июле 1989 года,
за трансляцией этого события следил весь мир.
Pink Floyd вернулись: ещё масштабнее и с новым лидером.
Группа гастролировала по миру, как и Роджер Уотерс сольно.
В 1990 году он представил свою версию «The Wall» в Берлине.
Обе стороны исполняли хиты группы, пока между
ними шли суды и копилась вражда.
Помню, как-то вечером в Цинциннати я играл для
двух тысяч человек на арене, вмещающей шесть.
А у них было 60 000 зрителей на стадионе по соседству.
И играли все мои песни!
Вот так, и мне...
было тяжело это принять.
Тур «A Momentary Lapse Of Reason» вернул
уверенность и Рику Райту, и Нику Мейсону.
Под началом Гилмора группа снова стала работать
как единая команда,
создавая последний оригинальный альбом Pink Floyd.
Работа над «The Division Bell» началась здесь в 1993 году,
в плавучей студии Гилмора, пришвартованной в Хэмптон-Корте.
Мы решили начать так: просто собраться
и поджемить недельку-другую.
Ну и как вам?
Просто стали играть вместе, и из этого вырос «The Division Bell».
Уже получше, да?
Снова началось настоящее соавторство Floyd.
Звучит как то, что требует доработки, но почти может стать...
Мне нечего сказать.
В 1993 году запись «The Division Bell» шла уже в более доброй атмосфере.
Они были счастливы вместе, но всё же не смогли
не оглянуться на своё прошлое
в финальном треке «High Hopes».
Когда думаешь о том, сколько было версий группы,
сколько разных основных авторов у них сменилось...
И всё же...
что-то связывает всё это воедино.
Им определённо удалось сделать изменения плавными, эволюционными...
и при этом всегда сохранять узнаваемое звучание.
Спустя десять с лишним лет после выхода «The Division Bell»
судебные тяжбы Pink Floyd утихли, а сама группа была «заморожена».
Боб Гелдоф хотел, чтобы четверо участников воссоединились
в финале его фестиваля Live 8.
Задача под стать самой победе над нищетой.
Он начал переговоры с Дэвидом Гилмором.
Я не давлю на него, потому что не хочу этого делать.
Он очень не хочет этого. Я же вижу, он не пойдёт на это.
И мне пришлось сказать: во-первых, никто
из фанатов не чувствует, что вы попрощались как надо.
И это правда.
Во-вторых, это всего 20 минут.
Понимаешь, 20 минут.
«Ах, мы не гастролируем...» Избавь меня от этого.
Только не говори мне, что воссоединение
Pink Floyd не встряхнёт весь мир.
Именно это делает данное событие особенным.
Гилмор ответил «нет».
Тогда Гелдоф связался с Уотерсом, тот позвонил Гилмору, Гилмор — Гелдофу, и так далее.
В итоге четвёрка зарыла топор войны
и согласилась сыграть вместе ещё один раз как Pink Floyd.
У нас была встреча с Роджером, и он хотел исполнять другие песни.
В итоге Дэвид сказал: «Послушай, Pink Floyd попросили выступить.
Мы — Pink Floyd, так что будем играть эти песни.
Хочешь сыграть с нами — круто».
Так что он повёл себя очень скромно. Он это понял и осознал.
Ему понравилось.
Для меня также было очень важно снова начать общаться
после стольких лет перепалок с Роджером.
Надо было немного повзрослеть...
Стать взрослыми людьми в каких-то нормальных отношениях...
Хотя бы на время.
Мамочка!
Это было... потрясающе.
В плане игры всё было очень легко, приятно
и весело — снова играть вместе.
В моей игре с Роджером связь между басистом и барабанщиком — это святое.
Потому что ты интуитивно знаешь, какую ошибку
каждый из нас совершит в следующий миг.
Здорово, что Роджер стоял рядом со мной и играл на басу.
Это всколыхнуло воспоминания и вызвало эмоции.
Я рад, что всё так случилось. Я правда так считаю.
Если это единственный шанс подвести подо всем черту,
что ж, пусть так.
Я бы хотел продолжить, это было круто.
Очень интересно — и музыкально, и эмоционально, и философски.
Эта огромная, бесчисленная толпа собралась
потому, что четверо мужчин сказали:
«Хватит, это общее дело достаточно важно,
чтобы отбросить эти жалкие прошлые обиды».
В ту ночь не было ничего более мощного и
символичного, чем эти четверо старых чуваков,
которые так красиво играли, окончательно
прощаясь со своими призраками.
И главное — это сработало.
Двадцать миллионов детей пошли в школу
уже сейчас — благодаря тому, что происходило всю ту неделю.
И символом той недели стала эта знаковая группа
и этот великий момент в их жизни.
Вот так.
Язык тела был забавным.
Роджер как бы говорил: «Да, я вернулся!»
Выглядел довольным. А остальные скорее...
не в своей тарелке.
Мы были семьёй и затем развелись.
Был брак, а потом развод. И...
Правда, не знаю, кто с кем развёлся.
Это не было похоже на семью.
У меня есть особая связь с матерью и братом,
и я не ощущаю её и к кому из участников Pink Floyd.
Очень похоже на семью. Вы так же устаёте друг от друга.
Зато появляется чудесная искренность...
орать на людей, говорить им, какие они никчёмные
и в чём они неправы.
Как в семейке Монстров, если поняли намёк.
Ну, вот и всё. Думаю, вы вынесете вердикт не хуже меня.
Мой вердикт таков: это было небольшое возвращение в детство.
Но в конце концов, почему бы нет?
Я был бы рад снова сыграть музыку Floyd на сцене.
Упрямство — не то слово. Можно привести коня к
водопою, но не заставить пить.
А этих — даже к водопою не выманить.
Вряд ли это произойдет, но...
Лучше спросите Дэйва на интервью.
Это случится.
 

////////////////////////////