ТРИ СЕСТРЫ
По пьесе Антона Чехова
Отец умер ровно год назад.
Как раз в этот день.
В твои именины, Ирина.
Было очень холодно, тогда шел снег.
Мне казалось, я не переживу.
Но вот прошел год,
и мы вспоминаем об этом легко.
И тогда также били часы.
Помню, когда отца несли, то играла музыка,
на кладбище стреляли. Он был генерал.
Между тем народу шло мало.
Впрочем, был снег тогда.
Зачем вспоминать!
Сегодня тепло, можно
окна держать настежь.
А березы еще не распускались.
Отец получил бригаду
одиннадцать лет назад.
И выехал с нами из Москвы.
И я отлично помню
в начале мая вот в эту пору.
В Москве уже всё в цвету,
тепло, всё залито солнцем.
Одиннадцать лет прошло.
А я помню там всё,
как будто выехали вчера.
Сегодня утром проснулась и
захотелось на родину страстно.
Черта с два!
Не свисти, Маша. Как это ты можешь!
Оттого, что я каждый день в гимназии
и потом даю уроки до вечера,
у меня постоянно болит голова и
такие мысли, точно я уже состарилась.
Я чувствую, как из меня выходят
каждый день по каплям и силы и молодость.
Уехать в Москву.
Продать дом, покончить
всё здесь и - в Москву.
Да! Скорее в Москву.
Брат, вероятно, будет профессором,
он всё равно не станет жить здесь.
Только вот остановка за бедной Машей.
Маша будет приезжать в Москву
на всё лето, каждый год.
Бог даст, всё устроится.
Хорошая погода сегодня. Я не знаю,
отчего у меня на душе так светло!
Сегодня утром вспомнила, что я именинница,
и вдруг почувствовала радость.
И вспомнила детство,
когда еще была жива мама.
Сегодня ты вся сияешь.
Кажешься необыкновенно красивой.
И Маша тоже красива.
Андрей был бы хорош, только
он располнел очень, это к нему не идет.
А я постарела.
Похудела сильно.
Оттого, должно быть, что
сержусь в гимназии на девочек.
Мне всего-то двадцать восемь лет.
Всё хорошо, всё от Бога,
но мне кажется, если бы я вышла замуж
и целый день сидела дома,
то это было бы лучше.
Я бы любила мужа.
Такой вы вздор говорите,
надоело вас слушать.
Забыл сказать.
Сегодня у вас с визитом будет наш новый
батарейный командир Вершинин.
- Ну, что ж! Очень рада.
- Он старый?
Нет, ничего. Самое большее, лет сорок.
По-видимому, славный малый.
Не глуп - это несомненно.
Только говорит много.
Интересный человек?
Да, ничего себе, только
жена, теща и две девочки.
Притом женат во второй раз.
Он делает визиты и везде говорит,
что у него жена и две девочки.
И здесь скажет.
Жена какая-то полоумная.
Часто покушается на самоубийство.
Очевидно, чтобы насолить мужу.
Одной рукой я поднимаю только
полтора пуда, а двумя пять,
даже шесть пудов.
Из этого я заключаю, что два человека
сильнее одного не вдвое,
а втрое, даже больше…
При выпадении волос…
два золотника нафталина
на полбутылки спирта.
Растворить и употреблять ежедневно.
- Иван Романыч, милый Иван Романыч!
- Что, девочка моя, радость моя?
Скажите мне, отчего я сегодня так счастлива?
Точно я на парусах, надо мной
широкое голубое небо,
и носятся большие белые птицы.
Птица моя белая…
Когда я сегодня проснулась,
встала и умылась, то мне
вдруг стало казаться,
что для меня всё ясно на этом свете.
И я знаю, как надо жить.
Человек должен трудиться.
Работать в поте лица, кто бы он ни был.
И в этом одном заключается смысл и цель
его жизни, его счастье, его восторги.
Как хорошо быть рабочим,
который встает чуть свет
и бьет на улице камни.
Или учителем, который учит детей.
Боже мой, не то что человеком,
лучше быть волом, лучше быть простою
лошадью, только бы работать.
Чем молодой женщиной, которая
встает в двенадцать часов дня.
Потом пьет в постели кофе,
потом два часа одевается.
Отец приучил нас вставать в семь часов.
Теперь Ирина просыпается в семь...
и, по крайней мере, до девяти
лежит и о чем-то думает.
А лицо серьезное!
Ты привыкла видеть меня девочкой, и тебе
странно, когда у меня серьезное лицо.
Мне двадцать лет!
Тоска по труду, о Боже мой,
как она мне понятна!
Родился я в Петербурге, холодном
и праздном, в семье, которая никогда
не знала труда и никаких забот.
Помню, когда я приезжал домой из корпуса,
то лакей стаскивал с меня сапоги.
Я капризничал в это время, а моя мать
смотрела на меня с благоговением.
И удивлялась, когда другие
на меня смотрели иначе.
Меня оберегали от труда.
Пришло время,
надвигается на всех нас громада,
готовится здоровая, сильная буря,
и скоро сдует с нашего общества лень,
равнодушие, предубеждение к труду,
гнилую скуку, которая душит нас.
Я буду работать, а через какие-нибудь
двадцать пять - тридцать лет
работать будет уже каждый человек. Каждый!
- Я не буду работать.
- Вы не в счет.
Через двадцать пять лет вас
уже не будет на свете, слава Богу.
Года через два-три
вы умрете от кондрашки,
или я вспылю и всажу
вам пулю в лоб, ангел мой.
А я в самом деле никогда ничего не делал.
Как вышел из университета.
Даже ни одной книжки не прочел,
а читал только одни газеты.
Вот… Знаю по газетам, что был,
положим, Добролюбов.
А что он там писал - не знаю.
Бог его знает.
Вот… Зовут меня вниз.
Кто-то ко мне пришел.
Сейчас приду… погодите.
Это он что-то выдумал.
- Очевидно, принесет вам сейчас подарок.
- Как это неприятно!
Да, это ужасно. Он всегда делает глупости.
У лукоморья дуб зеленый,
златая цепь на дубе том.
Ты сегодня невеселая, Маша.
Куда ты?
Домой.
- Уходить с именин!
- Всё равно.
Приду вечером.
Прощай, моя хорошая.
Желаю тебе еще раз,
будь здорова, будь счастлива.
В прежнее время, когда был жив отец,
к нам на именины приходило всякий раз
по тридцать - сорок офицеров.
Было шумно.
А сегодня только полтора человека.
И тихо, как в пустыне.
Я уйду… Сегодня я в мерехлюндии,
невесело мне, и ты не слушай меня.
- Ну, какая ты…
- Я понимаю тебя, Маша.
Не плачь.
Сюда, батюшка мой.
Входи, ноги у тебя чистые.
Из земской управы, от Протопопова,
Михаила Иваныча… Пирог.
Спасибо. Поблагодари.
- Чего?
- Поблагодари!
Нянечка, дай ему пирога.
Ферапонт, иди, там тебе пирога дадут.
- Чего?
- Пойдем, батюшка Ферапонт Спиридоныч.
Пойдем.
Не люблю я Протопопова, этого
Михаила Потапыча или Иваныча.
- Его не следует приглашать.
- Я не приглашала.
И прекрасно.
Самовар! Это ужасно!
Голубчик Иван Романыч, что вы делаете!
- Я говорил вам!
- Иван Романыч, у вас просто стыда нет!
Милые мои, хорошие мои,
вы у меня единственные.
Мне скоро шестьдесят, я старик.
Одинокий, ничтожный старик.
Ничего во мне нет хорошего,
кроме этой любви к вам.
И если бы не вы, то я бы
давно уже не жил на свете.
Милая, деточка моя.
Я знал вас со дня вашего рождения.
Носил на руках.
Я любил покойницу маму.
Но зачем такие дорогие подарки!
Дорогие подарки.
Ну вас совсем!
Неси самовар туда… Дорогие подарки…
Милые, полковник незнакомый!
Уж пальто снял, деточки, сюда идет.
Аринушка, ты же будь ласковая, вежливенькая.
И завтракать уже давно пора… Господи…
Вершинин, должно быть.
Честь имею представиться: Вершинин.
Очень, очень рад, что наконец я у вас.
Какие вы стали! Ай! ай!
Садитесь, пожалуйста.
- Нам очень приятно.
- Как я рад, как я рад!
Я помню - три девочки.
Лиц уж не помню, но что у вашего отца,
полковника Прозорова...
были три маленькие девочки, я отлично помню.
Как идет время! Ой, ой, как идет время!
Александр Игнатьевич из Москвы.
Из Москвы? Вы из Москвы?
Да, оттуда.
Ваш покойный отец был там батарейным
командиром, а я в той же бригаде офицером.
Вот ваше лицо немножко помню, кажется.
- А я вас - нет!
- Оля! Оля! Подполковник Вершинин,
оказывается, из Москвы.
Вы, стало быть, Ольга Сергеевна, старшая.
А вы Мария… А вы Ирина - младшая.
- Вы из Москвы?
- Да.
Учился в Москве и начал службу
в Москве, долго служил там.
Наконец получил здесь батарею -
перешел сюда, как видите.
Я вас не помню, собственно, помню
только, что вас было три сестры.
Ваш отец сохранился у меня в памяти.
Вот закрою глаза и вижу как живого.
- Я у вас бывал в Москве.
- Мне казалось, я всех помню.
Меня зовут Александром Игнатьевичем.
Александр Игнатьевич, вы из Москвы!
- Ведь мы туда переезжаем.
- Думаем, к осени уже будем там.
Наш родной город, мы родились там.
Теперь вспомнила!
Помнишь, Оля, у нас говорили:
"влюбленный майор"?
Вы были тогда поручиком и
в кого-то были влюблены.
И вас все дразнили почему-то майором.
Вот, вот… Влюбленный майор, это так.
Только усов тогда у вас не было.
О, как вы постарели!
Как вы постарели!
Да, когда меня звали влюбленным
майором, я был еще молод.
Был влюблен. Теперь не то.
Но у вас еще ни одного седого волоса.
Вы постарели, но еще не стары.
Да, время неудержимо.
- Вы давно из Москвы?
- Одиннадцать лет.
Ну, что ты, Маша, плачешь, чудачка.
- И я заплачу.
- Я ничего.
- А на какой вы улице жили?
- На Старой Басманной.
- И мы там тоже…
- По ней я хаживал в Красные казармы.
Помню,
там по пути угрюмый мост.
Одинокому становится грустно на душе.
А здесь какая широкая, какая богатая река!
- Чудесная река!
- Да, но только холодно.
- Здесь холодно и комары.
- Что вы!
Здесь такой здоровый, хороший,
хороший славянский климат.
Только странно,
вокзал железной дороги в двадцати верстах...
И никто не знает, почему это так.
А я знаю, почему это так.
Потому что если бы вокзал был
близко, то не был бы далеко,
а если он далеко, то, значит, не близко.
Шутник, Василий Васильич.
Теперь и я вспомнила вас. Помню.
- Я вашу матушку знал.
- Хорошая была,
царство ей небесное.
Мама в Москве погребена.
Представьте, я уж начинаю
забывать ее лицо.
Так и о нас не будут помнить.
- Забудут.
- Да. Забудут.
Такова уж судьба наша,
ничего не поделаешь.
То, что кажется нам
серьезным, значительным,
очень важным, придет время, -
будет забыто,
или будет казаться неважным.
И может статься,
наша теперешняя жизнь будет со временем
казаться странной, неудобной, неумной.
Недостаточно чистой,
быть может, даже грешной.
Кто знает? А быть может,
нашу жизнь назовут высокой и
вспомнят о ней с уважением.
Теперь нет пыток, нет казней, нашествий,
но вместе с тем сколько страданий!
Цып, цып, цып… Барона кашей не корми,
а только дай ему пофилософствовать.
Василий Васильич, прошу вас оставить
меня в покое. Это скучно наконец.
Цып, цып, цып…
Вы только что сказали, барон,
нашу жизнь назовут высокой.
Но люди всё же низенькие.
Глядите, какой я низенький.
Это Андрей играет, наш брат.
Он у нас ученый.
Должно быть, будет профессором.
Папа был военным, а его сын
избрал себе ученую карьеру.
Мы сегодня его задразнили.
Он, кажется, влюблен немножко.
В одну здешнюю барышню. Сегодня
она будет у нас, по всей вероятности.
Ах, как она одевается!
Не то чтобы некрасиво,
не модно, а просто жалко.
Андрей не влюблен - я не допускаю,
все-таки у него вкус есть.
Я вчера слышала, она выходит за
Протопопова, председателя здешней управы.
И прекрасно.
Андрей?
Поди сюда, милый.
На минутку.
- Это мой брат, Андрей Сергеич.
- Вершинин.
Прозоров. Вы к нам батарейным командиром?
Можешь представить, полковник из Москвы.
Да? Ну, поздравляю.
Теперь мои сестрицы не дадут вам покою.
Я уже успел надоесть вашим сестрам.
Посмотрите, какую рамочку для портрета
подарил мне сегодня Андрей!
Это он сам сделал.
Да… вещь…
И вот ту рамочку, что над пианино,
он тоже сделал.
Он у нас и ученый, и на скрипке играет,
и выпиливает разные штучки.
У него манера - всегда уходить. Поди сюда!
- Иди, иди!
- Оставьте, пожалуйста.
Какой смешной! Полковника Вершинина
называли когда-то влюбленным майором,
и он нисколько не сердился.
- Нисколько!
- А я хочу тебя назвать: влюбленный скрипач!
- Или влюбленный профессор!..
- Он влюблен! Андрюша влюблен!
- Ну, довольно, довольно.
- Для любви одной природа нас на свет произвела!
Довольно.
Я всю ночь не спал и
теперь немножко не в себе.
До четырех часов читал, потом лег,
но ничего не вышло.
Думал о том, о сем.
- Хочу перевести одну книжку с английского.
- А вы читаете по-английски?
Да. Отец, царство ему небесное,
угнетал нас воспитанием.
Это смешно и глупо, но в этом все-таки надо
сознаться, после его смерти я стал полнеть,
точно мое тело освободилось от гнета.
Располнел в один год.
Благодаря отцу я и сестры знаем
французский, немецкий и английский языки.
А Ирина знает еще по-итальянски.
Но чего это стоило!
В этом городе знать три языка
ненужная роскошь.
Даже и не роскошь, а какой-то ненужный
придаток, вроде шестого пальца.
Вот те на!
Мне кажется, нет и не может быть
такого скучного и унылого города,
в котором был бы не нужен умный,
образованный человек.
Допустим, что среди ста тысяч
населения этого города,
конечно, отсталого и грубого,
таких, как вы, только три.
Само собою разумеется, вам не победить
окружающей вас темной массы.
Но всё же вы не исчезнете,
не останетесь без влияния.
Таких, как вы, после вас явится уже, быть
может, шесть, потом двенадцать и так далее.
Пока наконец такие, как вы,
не станут большинством.
Через двести, триста лет...
жизнь на земле будет невообразимо
прекрасной, изумительной.
Человеку нужна такая жизнь.
И если ее нет пока, то он должен
предчувствовать ее, ждать, мечтать.
Он должен для этого видеть и знать
больше, чем видели и знали его дед и отец.
А вы жалуетесь, что знаете много лишнего.
Я остаюсь завтракать.
Право, всё это следовало бы записать…
Через много лет, вы говорите,
жизнь на земле будет прекрасной,
изумительной. Это правда.
Но, чтобы участвовать в ней теперь,
хотя издали, нужно приготовляться
к ней, нужно работать.
Да.
Сколько, однако, у вас цветов!
И квартира чудесная. Завидую!
А я всю жизнь мою болтался
по квартиркам с двумя стульями,
с одним диваном и с печами,
которые всегда дымят.
У меня в жизни не хватало
именно вот таких цветов.
Эх! Ну, да что!
Да, нужно работать.
Вы небось думаете: расчувствовался
немец. Но я, честное слово, русский.
И по-немецки даже не говорю.
Отец у меня православный…
Я часто думаю,
что, если бы начать жить снова,
притом сознательно?
Если бы одна жизнь, которая уже прожита,
была, как говорится, начерно,
другая - начисто!
Тогда каждый из нас, я думаю, постарался
бы прежде всего не повторять самого себя.
У меня жена, двое девочек.
притом жена дама нездоровая...
Ну, а если бы начинать жизнь сначала,
то я не женился бы… Нет, нет!
Дорогая сестра, позволь мне
поздравить тебя искренно, от души.
Поздравить тебя с днем твоего ангела.
Пожелать здоровья и всего того, что
можно пожелать девушке твоих лет.
И потом поднести тебе
в подарок вот эту книжку.
История нашей гимназии за пятьдесят лет,
написанная мною.
Здравствуйте, господа!
Позвольте представиться,
Кулыгин, учитель здешней гимназии.
Надворный советник.
В этой книжке ты найдешь список всех,
кончивших курс в нашей гимназии...
за эти пятьдесят лет.
Сделал, что мог, пусть, кто может,
сделает лучше (лат).
Но ведь на Пасху ты уже подарил
мне такую книжку.
Не может быть!
В таком случае отдай назад.
Или вот лучше отдай полковнику.
Возьмите, полковник.
Когда-нибудь прочтете от скуки.
Благодарю вас.
- Я чрезвычайно рад, что познакомился…
- Вы уходите? Нет, нет!
- Вы останетесь у нас завтракать. Пожалуйста.
- Прошу вас!
Я, кажется, попал на именины.
Простите, я не знал, не поздравил вас.
Сегодня, господа, воскресный день,
день отдыха.
Будем же отдыхать, будем
веселиться, каждый сообразно
со своим возрастом и положением.
Римляне были здоровы, потому что
умели трудиться, умели и отдыхать.
У них был "здоровый дух
в здоровом теле" (лат).
Жизнь их текла по известным формам.
А то, что теряет свою форму, то кончается.
Сегодня я весел.
Маша меня любит. Моя жена меня любит.
Я в отличном настроении духа.
Маша, в четыре часа сегодня
мы у директора.
Устраивается прогулка
педагогов и их семейств.
- Не пойду я.
- Милая Маша, почему?
После об этом.
Хорошо, я пойду, только отстань, пожалуйста.
А затем вечер проведем у директора.
Несмотря на свое болезненное состояние,
этот человек старается прежде всего
быть общественным.
Превосходная, светлая личность.
Великолепный человек.
Вчера, после совета, он мне говорит:
"Устал, Федор Ильич! Устал!"
Ваши часы спешат на семь минут.
Да, говорит, устал!
Господа, милости просим,
пожалуйте завтракать! Пирог!
Пирог? Великолепно!
Только смотрите: ничего не пить сегодня.
Слышите? Вам вредно пить.
Эва! У меня уж прошло.
Два года как запоя не было.
- Э, матушка, да не всё ли равно!
- Все-таки не смейте пить.
Не смейте.
Опять, черт подери, скучать
целый вечер у директора!
Я бы не пошел на вашем месте…
Очень просто.
- Не ходите, дуся моя.
- Да, не ходите…
Эта жизнь проклятая, невыносимая…
Ну-у!
Цып, цып, цып…
Довольно, Василий Васильич. Будет!
Цып, цып, цып…
Ваше здоровье, полковник!
Я педагог, и здесь, в доме,
свой человек. Машин муж.
Она добрая, очень добрая.
Я выпью вот этой темной водки.
- Ваше здоровье!
- Спасибо.
Мне у вас так хорошо!
Андрей!
Иди же наконец!
Маша сегодня не в духе.
Она вышла замуж восемнадцати лет,
когда он казался ей
самым умным человеком.
А теперь не то.
Он самый добрый, но не самый умный.
О чем вы думаете?
Так.
Я не люблю и боюсь
этого вашего Соленого.
Он говорит одни глупости.
Странный он человек. Мне и жаль
его и досадно, но больше жаль.
Мне кажется, он застенчив… Когда мы вдвоем
с ним, то он бывает очень умен и ласков,
а в обществе он грубый человек, бретер.
Не ходите, пусть пока сядут за стол.
О чем вы думаете? Вам сегодня двадцать.
Сколько лет нам осталось впереди,
длинный, длинный ряд дней,
полных моей любви к вам.
- Николай Львович, не говорите мне о любви.
- У меня страстная жажда жизни, борьбы, труда.
И эта жажда в душе слилась
с любовью к вам, Ирина.
И, как нарочно, вы прекрасны, и жизнь
мне кажется такой прекрасной!
О чем вы думаете?
Вы говорите: прекрасна жизнь.
Да, но если она только кажется такой!
У нас, трех сестер, жизнь
не была еще прекрасной.
Текут у меня слезы. Это не нужно…
Работать нужно, работать.
Оттого нам невесело и смотрим
мы на жизнь так мрачно,
что не знаем труда.
Мы родились от людей, презиравших труд.
Я опоздала.
Кажется, причесана ничего себе.
Милая Ирина Сергеевна, поздравляю вас!
У вас много гостей, мне, право, совестно.
- Здравствуйте, барон!
- Ну, вот и Наталия Ивановна.
Здравствуйте, моя милая!
С именинницей. У вас такое
большое общество, я смущена ужасно.
Полно, у нас всё свои.
На вас зеленый пояс!
Милая, это нехорошо!
Разве есть примета?
Нет, просто не идет…
И как-то странно…
Да? Но ведь это не зеленый,
а скорее матовый.
Желаю тебе, Ирина, жениха хорошего.
Пора тебе уж выходить.
Наталья Ивановна, и вам женишка желаю.
У Натальи Ивановны уже есть женишок.
Выпью рюмочку винца!
Эхма, жизнь малиновая,
где наша не пропадала!
Ты ведешь себя на три с минусом.
А наливка вкусная. На чем это настояно?
- На тараканах.
- Фу! Фу! Какое отвращение!
За ужином будет жареная индейка
и сладкий пирог с яблоками.
Господа, вечером приходите.
- Позвольте и мне прийти вечером!
- Пожалуйста.
У них попросту.
- Для любви одной природа нас на свет произвела.
- Перестаньте, господа! Не надоело вам.
- Однако уже завтракают.
- Завтракают? Да, уже завтракают…
Погоди минутку!
Раз!
Еще минуту терпения.
Два! Теперь готово!
Поздравляю, желаю всего, всего!
Погода сегодня очаровательная, одно великолепие.
Сегодня всё утро гулял с гимназистами.
Я преподаю в гимназии гимнастику.
Можете двигаться,
Ирина Сергеевна, можете!
Вы сегодня интересны.
Вот, между прочим, волчок…
Удивительный звук.
Какая прелесть!
У лукоморья дуб зеленый,
златая цепь на дубе том.
Ну, зачем я это говорю? Привязалась
ко мне эта фраза с самого утра.
- Тринадцать за столом!
- Господа, неужели вы придаете
значение предрассудкам?
Если тринадцать за столом, то,
значит, есть тут влюбленные.
Уж не вы ли, Иван Романович,
чего доброго?
Я старый грешник.
А вот отчего Наталья Ивановна
сконфузилась, решительно понять не могу.
Полно, не обращайте внимания! Погодите!
Мне стыдно… Я не знаю,
что со мной делается.
Умоляю, не волнуйтесь. Уверяю вас,
они шутят, они от доброго сердца.
Идите сюда к окну,
нас здесь не видно им.
Я так не привыкла бывать в обществе!
О молодость, чудная,
прекрасная молодость!
Верьте мне, верьте… Мне так хорошо,
душа полна любви, восторга.
О, нас не видят! Не видят!
Будьте моей женой!
Я вас люблю, люблю…
Ты, Андрюша, что делаешь? Читаешь?
Ничего, я так только…
Ты что, Наташа?
Смотрю, огня нет ли.
Теперь Масленица.
Прислуга сама не своя, гляди
да и гляди, чтоб чего не вышло.
- Который час?
- Девятого четверть.
А Ольги и Ирины до сих пор еще нет.
Все трудятся, бедняжки.
Сегодня утром говорю твоей сестре:
"Побереги себя, Ирина, голубчик".
И не слушает.
- Четверть девятого, говоришь?
- Да.
Я боюсь, Бобик наш совсем не здоров.
Отчего он холодный такой?
Вчера у него был жар,
а сегодня холодный весь.
- Я так боюсь!
- Ничего, Наташа. Мальчик здоров.
Но все-таки лучше пускай диета. Я боюсь.
И сегодня в десятом часу, говорили,
ряженые у нас будут.
Лучше бы они не приходили, Андрюша.
Право, я не знаю. Их ведь звали.
Сегодня мальчишечка проснулся утром
и глядит на меня, и вдруг улыбнулся.
Значит, узнал. Дети понимают,
отлично понимают.
Так, значит, Андрюша, я скажу,
чтобы ряженых не принимали.
Да ведь это как сестры. Они тут хозяйки.
И они тоже, я им скажу. Они добрые…
К ужину я велела простокваши.
Доктор говорит, тебе нужно одну
простоквашу есть, иначе не похудеешь.
Бобик холодный.
Я боюсь, ему холодно в его комнате, пожалуй.
Надо поместить его в другой комнате.
Хотя бы до теплой погоды. Например,
у Ирины комната как раз для ребенка.
Замечательная будет комната для ребенка.
Надо ей сказать, она пока может
с Ольгой в одной комнате.
- Андрюшанчик?
- Что?
Отчего ты молчишь?
Так, задумался.
Да и нечего говорить.
Да…
Что-то я хотела тебе сказать.
Ах да, там из управы Ферапонт
пришел, тебя спрашивает.
Позови его.
- Здравствуй, душа моя. Что скажешь?
- Председатель прислал книжку...
и бумагу какую-то.
- Вот.
- Спасибо.
Отчего же ты пришел так не рано?
Ведь девятый час уже.
- Чего?
- Я говорю, поздно пришел, уже девятый час.
Так точно. Я пришел к вам,
еще светло было, да не пускали всё.
Барин, говорят, занят.
Ну что ж. Занят так занят.
Спешить мне некуда.
- Чего?
- Ничего.
Завтра пятница.
У нас нет присутствия.
Но я всё равно приду… Займусь.
Дома скучно.
Сегодня от скуки, от нечего делать,
я взял в руки вот эту книгу.
Старые университетские лекции.
Господи, только подумать.
Я секретарь земской управы.
Где председательствует Протопопов.
И самое большее, на что я могу надеяться, -
это быть членом земской управы!
В то время, как мне снится каждую ночь,
что я профессор Московского
университета, знаменитый ученый.
Которым гордится русская земля!
Не могу знать… Слышу-то плохо.
Если бы ты слышал как следует, то я,
быть может, и не говорил бы с тобой.
Мне нужно говорить с кем-нибудь.
А жена меня не понимает,
сестер я боюсь почему-то.
Боюсь, что они засмеют меня, застыдят.
Я не пью, трактиров не люблю.
Но с каким удовольствием я посидел бы
теперь в Москве у Тестова.
Или в Большом Московском, голубчик мой.
А в Москве, в управе давеча рассказывал
подрядчик, какие-то купцы ели блины.
Один, который съел сорок блинов,
будто помер.
Не то сорок, не то пятьдесят. Не упомню.
Сидишь в Москве, в громадной зале ресторана,
никого не знаешь, и тебя никто не знает.
И в то же время не чувствуешь себя чужим.
А здесь ты всех знаешь,
и тебя все знают, но чужой, чужой.
- Чего?
- Ничего.
И тот же подрядчик сказывал - может, и врет, -
будто поперек всей Москвы канат протянут.
- Для чего?
- Не могу знать. Подрядчик говорил.
Чепуха.
Ты был когда-нибудь в Москве?
Не был. Не привел Бог.
Не знаю.
После смерти отца, например,
мы долго не могли привыкнуть к тому,
что у нас уже нет денщиков.
Но и помимо привычки, мне кажется,
говорит во мне просто справедливость.
Может быть, в других местах и не так,
но в нашем городе самые порядочные,
самые благородные и воспитанные люди -
это военные.
Мне пить хочется. Я бы выпил чаю.
Скоро дадут.
Меня выдали замуж, когда
мне было восемнадцать лет.
И я своего мужа боялась,
потому что он был учителем.
А я тогда едва кончила курс.
Он казался мне тогда ужасно ученым,
умным и важным.
А теперь уж не то, к сожалению.
Так… да.
Про мужа я не говорю, к нему я привыкла.
Но между штатскими вообще так много
людей грубых, нелюбезных, невоспитанных.
Меня волнует, оскорбляет грубость.
Я страдаю, когда вижу, что
человек недостаточно тонок,
недостаточно мягок, любезен.
Когда мне случается быть среди учителей,
товарищей мужа, то я просто страдаю.
Да-с.
Русскому человеку в высшей степени
свойствен возвышенный образ мыслей.
О скажите, почему в жизни
он хватает так невысоко?
Почему?
Почему?
Вы сегодня немножко не в духе.
Может быть. Я сегодня не обедал.
Ничего не ел с утра.
У меня дочь больна немножко.
А когда болеют мои девочки,
то мною овладевает тревога.
Меня мучает совесть за то,
что у них такая мать.
О, если бы вы видели ее сегодня! Что за
ничтожество! Мы начали браниться с семи
часов утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел.
Я никогда не говорю об этом.
Странно,
жалуюсь только вам одной.
Не сердитесь на меня.
Кроме вас одной, у меня
нет никого, никого.
Какой шум в печке.
У нас незадолго до смерти отца
гудело в трубе. Вот точно так.
- Вы с предрассудками?
- Да.
Странно это.
Вы великолепная, чудная женщина.
Великолепная, чудная!
Здесь темно, но я вижу блеск ваших глаз.
Здесь светлей…
Я люблю, люблю, люблю.
Люблю ваши глаза,
ваши движения,
которые мне снятся.
Великолепная, чудная женщина!
Когда вы говорите со мной так,
то я почему-то смеюсь.
Хотя мне страшно.
Не повторяйте, прошу вас.
А впрочем, говорите, мне всё равно.
Мне всё равно.
Сюда идут, говорите о чем-нибудь другом.
Это вы? Здравствуйте.
Вот я и дома наконец.
Сейчас приходит одна дама,
и телеграфирует своему брату в Саратов,
что у ней сегодня сын умер.
И никак не может вспомнить адреса.
Так и послала без адреса,
просто в Саратов.
Плачет.
И я ей нагрубила ни с того ни с сего.
Так глупо вышло.
Сегодня у нас ряженые?
- Да.
- Отдохнуть. Устала.
Когда вы приходите с должности, то кажетесь
такой молоденькой, несчастненькой.
Устала.
Нет, не люблю я телеграфа, не люблю.
Надо поискать другую должность,
а эта не по мне.
Чего я так хотела, о чем мечтала,
того-то в ней именно и нет.
Труд без поэзии, без мыслей.
Это доктор. Постучите ему.
Устала.
Сейчас придет.
Надо бы принять какие-нибудь меры.
Вчера доктор и наш Андрей были в клубе
и опять проигрались.
- Говорят, Андрей двести рублей проиграл.
- Что ж теперь делать!
Две недели назад проиграл,
в декабре проиграл.
Скорее бы всё проиграл, быть может,
уехали бы из этого города.
Мне Москва снится каждую ночь.
Я совсем как помешанная.
Мы переезжаем туда в июне.
А до июня осталось еще… февраль,
март, апрель, май… почти полгода!
Надо только, чтобы Наташа не узнала
как-нибудь о проигрыше.
Ей, я думаю, всё равно.
Вот пришел.
Он заплатил за квартиру?
Нет. За восемь месяцев ни копеечки.
Очевидно, забыл.
Как он важно сидит!
Что вы молчите, Александр Игнатьич?
Не знаю. Чаю хочется.
Полжизни за стакан чаю!
С утра ничего не ел.
- Ирина Сергеевна!
- Что вам?
Пожалуйте сюда.
Идите сюда (фр).
Я без вас не могу.
Что ж?
Если не дают чаю, то давайте
хоть пофилософствуем.
Давайте.
- О чем?
- О чем?
Давайте помечтаем… например, о той
жизни, какая будет после нас,
лет через двести - триста.
После нас? Хорошо.
После нас будут летать
на воздушных шарах.
Изменятся пиджаки.
Откроют, быть может, шестое чувство.
И разовьют его.
Но жизнь останется всё та же,
жизнь трудная.
Полная тайн и счастливая.
И через тысячу лет человек будет
так же вздыхать: "Ах, тяжко жить!"
Вместе с тем точно так же, как теперь,
он будет бояться и не хотеть смерти.
Что вы?
Не знаю. Сегодня весь день смеюсь с утра.
Я кончил там же, где и вы,
в академии я не был.
Читаю я много, но выбирать книг не умею.
И читаю, быть может,
совсем не то, что нужно.
Но всё же, мне кажется, самое главное
и настоящее я знаю, крепко знаю.
Счастья нет, не должно быть
и не будет для нас.
Мы должны только работать и работать.
А счастье - это удел
наших далеких потомков.
Не я, то хоть потомки потомков моих.
- Но если я счастлив!
- Нет.
Очевидно, мы не понимаем друг друга.
Ну, как мне убедить вас?
Она смеется без всякого повода.
Жизнь останется такою же,
как и была, она не меняется.
Остается постоянною, следуя
своим собственным законам.
Перелетные птицы, журавли,
например, летят и летят.
Они летят и будут лететь, какие бы
философы ни завелись среди них.
- Все-таки смысл?
- Смысл…
Взгляните.
Вот снег идет. Какой смысл?
Мне кажется, человек
должен быть верующим.
Или должен искать веры.
Иначе жизнь его пуста.
Пуста.
Жить и не знать, для чего журавли летят,
для чего дети родятся, для чего звезды на небе.
Или знать, для чего живешь,
или же все пустяки,
трын-трава.
Все-таки жалко, что молодость прошла…
У Гоголя сказано: скучно жить
на этом свете, господа!
Жребий брошен. Вы знаете,
Мария Сергеевна, я подал в отставку.
Слышала. И ничего я не вижу в этом
хорошего. Не люблю я штатских.
Всё равно… Я некрасив, какой я военный?
Ну, да всё равно, впрочем… Буду работать.
Хоть один день в моей жизни поработать
так, чтобы прийти вечером домой,
в утомлении повалиться
в постель и уснуть тотчас же.
Рабочие, должно быть, спят крепко!
Сейчас на Московской у Пыжикова
купил для вас цветных карандашей.
И вот этот ножичек…
Вы привыкли обращаться
со мной, как с маленькой.
Но ведь я уже выросла.
- Какая прелесть!
- Доктор, сколько вам лет?
Мне? Тридцать два.
Я сейчас покажу вам другой пасьянс.
- Однако какой ветер!
- Да.
Надоела зима.
Я уже и забыла, какое лето.
Выйдет пасьянс, я вижу. Будем в Москве.
Нет, не выйдет. Видите, осьмерка легла на
двойку пик. Значит, вы не будете в Москве.
Цицикар. Здесь свирепствует оспа.
Маша, чай кушать, матушка.
Пожалуйте, ваше высокоблагородие.
- Простите, батюшка, забыла имя, отчество.
- Принеси сюда, няня. Туда не пойду.
- Няня!
- Иду-у!
Грудные дети прекрасно понимают.
"Здравствуй, говорю, Бобик".
"Здравствуй, милый!". Он взглянул
на меня как-то особенно.
Вы думаете, во мне говорит только
мать, но нет, нет, уверяю вас!
Это необыкновенный ребенок.
Если бы этот ребенок был мой, то я
изжарил бы его на сковородке и съел бы.
Грубый, невоспитанный человек!
Счастлив тот, кто не замечает,
лето теперь или зима.
Мне кажется, если бы я была в Москве,
то относилась бы равнодушно к погоде.
Так же и вы не будете замечать Москвы,
когда будете жить в ней.
Счастья у нас нет и не бывает.
Мы только желаем его.
Где же конфеты?
- Соленый съел.
- Все?
- Вам письмо, батюшка.
- Мне?
От дочери.
Да, конечно…
Я, извините, Мария Сергеевна, уйду
потихоньку. Чаю не буду пить.
- Вечно эти истории…
- Что такое?
Не секрет?
Жена опять отравилась.
Надо идти. Я пройду незаметно.
Ужасно неприятно всё это.
Милая моя, славная, хорошая женщина.
Я здесь пройду потихоньку.
Куда ж он? А я чай подала.
- Экой какой.
- Отстань!
Пристаешь тут, покоя от тебя нет.
Надоела ты мне, старая!
Что ж ты обижаешься? Милая!
Анфиса! Сидит там...
Дайте же мне сесть!
Расселись тут с картами.
- Пейте чай!
- Ты, Машка, злая.
Раз я злая, не говорите со мной.
Не трогайте меня!
Не трогайте ее, не трогайте…
Там, кажется, коньяк…
Прошу извинить меня, Мари, но у вас
несколько грубые манеры (фр).
- А куда ушел Александр Игнатьич?
- Домой. У него опять с женой что-то необычайное.
Все вы сидите одни, о чем-то думаете.
Ну, давайте мириться.
Давайте выпьем коньяку.
Сегодня мне придется играть на пианино
всю ночь, вероятно, играть всякий вздор.
Куда ни шло!
Почему мириться? Я с вами не ссорился.
Всегда вы возбуждаете такое чувство,
как будто между нами что-то произошло.
У вас характер странный, надо сознаться.
Я странен, не странен кто ж!
Не сердись, Алеко!
И при чем тут Алеко…
Когда я вдвоем с кем-нибудь,
то ничего, я как все.
Но в обществе я уныл, застенчив
и говорю всякий вздор.
Я часто сержусь на вас, вы постоянно
придираетесь ко мне.
Но всё же вы мне симпатичны почему-то.
Куда ни шло, напьюсь сегодня. Выпьем!
Выпьем.
Я против вас, барон,
никогда ничего не имел.
Но у меня характер Лермонтова.
Я даже немножко похож
на Лермонтова, как говорят.
Подаю в отставку. Баста!
Пять лет всё раздумывал...
и наконец решил. Буду работать.
И угощение было тоже
настоящее кавказское.
Суп с луком, а на жаркое -
чехартма, мясное.
Черемша вовсе не мясо,
а растение вроде нашего лука.
Нет-с, ангел мой. Чехартма
не лук, а жаркое из баранины.
А я вам говорю, черемша - лук.
Довольно, господа! Прошу вас!
Когда придут ряженые?
Обещали к девяти, значит, сейчас.
Ах, вы, сени, мои сени, сени новые мои.
Сени новые, кленовые, решетчаты-е!
Черт возьми, давайте выпьем,
Андрюша, давайте выпьем на "ты".
И я с тобой, Андрюша,
в Москву, в университет.
В какой? В Москве два университета.
- В Москве один университет.
- А я вам говорю - два.
Пускай хоть три. Тем лучше.
В Москве два университета!
В Москве два университета:
старый и новый.
А если вам неугодно слушать,
если мои слова раздражают вас,
то я могу не говорить. Я даже
могу уйти в другую комнату.
Браво, браво!
Господа, начинайте, я сажусь играть!
Смешной этот Соленый.
Барон пьян, барон пьян, барон пьян!
Что такое?
Нам пора уходить. Будьте здоровы.
- Позвольте… А ряженые?
- Ряженых не будет.
Видишь ли, моя милая, Наташа
говорит, что Бобик не совсем здоров.
Одним словом, я не знаю,
мне решительно всё равно.
- Бобик нездоров!
- Где наша не пропадала!
Гонят, стало быть, надо уходить.
Не Бобик болен, а она сама… Вот!
Мещанка!
Какая жалость!
Я рассчитывал провести вечерок.
Но если болен ребеночек, то, конечно…
Я завтра принесу ему игрушек.
Я сегодня нарочно выспался после обеда,
думал, что всю ночь буду танцевать.
Ведь теперь только девять часов.
Жениться я не успел,
потому что жизнь промелькнула,
как молния,
да и потому, что безумно любил
твою матушку, которая была замужем.
Жениться не нужно.
Не нужно, потому что скучно.
Так-то оно так, да одиночество.
Как там ни философствуй, а одиночество
страшная штука, голубчик мой.
Хотя, в сущности… конечно,
решительно всё равно!
- Пойдемте скорей.
- Что же спешить? Успеем.
Я боюсь, жена бы не остановила.
Сегодня я играть не стану,
только так посижу. Нездоровится.
Что мне делать, Иван Романыч, от одышки?
Что спрашивать! Не помню, голубчик.
Не знаю.
Что там?
Ряженые!
Скажи, нянечка, дома нет никого.
Пусть извинят.
А где же все?
Ушли домой.
Странно.
Вы одни тут?
Одна.
Прощайте.
Давеча я вел себя недостаточно
сдержанно, нетактично.
Но вы не такая, как все, вы высоки и чисты.
Вам видна правда.
Только вы одна можете понять меня.
Я люблю, глубоко, бесконечно люблю…
- Прощайте! Уходите.
- Я не могу жить без вас.
О мое блаженство!
О счастье!
Роскошные, чудные, изумительные глаза,
каких я не видел ни у одной женщины.
- Перестаньте, Василий Васильич!
Первый раз я говорю о любви к вам.
И точно я не на земле, а
на другой планете. Ну, да всё равно.
Насильно мил не будешь, конечно.
Но счастливых соперников
у меня не должно быть.
Не должно.
Клянусь вам всем святым,
соперника я убью.
О чудная!
Вы простите, Василий Васильич, я
не знала, что вы здесь, я по-домашнему.
Мне всё равно.
Прощайте!
А ты устала, милая, бедная моя девочка!
Ложилась бы спать пораньше.
- Бобик спит?
- Спит.
Но неспокойно спит. Кстати, милая,
я хотела тебе сказать,
да всё - то тебя нет, то мне некогда.
Бобику в теперешней детской,
мне кажется, холодно и сыро.
А твоя комната такая хорошая для ребенка.
Милая, родная, переберись пока к Оле!
Куда?
Ты с Олей будешь в одной комнате,
пока что, а твою комнату Бобику.
Он такой милашка.
Сегодня я говорю ему: "Бобик, ты мой! Мой!"
А он на меня смотрит своими глазеночками.
Должно быть, Ольга. Как она поздно!
Протопопов?
Какой чудак.
Приехал Протопопов, зовет меня
покататься с ним на тройке.
Какие странные эти мужчины.
Поехать разве на четверть часика
прокатиться?
Скажи, сейчас.
Звонят… там Ольга, должно быть.
Вот тебе и раз.
А говорили, что у них будет вечер.
Странно, я ушел недавно,
полчаса назад, и ждали ряженых.
- Все ушли.
- И Маша ушла?
Куда она ушла?
А зачем Протопопов внизу ждет на тройке?
Кого он ждет?
Не задавайте вопросов… Я устала.
Ну, капризница…
Совет только что кончился. Я замучилась.
Наша начальница больна, теперь я вместо нее.
Голова, голова болит, голова…
Андрей проиграл вчера в карты двести
рублей. Весь город говорит об этом.
Да, и я устал на совете.
Жена моя сейчас вздумала попугать меня,
едва не отравилась. Всё обошлось,
и я рад, отдыхаю теперь.
Стало быть, надо уходить?
Что ж, позвольте пожелать всего хорошего.
Федор Ильич, поедемте со мной куда-нибудь!
Я дома не могу оставаться, совсем не могу.
Поедемте!
Устал. Не поеду.
- Жена домой пошла?
- Должно быть.
Прощай.
Завтра и послезавтра целый день отдыхать.
Целых два дня.
Всего хорошего!
Чаю очень хочется.
Рассчитывал провести вечер
в приятном обществе и...
О, призрачная надежда людская! (лат)
Винительный падеж при восклицании.
Значит, один поеду.
Голова болит, голова...
Андрей проиграл… весь город говорит…
Пойду лягу.
Через полчаса я буду дома.
Только проедусь немножко.
В Москву!
В Москву!
В Москву!
Сидят теперь внизу под лестницей…
Я говорю - "пожалуйте наверх,
нешто, говорю, можно так", - плачут.
И на дворе какие-то… тоже раздетые.
Вот это серенькое возьми… И вот это.
Кофточку тоже… И эту юбку бери, нянечка…
Кирсановский переулок
весь сгорел, очевидно.
Это возьми… Это возьми…
Вершинины, бедные, напугались…
Их дом едва не сгорел.
Пусть у нас переночуют…
домой их нельзя пускать.
У бедного Федотика всё сгорело,
ничего не осталось.
Ферапонта позвала бы,
Олюшка, а то не донесу.
Не дозвонишься…
Подите сюда, кто там есть!
Ферапонт.
Какой это ужас! И как надоело!
Вот возьми снеси вниз… Там
под лестницей стоят барышни Колотилины.
- Отдай им. И это отдай.
- Слушаю.
В двенадцатом году Москва тоже горела.
- Французы удивлялись.
- Иди, ступай.
- Слушаю.
- Нянечка, милая, всё отдавай.
Ничего нам не надо, всё отдавай, нянечка.
Я устала, едва на ногах стою.
Вершининых нельзя отпускать домой.
Девочки лягут в гостиной,
а Александра Игнатьича вниз к барону.
Доктор, как нарочно, пьян,
ужасно пьян, и к нему никого нельзя.
И жену Вершинина тоже в гостиной.
Олюшка, милая, не гони ты меня! Не гони!
Глупости ты говоришь, няня.
Никто тебя не гонит.
Родная моя, золотая моя,
я тружусь, я работаю.
Слаба стану, все скажут: пошла!
А куда я пойду? Куда?
- 80 лет. Восемьдесят второй год…
- Ты посиди, нянечка.
Устала ты, бедная… Отдохни, моя хорошая.
Побледнела как!
Там, говорят, поскорее нужно составить
общество для помощи погорельцам.
Что ж? Прекрасная мысль.
Вообще нужно помогать
бедным людям, это обязанность богатых.
Бобик и Софочка спят себе,
спят как ни в чем не бывало.
У нас так много народу везде,
куда ни пойдешь, полон дом.
Теперь в городе инфлюэнца,
боюсь, как бы не захватили дети.
В этой комнате не видно пожара,
тут покойно.
Да… Я, должно быть, растрепанная.
Говорят, я пополнела…
и неправда! Ничуть!
При мне не смей сидеть! Встань!
Ступай отсюда!
И зачем ты держишь
эту старуху, не понимаю!
Извини, я тоже не понимаю…
Ни к чему она тут. Она крестьянка,
должна в деревне жить.
Я люблю в доме порядок!
Лишних не должно быть в доме.
Ты, бедняжка, устала!
Устала наша начальница!
А когда моя Софочка вырастет и поступит
в гимназию, я буду тебя бояться.
- Не буду я начальницей.
- Тебя выберут, Олечка. Это решено.
Я откажусь. Не могу…
Ты сейчас так грубо обошлась с няней.
Прости, я не в состоянии переносить…
в глазах потемнело…
Прости, Оля, прости…
Я не хотела тебя огорчать.
Пойми, милая.
Мы воспитаны, быть может, странно,
но я не переношу этого. Подобное
отношение угнетает меня, я заболеваю.
Прости, прости!
- В деревне ей было бы лучше.
- Она уже тридцать лет у нас.
Она не способна к труду,
она только спит или сидит.
- И пускай сидит.
- Как пускай сидит?
Но ведь она же прислуга.
Я тебя не понимаю, Оля.
У меня нянька есть, кормилица есть,
у нас горничная, кухарка.
Для чего же нам еще эта старуха?
Для чего?
В эту ночь я постарела на десять лет.
Нам нужно уговориться, Оля.
Ты в гимназии, я - дома.
У тебя ученье, у меня - хозяйство.
И если я говорю что насчет прислуги,
то знаю, что говорю.
И чтоб завтра же не было здесь этой
старой воровки, старой хрычовки.
Не сметь меня раздражать! Не сметь!
Право, если ты не переберешься вниз,
то мы всегда будем ссориться.
Это ужасно.
Где Маша?
Пора бы уже домой.
Пожар, говорят, стихает.
Сгорел только один квартал.
А ведь был ветер, вначале казалось,
что горит весь город.
Утомился. Олечка моя милая.
Я часто думаю: если бы не Маша,
то я на тебе бы женился, Олечка.
Ты очень хорошая.
Замучился.
Что это?
Как нарочно, у доктора запой,
пьян он ужасно.
Вот он идет сюда, кажется… Слышите?
Экий какой, право… я спрячусь…
Два года не пил, а
тут вдруг взял и напился.
Этакий разбойник.
Черт бы всех побрал…
Думают, что я доктор,
умею лечить всякие болезни,
а я не знаю решительно ничего.
В прошлую среду лечил на Засыпи женщину -
умерла, и я виноват, что она умерла.
Кое-что знал лет двадцать пять назад,
а теперь ничего не помню.
О, если бы не существовать!
Третьего дня разговор в клубе;
говорят, Шекспир, Вольтер…
Я не читал,
совсем не читал.
А на лице своем показал, будто читал.
И другие тоже, как я.
И та женщина, что уморил
в среду, вспомнилась.
Пошлость! Низость!
И стало на душе криво, гадко, мерзко.
Пошел запил…
Здесь посидим. Сюда никто не войдет.
Если бы не солдаты,
то сгорел бы весь город.
Молодцы!
Золотой народ!
Который час, господа?
Уже четвертый час.
Светает.
Все сидят в зале, никто не уходит.
И ваш этот Соленый сидит.
Вы бы, доктор, шли спать.
Ничего-с… Благодарю-с.
Назюзюкался, Иван Романыч!
Молодец!
"Истина в вине", - как говорили римляне.
На пожаре я загрязнился весь,
ни на что не похож.
Вчера я мельком слышал, будто нашу
бригаду хотят перевести куда-то далеко.
Одни говорят, в Царство Польское,
другие - будто в Читу.
Я тоже слышал.
Город тогда совсем опустеет.
И мы уедем!
Вдребезги!
Разбить такую дорогую вещь!
Ах, Иван Романыч!
Ноль с минусом вам за поведение!
Это часы покойной мамы.
Может быть.
Мамы так мамы.
Может, я не разбивал,
а только кажется, что разбил.
Ничего я не знаю,
никто ничего не знает.
Что смотрите?
У Наташи романчик с Протопоповым,
а вы не видите.
Вы вот сидите тут и ничего не видите,
а у Наташи романчик с Протопоповым.
Не угодно ль этот финик вам принять…
Как всё это, в сущности, странно!
Когда начался пожар, я побежал скорей домой.
Подхожу, смотрю - дом наш цел
и невредим и вне опасности.
Но мои две девочки стоят у порога...
в одном белье.
Матери нет.
И у девочек на лицах
тревога, ужас, мольба.
Не знаю что.
Сердце у меня сжалось.
Боже мой, думаю, что придется пережить
еще этим девочкам в течение долгой жизни!
Я хватаю их, бегу и всё думаю одно,
что им придется еще
пережить на этом свете!
Прихожу сюда, а мать здесь,
кричит, сердится.
И когда мои девочки стояли
у порога в одном белье,
и улица была красной от огня,
был страшный шум.
То я подумал, что нечто похожее
происходило много лет назад,
когда набегал неожиданно враг,
грабил, зажигал…
Между тем,
в сущности, какая разница
между тем, что есть и что было!
А пройдет еще немного времени,
каких-нибудь двести - триста лет,
и на нашу теперешнюю жизнь так же будут
смотреть и со страхом и с насмешкой.
О, наверное, какая это будет жизнь.
Какая жизнь!
Простите.
Сегодня у меня какое-то
особенное настроение.
Хочется жить чертовски.
Погорел.
Погорел!
Весь дочиста!
Что ж за шутки. Всё сгорело?
Всё дочиста. Ничего не осталось.
И гитара сгорела, и фотография
сгорела, и все мои письма.
И хотел подарить вам записную
книжечку - тоже сгорела.
Нет, пожалуйста, уходите,
Василий Васильич. Сюда нельзя.
Почему же это барону можно, а мне нельзя?
Надо уходить в самом деле.
- Как пожар?
- Говорят, стихает.
Нет, мне положительно странно,
почему это барону можно, а мне нельзя?
Хорошо-с, так и запишем.
Ну и одеколон у этого Соленого.
Барон спит!
Барон!
Устал я, однако.
Кирпичный завод…
Это я не брежу,
а в самом деле скоро поеду
на кирпичный завод, начну работать…
Уже был разговор.
Вы такая бледная.
Прекрасная, обаятельная.
О, поедемте со мной,
поедемте работать вместе!
Николай Львович, уходите отсюда.
Вы здесь? Я не вижу. Прощайте, я пойду.
У вас слезы на глазах.
Ложитесь спать.
Уж светает… начинается утро.
Если бы мне было позволено
отдать за вас жизнь свою!
Николай Львович, уходите! Ну что, право…
Ухожу.
Ты спишь, Федор?
А?
Шел бы домой.
Милая моя Маша, дорогая моя Маша.
- Она утомилась. Дал бы ей отдохнуть, Федя.
- Сейчас уйду.
Жена моя хорошая, славная.
Люблю тебя, мою единственную.
Нет, право, она удивительная.
Женат я на тебе семь лет, а кажется,
что венчались только вчера.
Честное слово. Нет, право,
ты удивительная женщина.
Я доволен, я доволен, я доволен!
Надоело, надоело, надоело…
И вот не выходит у меня из головы…
Просто возмутительно.
Сидит гвоздем в голове.
Не могу молчать. Я про Андрея.
Заложил он этот дом в банке.
И все деньги забрала его жена, а ведь
дом принадлежит не ему одному.
А нам четверым! Он должен это знать,
если он порядочный человек.
Охота тебе, Маша! На что тебе?
Андрюша кругом должен, ну, и Бог с ним.
Это, во всяком случае, возмутительно.
Мы с тобой не бедны. Я работаю.
И еще уроки даю.
Я честный человек. Простой…
"Все свое ношу с собой",
как говорится. (лат)
Мне ничего не нужно, но меня
возмущает несправедливость.
Ступай домой, Федор!
Ты устала, отдохни с полчасика,
а я подожду тебя дома.
Спи.
Я доволен, я доволен, я доволен.
В самом деле, как измельчал наш Андрей.
И постарел около этой женщины!
Как он выдохся.
Когда-то готовился в профессора.
А вчера хвалился, что попал
наконец в члены земской управы.
Он член управы,
а Протопопов председатель.
Весь город говорит, смеется.
И только он один ничего
не знает и не видит.
И вот все побежали на пожар, а он...
сидит у себя в комнате
и никакого внимания.
Только на скрипке играет.
О, ужасно!
Я не могу, не могу переносить больше!
Выбросьте меня, выбросьте!
Что ты, что ты? Милая!
Куда?
Куда всё ушло?
О, Боже мой, Боже мой!
Я всё забыла, забыла.
У меня перепуталось в голове.
Я не помню, как по-итальянски
окно или вот потолок.
Всё забываю, каждый день забываю,
а жизнь уходит и никогда не вернется.
Никогда мы не уедем в Москву.
- Я вижу, что не уедем.
- Милая, милая...
О, я несчастная!
Не могу я работать, не стану работать.
Мне уже двадцать четвертый год и ничего,
ничего, никакого удовлетворения.
А время идет.
И всё кажется, что уходишь от настоящей
прекрасной жизни, уходишь всё
дальше и дальше, в какую-то пропасть.
Я в отчаянии, и как я жива,
как не убила себя до сих пор.
- Не плачь, моя девочка.
Я не плачу.
Довольно.
Ну, вот я уже не плачу.
Довольно.
Послушай меня, милая.
Говорю тебе как сестра, как друг.
Если хочешь моего совета,
выходи за барона.
Ведь ты его уважаешь,
высоко ценишь.
Он, правда, некрасивый,
но он такой порядочный.
Ведь замуж выходят не из любви, а только
для того, чтобы исполнить свой долг.
И я бы вышла без любви.
Кто бы ни посватал, всё равно бы пошла,
лишь бы порядочный человек.
Даже за старика бы пошла.
Я всё ждала, переселимся в Москву,
Там мне встретится мой настоящий,
я мечтала о нем, любила.
Но оказалось, всё вздор, всё вздор.
Милая моя, прекрасная сестра,
я всё понимаю.
Когда барон Николай Львович оставил
военную службу и пришел к нам в пиджаке,
то показался мне таким некрасивым,
что я даже заплакала.
Он спрашивает: "Что вы плачете?"
Как я ему скажу!
Но если бы Бог привел ему жениться
на тебе, то я была бы счастлива.
Тут ведь другое, совсем другое.
Она ходит так, как будто она подожгла.
Ты, Маша, глупая. Самая глупая в нашей
семье - это ты. Извини, пожалуйста.
Мне хочется каяться, милые сестры.
Томится душа моя.
Покаюсь вам и уж
больше никому, никогда…
Это моя тайна, но вы все должны знать.
Я люблю, люблю!
Люблю этого человека!
Вы его только что видели.
Ну, да что там.
- Я люблю Вершинина.
- Оставь это. Я всё равно не слышу.
Что же делать!
Он казался мне сначала странным.
Потом я жалела его.
Потом полюбила,
полюбила с его голосом,
его словами, его движениями,
двумя девочками…
- Я не слышу всё равно.
Э, глупая ты, Оля.
Люблю - такая, значит, судьба моя.
Значит, доля моя такая.
И он меня любит… Это всё страшно.
О моя милая...
Что из нас будет...
Как-то мы проживем нашу жизнь?
Когда читаешь роман какой-нибудь,
то кажется, что всё это старо
и всё так понятно,
а как сама полюбишь,
то и видно тебе, что
никто ничего не знает,
и каждый должен решать сам за себя.
Милые мои, сестры мои.
Призналась вам,
теперь буду молчать.
Буду теперь, как гоголевский сумасшедший.
Молчание… молчание…
Что тебе нужно? Я не понимаю.
Я, Андрей Сергеевич,
уже говорил раз десять.
Во-первых, я тебе не Андрей Сергеевич,
а ваше высокоблагородие!
Пожарные, ваше высокородие, просят,
позвольте на реку садом проехать.
А то кругом ездиют, ездиют,
чистое наказание.
- Хорошо. Скажи, хорошо.
Надоели.
Где Ольга?
Я пришел к тебе,
дай мне ключ от шкапа, я затерял свой.
Разозлил меня этот Ферапонт.
Я сказал ему глупость…
Ваше высокоблагородие…
Что же ты молчишь, Оля?
Пора уже оставить эти глупости
и не дуться так, здорово живешь.
Ты, Маша, здесь, Ирина здесь,
ну вот прекрасно.
Объяснимся начистоту, раз навсегда.
- Что вы имеете против меня? Что?
- Оставь, Андрюша.
- Завтра объяснимся.
- Не волнуйся. Я совершенно
хладнокровно вас спрашиваю,
что вы имеете против меня?
Говорите прямо.
Прощай, милая.
Прощай, Оля, господь с тобой.
Прощай, Андрей. Уходи, они утомлены.
В самом деле, Андрюша,
отложим до завтра… Спать пора.
Только скажу и уйду.
Сейчас...
Во-первых, вы имеете что-то
против Наташи, моей жены.
И это я замечаю
с самого дня моей свадьбы.
Наташа прекрасный, честный человек,
прямой и благородный.
Вот мое мнение.
Свою жену я люблю и уважаю и требую,
чтобы ее уважали также и другие.
А все ваши неудовольствия,
простите, это просто капризы.
Во-вторых, вы как будто сердитесь
за то, что я не профессор.
Но я служу в земстве,
я член земской управы,
и это свое служение считаю
таким же святым и высоким,
как служение науке.
В-третьих, я еще имею сказать,
что заложил дом,
не испросив у вас позволения.
В этом я виноват,
и прошу меня извинить.
Меня побудили к этому долги.
Тридцать пять тысяч.
Я уже не играю в карты, давно бросил.
Но главное, что могу сказать в свое
оправдание, вы девушки получаете пенсию.
Я же не имел… заработка, так сказать…
Маши здесь нет?
Где же она? Это странно.
Не слушают.
Наташа превосходный, честный человек.
Когда я женился, я думал,
что мы будем счастливы.
Все счастливы.
Милые мои сестры...
Дорогие сестры...
Не верьте мне, не верьте…
Где Маша?
Здесь Маши нет?
Удивительное дело.
Оля! Кто это стучит в пол?
Это доктор Иван Романыч. Он пьян.
Какая беспокойная ночь!
Оля, слышала, бригаду берут от нас?
Переводят куда-то далеко.
Это слухи только.
Останемся мы тогда одни.
- Оля!
- Ну?
Милая, дорогая, я уважаю,
я ценю барона.
Он прекрасный человек.
Я выйду за него, согласна.
Только поедем в Москву!
Лучше Москвы ничего нет на свете!
Поедем!
Поедем!
Вы хороший, мы жили так дружно.
- Еще раз… Прощайте, дорогой мой.
- До свиданья!
- До свиданья!
- Не до свиданья, а прощайте,
мы больше уж никогда не увидимся!
- Кто знает!
- Вот я и заплакал.
- Стойте... Еще в последний раз.
Спасибо за всё, за всё!
Да постой!
Пишите же нам. Непременно пишите.
Прощайте, деревья!
Гоп-гоп!
Прощай, эхо!
Чего доброго, женитесь там в Польше.
Жена-полька обнимет и скажет:
"Кохане!"
Осталось меньше часа.
Из нашей батареи только
Соленый пойдет на барже,
мы же со строевой частью.
И в городе наступит тишина и спокойствие.
И скучища страшная.
- А Мария Сергеевна где?
- Маша в саду.
- С ней проститься.
- Прощайте, надо уходить,
а то я заплачу…
Прекрасно мы здесь пожили.
Это вам на память.
Книжка с карандашиком.
Гоп-гоп!
Прощайте.
Ушли…
А со мной забыли проститься.
Вы же чего?
Да и я как-то забыл.
Впрочем, скоро увижусь с ними,
ухожу завтра.
Еще один денек остался.
Через год дадут мне отставку,
опять приеду сюда и буду
доживать свой век около вас.
Мне до пенсии только один годочек остался.
Приеду сюда к вам и изменю
жизнь коренным образом.
А вам надо бы изменить жизнь, голубчик.
Да. Чувствую.
Тарара… бумбия… сижу на тумбе я…
Неисправим Иван Романыч!
Неисправим.
Да, вот к вам бы на выучку.
Тогда бы исправился.
Федор сбрил себе усы. Видеть не могу!
Иван Романыч,
я страшно обеспокоена. Вы вчера были
на бульваре, скажите, что произошло там?
Что произошло? Ничего.
Пустяки.
- Всё равно!
- Так рассказывают, будто Соленый и барон...
встретились вчера на бульваре около театра.
- Перестаньте! Ну что, право.
Около театра…
Соленый стал придираться к барону,
а тот не стерпел, сказал что-то обидное.
Не знаю. Чепуха всё.
Говорят, будто Соленый влюблен
в Ирину и будто возненавидел барона.
Это понятно.
Ирина очень хорошая девушка.
Она даже похожа на Машу.
Я ее люблю, Машу.
Ау! Гоп-гоп!
Меня как-то всё пугает сегодня.
У меня уже всё готово.
Я после обеда отправляю свои вещи.
Мы с бароном завтра венчаемся,
завтра же уезжаем на кирпичный завод,
и послезавтра я уже в школе,
начинается новая жизнь.
Сейчас придет подвода за вещами.
Славная моя, хорошая.
Золотая моя.
Далеко вы ушли, не догонишь вас.
Остался я позади, точно перелетная
птица, которая состарилась,
не может лететь.
Летите, мои милые, летите с Богом!
Напрасно, Федор Ильич, вы усы себе сбрили.
Будет вам!
Вот сегодня уйдут военные,
и всё опять пойдет по-старому.
Что бы там ни говорили,
Маша хорошая, честная женщина,
я ее очень люблю...
и благодарю свою судьбу.
Конечно, я умный человек,
умнее очень многих, но счастье не в этом.
А завтра вечером я уже не буду
слышать этой "Молитвы девы".
Не буду встречаться с Протопоповым.
А Протопопов сидит там в гостиной.
Начальница еще не приехала?
Нет. За ней послали.
Как мне трудно жить здесь одной, без Оли.
Она живет в гимназии, она начальница.
А я одна, мне скучно, нечего делать.
Я так и решила: если мне не суждено
быть в Москве, то так тому и быть.
Всё в божьей воле, это правда.
Николай Львович сделал мне предложение.
Что ж? Подумала и решила.
Он хороший человек,
удивительно даже, такой хороший.
Только вот вчера произошло что-то,
какая-то тайна нависла надо мной.
Чепуха.
Начальница!
Приехала начальница. Пойдем.
Та-ра-ра… бумбия… сижу на тумбе я…
Сидит себе здесь, посиживает…
А что?
- Случилось что?
- Нет.
Ничего.
Скажите,
вы любили мою мать?
Очень.
А она вас?
Этого я уже не помню.
Мой здесь?
Так когда-то наша кухарка Марфа
говорила про своего городового: мой.
- Мой здесь?
- Нет еще.
Когда берешь счастье урывочками,
по кусочкам, потом его теряешь,
как я, то мало-помалу грубеешь,
становишься злющей.
Вот тут у меня кипит!
Тут.
Вот Андрей наш, братец.
Все надежды пропали.
Тысячи народа поднимали колокол,
потрачено было много труда и денег,
а он вдруг упал и разбился.
Вдруг, ни с того ни с сего.
Так и Андрей…
И когда наконец в доме успокоятся.
Такой шум.
Скоро.
У меня часы старинные, с боем.
Первая, вторая и пятая батарея
уйдут ровно в час.
- А я завтра.
- Навсегда?
Может, через год вернусь.
Хотя, Бог его знает… всё равно…
Опустеет город.
Что-то произошло вчера около театра.
Все говорят, а я не знаю.
Ничего.
Глупости.
Соленый стал придираться к барону,
а тот вспылил и оскорбил его.
И вышло так, что Соленый
обязан был вызвать его на дуэль.
Пора бы, кажется, уж.
В половине первого, в казенной роще,
что отсюда видать за рекой.
Пиф-паф.
Соленый воображает, что он Лермонтов.
И даже стихи пишет.
Вот шутки шутками,
а уж у него третья дуэль.
- У кого?
- У Соленого.
- А у барона?
Что у барона?
В голове у меня перепуталось…
Все-таки я говорю, не следует им позволять.
Он может ранить барона или даже убить.
Барон хороший человек,
но одним бароном больше,
одним меньше - не всё ли равно?
Пускай! Всё равно!
Это Скворцов кричит, секундант.
В лодке сидит.
Пусть подождет.
По-моему, участвовать на дуэли
просто безнравственно.
И даже присутствовать на ней,
хотя бы в качестве врача.
Так вот целый день говорят, говорят.
Живешь в таком климате,
того гляди, снег пойдет,
и тут еще эти разговоры.
Я не пойду в дом, я не могу туда ходить.
Когда придет Вершинин, скажете мне.
Смотрите.
А уже летят перелетные птицы.
Лебеди или гуси.
Милые мои.
Счастливые мои.
Опустеет наш дом.
Уедут офицеры, уедете вы.
Сестра замуж выйдет.
И останусь в доме я один.
А жена?
Жена есть жена.
Она честная, порядочная, ну, добрая.
Но в ней есть нечто принижающее
ее до мелкого, слепого,
этакого шершавого животного.
Во всяком случае, она не человек.
Говорю вам как другу, единственному
человеку, которому могу открыть свою душу.
За что, отчего я так люблю ее
или, по крайней мере, любил.
Я, брат, завтра уезжаю,
может, никогда не увидимся.
Так вот тебе мой совет.
Знаешь, надень шапку,
возьми в руки палку и уходи.
Уходи и иди, иди без оглядки.
И чем дальше уйдешь, тем лучше.
Доктор, пора! Уже половина первого.
Сейчас,
надоели вы мне все.
Если кто спросит меня, Андрюша,
то скажешь, что я сейчас.
Ох-хо-хо!
Он ахнуть не успел,
как на него медведь насел.
- Что вы кряхтите, старик?
- Ну!
- Как здоровье?
- Как масло коровье.
Старик волнуется напрасно.
Я позволю себе немного, я только
подстрелю его, как вальдшнепа.
Вот вылил сегодня целый флакон,
а они все пахнут.
Они у меня пахнут трупом.
Так-с… Помните стихи?
А он, мятежный, ищет бури,
как будто в бурях есть покой.
Да.
Он ахнуть не успел,
как на него медведь насел.
Бумаги подписать…
Отстань от меня! Отстань! Умоляю!
На то ведь и бумаги, чтоб их подписывать.
Это, кажется, единственный человек
в городе, который рад, что уходят военные.
Это понятно.
Наш город опустеет теперь.
- Милая, я сейчас приду.
- Куда ты?
Мне нужно в город, затем…
проводить товарищей.
Неправда.
Николай, отчего ты такой
рассеянный сегодня?
Что вчера произошло около театра?
Через час я вернусь...
и опять буду с тобой.
Ненаглядная моя.
Уже пять лет прошло, как я люблю
тебя, и всё не могу привыкнуть.
И ты кажешься мне все прекраснее.
Какие прелестные, чудные волосы!
Какие глаза!
Я увезу тебя завтра, мы будем работать,
будем богаты. Ты будешь счастлива.
Только вот одно, только одно.
Ты меня не любишь!
Это не в моей власти.
Я буду твоей женой, и верной и покорной,
но любви нет.
Что же делать!
Я не любила ни разу в жизни.
У тебя беспокойный взгляд.
Скажи мне что-нибудь.
- Что? Что сказать?
- Что-нибудь.
Полно! Полно!
Какие пустяки, какие глупые мелочи
иногда приобретают в жизни
значение вдруг, ни с того ни с сего.
По-прежнему смеешься над ними,
считаешь пустяками,
и всё же идешь и чувствуешь,
что у тебя нет сил остановиться.
О, не будем говорить об этом! Мне весело.
Я точно первый раз в жизни
вижу эти ели, клены, березы,
И все смотрит на меня
с любопытством и ждет.
Какие красивые деревья.
И, в сущности, какая должна быть
около них красивая жизнь!
Ау! Гоп-гоп!
Надо идти, уже пора.
Вот дерево засохло.
Но всё же оно вместе с другими
качается от ветра.
Так, мне кажется,
если я и умру, то всё же буду участвовать
в жизни так или иначе.
Прощай, моя милая.
Твои бумаги, что ты мне дала, лежат
у меня на столе, под календарем.
- И я с тобой пойду.
- Нет, нет!
- Ирина!
- Что?
Я не пил сегодня кофе.
Скажешь, чтобы мне сварили?
Андрей Сергеич, бумаги-то
ведь не мои, а казенные.
Не я их выдумал.
О, где оно, куда ушло мое прошлое,
когда я был молод, весел, умен?
Отчего мы, едва начавши жить,
становимся скучны, серы, неинтересны?
Город наш существует уже двести лет,
в нем сто тысяч жителей
только едят, пьют, спят,
потом умирают.
Жены обманывают мужей,
а мужья лгут, делают вид,
что ничего не видят.
И неотразимо пошлое влияние
гнетет детей,
и искра Божия гаснет в них.
И они становятся такими же
жалкими, похожими друг на друга
мертвецами, как их отцы и матери.
- Что тебе?
- Бумаги подписать.
Надоел ты мне.
Сейчас швейцар из казенной
палаты сказывал,
будто зимой в Петербурге
мороз был в двести градусов.
Настоящее противно,
но зато когда я думаю
о будущем, то как хорошо!
И вдали забрезжит свет,
я вижу свободу, я вижу, как я и дети мои
становимся свободны от праздности, от квасу,
от гуся с капустой,
от сна после обеда,
от подлого тунеядства.
Две тысячи людей померзло будто.
Не то в Петербурге,
не то в Москве - не упомню.
Милые мои сестры,
чудные мои сестры!
Маша, сестра моя…
Кто здесь разговаривает так громко?
Это ты, Андрюша? Софочку разбудишь.
Не шумите, Софии уже заснула.
Вы — медведь! [фр, говорит с ошибками]
Если хочешь разговаривать, то отдай
колясочку с ребенком кому-нибудь другому.
Ферапонт, возьми у барина колясочку!
- Слушаю.
- Я говорю тихо.
- Бобик! Шалун Бобик!
- Ладно, пересмотрю и, что нужно,
подпишу. Завтра заходи.
- Наш сад как проходной двор.
- Бобик, как зовут твою маму?
Милый, милый!
А это кто?
Это тетя Оля.
Скажи тете: здравствуй, Оля!
Няня, дай этим музыкантам что-нибудь!
Уходите с Богом, сердечные.
Горький народ.
От сытости не заиграешь.
Здравствуй, Ариша!
И-и, деточка, вот живу! Вот живу!
В гимназии на казенной квартире
вместе с Олюшкой.
Определил Господь на старости лет.
Отродясь я, грешница, так не жила.
И мне цельная комнатка.
И кроватка.
Всё казенное. Проснусь ночью...
и - о Господи, матерь Божия,
счастливей меня человека нету!
Сейчас уходим, Ольга Сергеевна. Мне пора.
Я желаю вам всего, всего…
Где Мария Сергеевна?
Она где-то в саду… Я пойду поищу ее.
Будьте добры. Я тороплюсь.
Пойду и я поищу. Машенька.
Всё имеет свой конец.
Вот и мы расстаемся.
Город давал нам что-то вроде завтрака,
пили шампанское,
городской голова говорил речь.
Я ел и слушал,
а душой был здесь, у вас.
Привык я к вам.
Увидимся ли мы еще когда-нибудь?
Должно быть, нет.
Всё делается не по-нашему.
Я не хотела быть начальницей,
и все-таки сделалась ею.
В Москве, значит, не быть.
Спасибо вам за всё.
Простите мне, если что не так.
Много, очень уж много я говорил -
и за это простите, не поминайте лихом.
Что ж это Маша не идет?
Что же еще вам сказать на прощание?
О чем пофилософствовать?
Жизнь тяжела.
Прежде человечество
было занято войнами,
заполняя всё свое существование
походами, набегами, победами,
теперь же всё это отжило,
оставив после себя громадное пустое
место, которое пока нечем заполнить.
Человечество страстно
ищет и, конечно, найдет.
Ах, только бы поскорее!
Если бы, знаете, к трудолюбию прибавить
образование, а к образованию трудолюбие.
Мне, однако, пора…
Вот она идет.
- Я пришел проститься.
- Прощай.
Будет, будет…
Пиши мне.
Не забывай!
Пусти меня… пора…
Ольга Сергеевна, возьмите ее,
мне уже пора.
Будет, Маша! Перестань, милая.
Ничего, пусть поплачет, пусть…
Хорошая моя Маша, добрая моя Маша… Ты
моя жена, и я счастлив, что бы там ни было.
Я не жалуюсь, не делаю
тебе ни одного упрека.
Вот и Оля свидетельница…
Начнем жить опять по-старому.
И я тебе ни одного слова, ни намека…
У лукоморья дуб зеленый,
златая цепь па дубе том…
Златая цепь на дубе том…
Я с ума схожу!
- У лукоморья… дуб зеленый…
- Успокойся… Дай ей воды.
- Тише, милая.
- Я больше не плачу!
Она уже не плачет… она добрая…
У лукоморья дуб зеленый,
златая цепь на дубе том.
Кот зеленый...
Я путаю.
Неудачная жизнь…
Ничего мне теперь не нужно.
Я сейчас успокоюсь.
Всё равно… Что значит у лукоморья?
Почему это слово у меня в голове?
- Путаются мысли.
- Успокойся.
Успокойся, Маша. Ну, вот умница.
Пойдем в комнату.
Не пойду я туда.
Я в дом уже не хожу, и не пойду.
Давайте посидим вместе.
Хоть помолчим.
Ведь завтра я уезжаю.
Вчера в третьем классе у одного
мальчугана я отнял вот усы и бороду.
Похож на учителя немецкого языка.
Смешные эти мальчишки.
- В самом деле похож на вашего немца.
- Да.
Будет, Маша!
Что? С Софочкой посидит Протопопов.
А Бобика пусть покатает Андрей Сергеич.
Столько хлопот с детьми.
Ирина, ты завтра уезжаешь?
Такая жалость.
Останься еще хоть недельку.
Ну вас совсем, испугали!
Я к тебе привыкла, и расстаться с тобой,
ты думаешь, мне будет легко?
В твою комнату я велю
переселить Андрея с его скрипкой.
Пусть там пилит!
А в его комнату мы поместим Софочку.
Дивный, чудный ребенок!
Сегодня она посмотрела на меня такими
глазками и потом говорит: "мама"!
Прекрасный ребенок, это верно.
Значит, завтра я уже одна тут.
Велю прежде всего
срубить эту еловую аллею,
потом вот этот клен.
По вечерам он такой некрасивый.
Милая, совсем не к лицу тебе этот пояс.
Это безвкусица.
Надо что-нибудь светленькое.
И тут везде я велю понасажать
цветочков, цветочков, и будет запах.
Зачем здесь на скамье валяется вилка?
Зачем здесь на скамье валяется вилка,
я спрашиваю? Молчать!
Разошлась!
Уходят.
Уходят наши.
Счастливый им путь!
- Надо домой. Где моя шляпа и тальма?
- Я в дом отнес. Принесу сейчас.
Да, теперь можно по домам. Пора.
Ольга Сергеевна!
Что?
- Что?
- Ничего.
Не знаю, как сказать вам.
- Барон застрелен.
- Не может быть!
Такая история.
Утомился я, замучился.
Больше не хочу говорить.
- Впрочем, всё равно!
- Что случилось?
Ужасный сегодня день.
Я не знаю, как тебе сказать, моя дорогая.
Что?
Говорите скорей: что?
Сейчас на дуэли убит барон.
Утомился.
Пусть поплачут.
Не всё ли равно!
Та-ра-ра-бумбия… сижу на тумбе я.
О, как играет музыка!
Они уходят от нас.
Один ушел совсем, совсем, навсегда.
Мы останемся одни,
чтобы начать нашу жизнь снова.
Надо жить.
Надо жить!
Придет время, все узнают, зачем всё это.
Для чего эти страдания.
Никаких не будет тайн.
А пока надо жить.
Надо работать.
Только работать!
Завтра я поеду одна, буду учить в школе.
И всю свою жизнь отдам тем,
кому она, быть может, нужна.
Теперь осень.
Скоро придет зима.
Засыплет снегом.
А я буду работать.
Музыка играет так весело, бодро,
и хочется жить!
О, Боже мой! Пройдет время,
и мы уйдем навеки, нас забудут,
забудут наши лица, голоса
и сколько нас было.
Но страдания наши перейдут в радость
для тех, кто будет жить после нас.
Счастье и мир настанут на земле.
И помянут нас добрым словом.
О, милые сестры,
жизнь наша еще не кончена.
Будем жить!
Музыка играет так весело, так радостно,
и, кажется, еще немного, и мы узнаем,
зачем мы живем, зачем страдаем.
Если бы знать.
Если бы знать.
Тара-ра-бумбия...
Сижу на тумбе я…
Какая разница!
Всё равно!
Если бы знать.
Если бы знать.