Эти разные, разные, разные лица... (1971 год). Фразы и цитаты из фильма

«Эти разные, разные, разные лица…» — советский художественный телефильм 1971 года производства творческого объединения «Экран» по рассказам А. П. Чехова. Все роли в фильме исполняет Игорь Ильинский, он же выступил одним из режиссёров.

Все фразы и цитаты

-Да вы просто смеётесь надо мной, милостисдарь!
-А чего уж тут разбирать-то?
Где лошадиный хвост, там перёд,
а где сидит ваша милость, там зад.
Но-о-о, проклятая!
-Пахнет как обыкновенно.
Ямщики при лошадях дрыхнут, а господа не пахнут.
-Не страшный ли сон, сей гроб,
эти заплаканные лица, стоны, вопли.
-Может, я этим пальцем неделю не пошевельну, ваше благородие.
Если из-за каждой твари терпеть - лучше не жить на свете.
Вот как.
-Хочешь, я убью его как собаку?
Я из него бифштекс сделаю.
Я его размозжу.
ЭТИ РАЗНЫЕ, РАЗНЫЕ, РАЗНЫЕ ЛИЦА...
СМЕРТЬ ЧИНОВНИКА
В один прекрасный вечер
не менее прекрасный экзекутор,
Иван Дмитрич Червяков,
сидел во втором ряду кресел
и глядел в бинокль на «Корневильские колокола».
Он глядел и чувствовал себя на верху блаженства.
Но вдруг...
В рассказах часто встречается это «но вдруг».
Авторы правы: жизнь так полна неожиданностей.
Но вдруг...
-Апчхи!
-Чихнул, как видите.
Чихать никому и нигде не возбраняется.
Чихают и мужики, и полицеймейстеры,
и иногда даже и тайные советники. Все чихают.
Червяков нисколько не сконфузился, утёрся платочком
и, как вежливый человек, поглядел вокруг себя:
не обеспокоил ли он кого-нибудь своим чиханьем?
Но тут уж ему пришлось сконфузиться.
Он увидел, что старичок, сидевший впереди него,
в первом ряду кресел,
старательно вытирал свою лысину и шею перчаткой
и бормотал что-то.
В старичке Червяков узнал статского генерала Бризжалова,
служащего по ведомству путей сообщения.
«Я его обрызгал! Не мой начальник, чужой,
но все-таки неловко.
Извиниться надо».
-Извините, ваше — ство, я вас обрызгал...
я нечаянно...
-Ничего, ничего...
-Ради бога, извините. Я ведь не желал.
-Ах, сидите, пожалуйста. Дайте слушать.
Червяков сконфузился,
глупо улыбнулся и начал глядеть на сцену.
Глядел он,
но уж блаженства больше не чувствовал.
Его начало помучивать беспокойство.
В антракте он подошёл к Бризжалову,
походил возле него и, поборовши робость, пробормотал:
-Я вас обрызгал, ваше - ство...
Простите... Я не то чтобы...
-Ах, полноте. Я уже забыл, а вы всё о том же.
Забыл, а у самого ехидство в глазах.
И говорить не хочет.
Надо бы ему объяснить, что я вовсе не желал...
что это закон природы,
а то подумает, что я плюнуть хотел.
Теперь не подумает, так после подумает.
Придя домой, Червяков рассказал жене о своем невежестве.
Жена, как показалось ему, слишком легкомысленно
отнеслась к происшедшему;
сначала она только испугалась,
а потом, когда узнала, что Бризжалов «чужой», успокоилась.
-А все-таки ты сходи, извинись.
Подумает, что ты себя в публике держать не умеешь.
-То-то вот и есть.
Я извинялся, да он как-то странно...
Слова путного не сказал.
Да и некогда было разговаривать.
На другой день Червяков надел новый вицмундир,
постригся и пошёл к Бризжалову объяснить.
Войдя в приемную,
он увидел там много просителей,
а между просителями и самого генерала,
который уже начал приём прошений.
Опросив несколько просителей,
генерал поднял глаза и на Червякова.
-Вчера в «Аркадии», если припомните, ваше - ство,
я чихнул-с и... нечаянно обрызгал... Извините.
-Какие пустяки. Бог знает что!
Вам что угодно?
Говорить не хочет. Сердится, значит.
Нет, этого нельзя так оставить. Я ему объясню.
Когда генерал кончил беседу с последним просителем
и направился во внутренние апартаменты,
Червяков шагнул за ним и забормотал:
-Ваше - ство!
Я потому осмеливаюсь беспокоить ваше - ство,
то именно из чувства, могу сказать, раскаяния.
Не нарочно, сами изволите знать.
-Вы просто смеётесь надо мной, милостисдарь!
Генерал, а не может понять.
Когда так, не стану же я больше извиняться
перед этим фанфароном!
Чёрт с ним!
Напишу ему письмо, а ходить не стану.
Ей-богу, не стану!
Письма генералу он не написал.
Думал, думал, и никак не выдумал этого письма.
Пришлось на другой день идти самому объяснять.
-Я вчера приходил беспокоить ваше - ство
не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать.
Я извинялся за то, что, чихая, брызнул.
А смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться?
Ежели мы будем смеяться,
так никакого тогда, значит, и уважения к персонам не будет.
-Пошёл вон!
-Что-с?
-Пошёл вон!!!
В животе у Червякова что-то оторвалось.
Ничего не видя,
ничего не слыша,
он попятился к двери,
вышел на улицу и поплёлся.
Придя машинально домой,
не снимая мундира, он лёг на диван
и помер.
ПЕРЕСОЛИЛ
Землемер Глеб Гаврилович Смирнов
приехал на станцию «Гнилушки».
До усадьбы, куда он был вызван для межевания,
оставалось ещё проехать на лошадях вёрст 30-40.
-Скажите, пожалуйста, где мне найти здесь почтовых лошадей?
-Которых? Почтовых?
Тут за 100 вёрст путевой собаки не сыщешь,
а не то что почтовых.
Вам куда ехать?
-В Девкино, имение генерала Хохотова.
-А!
Пройдите за станцию, там стоят мужики,
иногда возят пассажиров.
Землемер вздохнул и поплёлся за станцию.
Там, после долгих поисков, разговоров, колебаний,
он нашёл здоровеннейшего мужика,
угрюмого, рябого,
одетого в рваную сермягу и лапти.
-Что у тебя за телега? Чёрт его знает.
Не разберёшь, где у неё перёд, где зад.
-А чего уж тут разбирать-то?
Где лошадиный хвост, там перёд,
а где сидит ваша милость, там зад.
Лошадёнка была молодая, но тощая,
с растопыренными ногами и покусанными ушами.
Когда возница приподнялся и стегнул ее верёвочным кнутом,
то она только замотала головой,
когда же он выругался и стегнул её вторично,
телега заскрипела, завизжала и задрожала, как в лихорадке.
После третьего удара телега покачнулась,
после четвёртого, наконец, двинулась с места.
-Однако.
Этак мы с тобой всю дорогу поедем, а?
Спросил землемер, удивляясь способности русских возниц
соединять тихую, черепашью езду с душу выворачивающей тряской.
-Ничего, доедем.
Лошадёнка молодая, шустрая.
Разбежится, так потом и не остановишь.
Но-о-о, проклятая!
Но-о-о!
Когда телега выехала со станции, были сумерки.
Направо от землемера темнела замёрзшая равнина,
без конца и краю.
Налево от дороги в темнеющем воздухе высились какие-то бугры,
не то прошлогодние стоги, не то деревня.
Было тихо, но холодно и морозно.
Какая, однако, здесь глушь!
Ни кола ни двора.
Не ровен час - нападут и ограбят,
никто и не узнает, хоть из пушек пали.
Да и возница ненадёжный. Ишь, какая спинища.
Этакое дитя природы пальцем тронет, так из тебя душа вон.
И морда у него зверская, подозрительная.
Ой, какая морда.
-Голубчик, как тебя зовут?
-Меня-то? Клим.
Но-о-о!
-А, Клим. Так, так.
-Ну, как у вас тут?
Не шалят?
-Ничего, бог миловал. Кому ж шалить?
Но-о-о!
-Да. Это хорошо, что не шалят.
А то, знаешь, я на всякий случай взял три револьвера.
А с револьверами шутки плохи.
С 10 разбойниками можно справиться.
Между тем, быстро стемнело.
Телега вдруг завизжала, задрожала
и, как бы нехотя, повернула налево.
Куда это он меня повёз?
Ехал всё прямо и вдруг налево.
Чего доброго, завезёт, подлец, в какую-нибудь трущобу и...
А что, бывают такие случаи.
-Так ты говоришь, что тут не опасно?
Это хорошо.
А то, знаешь, я люблю с разбойниками драться.
На вид-то я худой, болезненный,
а силы у меня, словно у быка.
Вот на меня напало раз три разбойника.
Я одного так трахнул, что... что...
а два другие из-за меня в Сибирь
прямо на каторгу, ей-богу.
И откуда у меня силы берутся, не понимаю.
Возьмешь такого здоровилу, вроде тебя,
одной рукой возьмёшь
и сковырнёшь, к чёртовой матери.
Да, брат.
Не дай бог разбойнику со мной связаться.
Без рук, без ног останется, что не говори,
а ещё по суду ответит.
Мне все судьи и исправники знакомы.
Я вот еду, а начальству известно, что я еду.
Так и следит, чтоб мне кто-нибудь худа не сделал.
Вот тут по дороге за каждым кустиком урядники
да сотские понатыканы.
За каждой ёлочкой.
А, Пётр Николаевич! Здорово, дорогой!
Постой, Клим.
Куда ты въехал?
Куда ты меня везёшь?
-Нешто не видите? Лес!
Действительно, лес.
А я-то испугался.
Отчего это он стал так часто на меня оглядываться?
Наверное, замышляет что-нибудь.
Раньше ехал еле-еле, нога за ногу, а теперь ишь как мчится.
-Клим, попридержи лошадь.
Попридержи!
Прошу.
Послушай, Клим,
ты зачем так гонишь лошадь?
-Я не гоню. Сама разбежалась.
Как разбежится, так никаким средствием не остановишь.
Тпру!
И сама она не рада, что у ней ноги такие. Тпру!
-Врёшь! Вижу, что врёшь!
Попридержи лошадь!
-А зачем?
-А затем... затем, что со станции за мной выехали
семь-восемь товарищей. Понимаешь?
Надо, чтоб они нас догнали в этом лесу.
Народ здоровый, коренастый, у каждого по пистолету.
Ты чего на меня оглядываешься?
Во мне ничего интересного нет, разве вот револьверы.
Показать тебе револьверы, а?
Изволь, изволь...
И тут случилось то,
чего не ожидал землемер при всей своей трусости.
-А-а-а!
Караул!
Бери, окаянный, и лошадь и телегу, только не
губи ты моей души!
Караул!
-Испугался, убежал.
Что же мне теперь делать?
Одному ехать нельзя.
Во-первых, дороги не знаю, а потом могут подумать, что я действительно у него лошадь украл.
Что теперь делать?
Клим! Клим!
Голубчик, где ты?!
Клим!
От мысли, что ему всю ночь придётся просидеть
в тёмном лесу на холоде
и слышать только вой волков, эхо да фырканье тощей кобылки,
землемера стало коробить вдоль спины,
словно холодным терпугом.
-Клим!
Климушка!
-Часа два прокричал землемер,
и только после того, как он охрип,
почти совершенно потерял голос,
и примирился с мыслью о ночёвке в лесу,
слабый ветерок донёс до него чей-то отдалённый стон.
-Клим,
голубчик,
поедем.
-Убьёшь.
-Да нет, я пошутил.
Накажи меня бог, пошутил.
Какие у меня револьверы.
Нету у меня.
От страха врал.
Поедем. Мёрзну.
Ну, чего, дура, испугался?
Я пошутил, а ты испугался.
Садись, садись.
Замёрз совершенно. Садись.
-Бог с тобой, барин.
Знал бы я, и за 100 целковых не поехал.
Чуть я не помер со страху.
Но-о-о!
Клим стегнул по лошадёнке.
Телега задрожала.
Клим стегнул ещё раз, телега покачнулась.
После четвертого удара она, наконец, тронулась с места.
Землемер поднял воротник и задумался.
Дорога и Клим ему уже не казались опасными.
ОРАТОР
-В одно прекрасное утро
хоронили коллежского асессора Кирилла Ивановича Вавилонова,
умершего от двух болезней, столь распространённых
в нашем отечестве:
от злой жены и алкоголизма.
Когда погребальная процессия двинулась от церкви к кладбищу,
один из сослуживцев покойного, некто Поплавский,
сел на извозчика и поскакал к своему приятелю
Григорию Петровичу Запойкину,
человеку молодому, но уже достаточно популярному.
Как известно, Запойкин обладает редким талантом
произносить экспромтом свадебные,
юбилейные и похоронные речи.
Он может говорить когда угодно: спросонок, натощак,
в мертвецки пьяном виде, в горячке.
Речь его течёт гладко и ровно,
как вода из водосточной трубы,
и обильно; жалких слов в его ораторском
словаре гораздо больше,
чем в любом трактире тараканов.
-Я, братец, к тебе!
Сию же минуту одевайся и едем.
Умер один из наших,
сейчас его на тот свет отправляем,
надо будет на кладбище сказать какую-нибудь чепуховину.
Умри кто-нибудь из маленьких,
мы не стали бы тебя беспокоить,
а то ведь секретарь.
Понимаешь, канцелярский столп, некоторым образом.
Неловко такую шишку без речи хоронить.
-А, секретарь!
Это пьяница, что ли?
-Да, пьяница. Блины будут, закуска, на извозчика получишь.
Поедем, душа!
Разведи там, на могиле, какую-нибудь
мантифолию поцицеронистей,
а уж какое спасибо получишь.
Запойкин охотно согласился.
Он взъерошил волосы,
напустил на лицо меланхолию
и вышел с Поплавским на улицу.
-Знаю я вашего секретаря.
Пройдоха и бестия, царство ему небесное, каких мало.
-Ну, Гриша, нехорошо ругать покойников.
-Оно конечно, аут мортуис aut mortuis нихиль бене,
а всё-таки он жулик.
Приятели догнали похоронную процессию и присоединились к ней.
Покойника несли медленно,
так что до кладбища они успели раза три забежать в трактир
и пропустить за упокой души по маленькой.
На кладбище была отслужена лития.
Тёща, жена и свояченица,
покорные обычаю, много плакали.
Когда гроб опускали в могилу,
жена даже крикнула: «Пустите меня к нему!»,
но в могилу за мужем не пошла,
вероятно, вспомнив о пенсии.
Дождавшись, когда всё утихло,
Запойкин выступил вперёд, и начал:
-Верить ли глазам и слуху?
Не страшный ли сон сей гроб,
эти заплаканные лица, стоны, вопли?
Увы,
это не сон, и зрение не обманывает нас!
Тот, который ещё так недавно
был столь юношески свежим и чистым,
бодрым.
который ещё так недавно,
на наших глазах, нёс свой мёд
в общий улей государственного благоустройства,
тот, который
этот самый
обратился теперь в прах,
в вещественный мираж.
Неумолимая смерть
наложила на него коснеющую руку в то время,
как он, несмотря на свой согбенный возраст,
был ещё полон сил
и лучезарных надежд.
Незаменимая потеря!
А кто заменит нам его?
Хороших чиновников у нас много,
но Прокофий Осипыч
был единственный.
Он был был бескорыстен, неподкупен.
Как презирал он тех, кто старался подкупить его,
кто соблазнительными благами жизни пытался
вовлечь его в измену
своему общественному долгу.
Преданный служебному долгу и добрым делам,
Прокофий Осипыч не знал радостей в жизни.
и даже отказал себе в счастии семейного бытия;
вам известно, что до последних дней своих
он был холост.
А кто вам, нам...
нам заменит его как товарища?
Как сейчас вижу
его бритое, умиленное лицо,
как сейчас слышу
его мягкий,
нежно-дружеский голос.
Будь здоров!
Мир праху твоему, покойный... Прокофий Осипыч!
Прохойся... Пропойся... Покойся,
честный, благородный труженик!
Запойкин продолжал,
а слушатели стали шушукаться.
Речь понравилась всем, выжала несколько слёз,
но многое показалось в ней странным.
Во-первых, непонятно было, почему оратор
называет покойного Прокофием Осиповичем,
в то время как того звали Кириллом Ивановичем.
Покойный всю жизнь воевал со своей законной женой,
стало быть никак не мог называться холостым;
в-третьих, у него была густая рыжая борода,
отродясь он не брился,
а потому непонятно, почему оратор называет его лицо бритым.
Слушатели недоумевали, переглядывались и пожимали плечами.
-Прокофий Осипыч!
Твоё лицо было некрасиво,
даже безобразно,
ты был угрюм и суров,
но все мы знали, что сквозь эту видимую оболочку
бьётся честное, истинно дружеское сердце!
Скоро слушатели стали замечать нечто странное
и в самом ораторе.
Он уставился в одну точку и разинул рот.
-Поплавский, послушай, он жив.
-Кто жив?
-Прокофий Осипыч! Вон он стоит у памятника.
-Он и не умирал. Умер Кирилл Иваныч.
-Ты же мне сам сказал, что секретарь помер.
-Так Кирилл Иваныч и был секретарь. Ты, чудак, перепутал.
Прокофий Осипыч у нас прежде был секретарь.
Его два года перевели в другое отделение.
-Чёрт вас разберёт!
-Что же остановился? Продолжай, неловко
Запойкин обернулся к могиле
и продолжал с прежним красноречием прерванную речь.
У памятника, действительно, стоял Прокофий Осипыч,
старый чиновник с бритой физиономией.
Он глядел на оратора и сердито хмурился.
-И как это тебя угораздило. Живого человека похоронил.
-Нехорошо, милостивый государь.
Ваша речь, может быть, годится для покойника,
но в отношении живого она - одна насмешка.
Помилуйте, что вы говорили?
Бескорыстен, неподкупен, взяток не берёт!
Про живого человека это можно сказать только в насмешку.
И никто, сударь, не просил вас распространяться про моё лицо.
Некрасив, безобразен, так тому и быть,
но зачем мою физиономию на вид выставлять?
Обидно-с!
НОЧЬ ПЕРЕД СУДОМ
-Быть, барин, беде, -
сказал мне ямщик
и указал кнутом на перебегавшего нам дорогу зайца.
Но я и без зайца знал, что будущее моё отчаянное.
Ехал я в Симбирский окружной суд,
где должен был сесть на скамью подсудимых
за двоеженство,
за подделку бабушкиного наследства на
сумму не свыше 300 рублей
и за покушение на убийство бильярдного маркёра.
Погода была ужасная.
И когда я к ночи подъехал к почтовой станции,
то имел вид человека, которого облепили снегом,
облили водой и сильно высекли, –
до того я озяб, продрог и обалдел от всей
этой дорожной тряски.
На станции встретил меня станционный смотритель,
взлохмаченный человек
в кальсонах с синими полосками,
лысый,
заспанный
и с усами, которые, казалось, росли у него из ноздрей
и мешали ему нюхать.
А понюхать, признаться, было что.
Когда смотритель, бормоча, сопя и почёсывая за воротником,
отворил дверь в станционные «покои»
и молча указал мне локтем на место моего успокоения,
меня обдало густым запахом кислятины,
сургуча и раздавленного клопа -
я едва не задохнулся.
-Ну и вонь же у вас, синьор!
-Пахнет, как обыкновенно.
Ямщики при лошадях дрыхнут,
а господа не пахнут.
Я услал смотрителя и стал обозревать свое временное жилище.
Диван, на котором мне предстояло возлечь,
был холоден, как лёд.
Кроме дивана, ещё стояла чугунная печка,
угол отгораживала ширма,
и за ширмой кто-то тихо спал.
Осмотревшись, я стал раздеваться.
Снявши сюртук, брюки, жилетку и сапоги,
и бесконечно потягиваясь, улыбаясь,
я запрыгал вокруг чугунной печки, высоко
поднимая свои босые ноги.
Эти прыжки меня ещё больше согрели.
Теперь оставалось только растянуться на диване и уснуть,
но вот тут случился со мной маленький казус.
Мой взгляд нечаянно упал на ширму,
и вы представьте мой ужас.
Из-за ширмы глядела на меня
женская головка.
Брови её двигались, на щеках играли хорошенькие ямочки -
стало быть, она смеялась.
Я сконфузился.
Вот так оказия.
Стало быть, она видела, как я тут прыгал.
Нехорошо.
Ой, нехорошо.
Но вот припоминая черты хорошенького личика,
я невольно размечтался.
Картины одна другой соблазнительнее и краше
затеснились в моём воображении.
И вдруг запахло раздавленным клопом.
-Это чёрт знает что такое!
А-а-а!
Проклятые клопы, вероятно, хотят съесть меня!
Ой!
Ой! Это ужасно!
-Сударыня, -
сказал я наиболее сладким голосом.
-Сударыня!
Насколько я понял ваше последнее восклицание,
вас кусают клопы.
У меня же есть персидский порошок.
Если вам угодно, я готов хоть сейчас, так сказать...
-Ах, пожалуйста!
-В таком случае я сейчас...
Надену только шубу и сейчас же к вам.
-Нет, нет… Вы, пожалуйста, через ширму подайте,
вы сюда не ходите.
-Я и сам знаю, что через ширму.
Не башибузук какой-нибудь…
А собственно и за ширму… Что тут особенного?
Тем более, что я, знаете ли, доктор.
Это я наврал.
-А доктора, частные пристава и дамские парикмахеры
имеют право вторгаться в частную жизнь.
-Да, да. А вы правду говорите, что вы доктор?
-Честное слово. Позволите я вам принесу.
-Ну, если вы доктор, то пожалуйста.
Только зачем вам беспокоиться? Я могу мужа к вам прислать.
Федя! Проснись же, тюлень.
Доктор так любезен, он предлагает нам персидского порошку.
Ну, пойди принеси его.
Присутствие за ширмой «Феди» было для
меня ошеломляющею новостью.
Меня словно обухом по голове ударило.
Душу мою наполнило чувство, которое, вероятно,
испытывает ружейный курок, когда делает осечку:
совестно, досадно
и жалко.
На душе у меня стало так скверно
и таким мерзавцем показался мне этот Федя,
когда вышел из-за ширмы,
что я едва не закричал караул.
-Вы очень любезны, доктор.
Мерси.
Вас также застала пурга?
-Да.
-Так-с...
Зиночка, по твоему носику клопик бежит.
Позволь мне снять его.
-Можешь.
Не поймал!
Статский советник, все тебя боятся,
а с клопом справиться не можешь!
-Зиночка, при постороннем человеке…
Вечно ты… Ей-богу…
-Свиньи, спать не дают!
Но супруги скоро утихли.
Я старался уснуть,
но прошло полчаса, час...
Я не спал.
В конце концов и соседи мои заворочались
и стали шёпотом браниться.
-Удивительно, как их много, этих клопов.
Даже персидский порошок не помогает.
Доктор!
Зиночка просит узнать у вас:
отчего это клопы так мерзко пахнут?
Мы разговорились.
Поговорили о клопах, погоде, русской зиме,
о медицине, в которой я так же мало смыслю,
как в астрономии;
поговорили об Эдисоне…
-Ты, Зиночка, не стесняйся. Ведь он доктор.
Ты не церемонься, спроси. Бояться нечего.
Шервецов не помог, а этот, может быть, и поможет.
-Спроси сам.
-Доктор!
Доктор, вы не скажите, отчего это у моей жены
в груди теснение бывает?
Теснит, точно, знаете ли, запеклось что-то.
Вы не знаете, нет?
-Видите ли, это длинный разговор,
так сразу нельзя сказать.
-Ну и что, что длинный? Время есть.
Всё равно не спим.
Осмотрите её, голубчик.
Понимаете, надо заметить, что лечит её Шервецов.
Человек он хороший, но кто его знает? Я ему не верю.
Вижу, вам не хочется, но будьте так добры,
посмотрите её.
А я тем временем пойду к смотрителю,
прикажу самовар поставить.
Федя зашаркал туфлями и вышел.
Я пошёл за ширму.
Зиночка сидела на широком диване,
окружённая множеством подушечек,
и поддерживала свой кружевной воротничок.
-Покажите язык.
Зиночка показала язык и засмеялась.
Язык был обыкновенный, красный.
Я стал щупать пульс.
-Так, так...
-Гм!.. – промычал я.
И не нашёл пульса.
Не помню, какие еще вопросы я задавал,
помню только, что под конец моей диагностики
я был таким дураком и идиотом,
что мне было решительно не до вопросов.
Наконец, мы сидели в компании Зиночки и Феди за самоваром;
надо было сочинить рецепт,
и я его сочинил по всем правилам врачебной науки:
Ры, пы,
сик трансит ноль ноль один,
глория мунди ноль ноль два,
аква дистилате два ноль один.
Через два часа по столовой ложке.
Госпоже... Как вы?..
Съеловой.
Госпоже Съеловой.
Доктор Зайцев.
Утром, когда я, совсем уже готовый к отъезду,
прощался навеки с моими новыми знакомыми,
Федя держал меня за пуговицу
и, подавая десятирублёвку, убеждал:
-Нет, вы обязаны взять!
Я привык платить за всякий честный труд.
Вы учились, работали
Ваши знания достались вам потом и кровью.
Я понимаю это и прошу принять.
Нечего было делать,
пришлось взять десятирублёвку.
Так в общих чертах провел я ночь перед судом.
Не стану вам рассказывать о моих ощущениях,
когда открылась дверь суда
и судебный пристав указал мне на скамью подсудимых.
Скажу только, что я побледнел и сконфузился,
когда, оглянувшись назад, увидел тысячи
смотрящих на меня глаз.
Но я не могу описать,
а вы представить моего ужаса,
когда я, повернувшись к окну,
увидел на прокурорском месте -
кого бы вы думали? -
Федю!
Он сидел и что-то писал.
Глядя на него, я вспомнил Зиночку,
клопов, мою диагностику,
и уж не мороз, а целый Ледовитый океан
пробежал по моей спине.
Покончив с писанием, он поднял на меня глаза.
Сначала он не узнал меня...
- Ну, быть бане! - подумал я.
Однако, пора кончать.
Пишу это в здании суда во время обеденного перерыва.
Сейчас будет речь прокурора.
Ой, что-то будет.
ДОЧЬ АЛЬБИОНА
К дому помещика Грябова подъехала прекрасная коляска
с каучуковыми шинами, толстым кучером и бархатным сиденьем.
Из коляски выскочил уездный предводитель дворянства
Фёдор Андреич Отцов.
В передней встретил его сонный лакей.
-Господа дома?
-Никак нет-с, - ответил сонный лакей, -
Барыня с детьми в гости уехали-с,
а барин с мамзелью-гувернанткой рыбу ловят-с.
С самого утра.
Отцов постоял, подумал и пошёл искать Грябова.
Нашёл он его у реки в верстах в двух от дома.
Грябов, толстый человек,
сидел на песочке и удил.
Возле него стояла высокая англичанка
с выпуклыми рачьими глазами и большим птичьим носом.
Она тоже удила.
-Охота смертная, да участь горькая!
-А... это ты? Приехал?
-Как видишь.
А ты всё ещё своей ерундой занимаешься! Не отвык ещё?
-Кой чёрт... Весь день ловлю, с утра.
Плохо что-то сегодня ловится.
Ничего не поймал ни я, ни эта кикимора.
Сидим, сидим и хоть бы один чёрт!
Просто хоть караул кричи.
-Наплюй. Пойдем водку пить
-Постой... Может быть, что-нибудь поймаем.
Под вечер рыба лучше клюет.
Сижу, брат, здесь с самого утра.
И такая скучища, что и выразить не могу.
Дернул меня чёрт привыкнуть к этой ловле.
Сижу, как подлец какой-нибудь, как каторжный,
и на воду гляжу, как дурак какой-нибудь.
Вчера на покос надо было ехать - не поехал.
Здесь просидел вот с этой стерлядью...
с чертовкой с этой...
-Да ты с ума сошёл. Бранишься при даме... и её же...
-Да чёрт с ней.
Всё равно, ни бельмеса по-русски не понимает.
Ты её хоть хвали, хоть брани - ей всё равно.
На нос посмотри.
От одного носа в обморок упадёшь.
Сидим по целым дням вместе,
и хоть бы одно слово.
Стоит, как чучело, и бельмы на воду таращит.
Удивляюсь, брат, я немало.
Живет дурища в России 10 лет,
и хоть бы одно слово по-русски.
А наш какой-нибудь аристократишка поедет к ним
и живо по-ихнему брехать научится, а они... чёрт их знает!
-Ну, перестань... Неловко... Что напал на женщину?
-Она не женщина.
Она девица.
О женихах, небось, мечтает, чёртова кукла.
И пахнет от неё какою-то гнилью.
Возненавидел, брат, её.
Видеть равнодушно не могу.
Как взглянет на меня своими глазищами,
так меня и покоробит всего,
точно я локтем о перила ударился.
Ловит и священнодействует.
С презрением на всё смотрит.
Стоит, каналья, и сознаёт,
что она человек
стало быть, она царь природы.
А знаешь, как её звать?
Уилька Чарльзовна Тфайс.
Тьфу!.. и не выговоришь!
Видал? Нате, мол, вам!
Ах ты, кикимора!
Из-за детей только и держу этого тритона.
Не будь детей, я бы за 10 вёрст не пустил
её к своему имению.
Нос-то, как у ястреба.
Постой.
У меня, кажется, клюёт.
Ух ты! Зацепилась.
О камень, должно быть.
Экая жалость!
В воду лезть надо.
-Да ты брось!
-Нет, нельзя. Под вечер хорошо ловится.
Этакая комиссия.
Если бы ты знал, как не хочется раздеваться.
Англичанку турнуть надо.
При ней неловко раздеваться. Всё-таки дама.
Эээ... мисс...
Мисс Тфайс!
Же ву при...
Ну, как ей сказать?
Ну, как тебе сказать, чтобы ты поняла?
Послушайте... туда! Туда уходите!
Слышите? Ну что ты с ней будешь делать?
-Вай?!
-Чего? Не понимаете?
Ступай, тебе говорят, отсюда.
Мне раздеваться надо, чёртова кукла!
Туда, туда ступай!
И вот...
-Первый раз в жизни её голос слышу.
Нечего сказать, голосок.
Что мне с ней делать, а?
-Да плюнь! Пойдём водку пить!
-Ловиться должно. Вечер.
Ну что с ней прикажешь делать?
Вот комиссия.
Придётся при ней раздеваться.
-Послушай, Иван Кузьмич, это уж, друг мой,
глумление, издевательство.
-А её никто не просит не понимать.
Это наука им, иностранцам.
Остынуть надо.
Фу-у-у...
Скажи на милость, Фёдор Андреич,
отчего это у меня каждое лето сыпь на груди бывает?
-Да господи! Да полезай скорей в воду или
прикройся чем-нибудь! Скотина!
-И хоть бы сконфузилась, подлая.
Брр... холодная вода.
Смотри, как бровями двигает.
Выше толпы себя ставит.
И за людей нас не считает!
Это, брат, ей не Англия!
Мисс Тфайс хладнокровно переменила червячка
и закинула удочку.
Отцов отвернулся.
Грябов отцепил крючок,
окунулся ещё раз и, сопя, вылез на берег.
Через две минуты он сидел уже на песочке
и опять удил рыбу.
САПОГИ
-Фортепианный настройщик Муркин,
бритый человек
с жёлтым лицом, табачным носом и с ватой в ушах,
выбежал из своего номера в коридор и
закричал дребезжащим голосом.
-Семён! Коридорный!
И, глядя на его испуганное лицо,
можно было подумать, что на него свалилась штукатурка
или что он только что у себя в номере увидел привидение.
-Помилуй, Семён! Что же это такое?
Я человек болезненный, ревматический,
а ты заставляешь меня босиком ходить.
Отчего ты до сих пор не принёс сапог? Где они?
-Где же им быть, проклятым?
Вчера чистил. Кажись, тут поставил.
Вчерась, признаться, выпивши был.
Должно, в другой номер поставил.
Так и есть, Афанасий Егорыч, в другой номер.
Сапог-то много,
а чёрт их в пьяном виде разберёшь,
когда себя и не знаешь.
Должно, к барыне поставил, что рядом живёт,
к актрисе.
Изволь теперь из-за тебя к барыне идти, беспокоить.
Вот изволь из-за пустяка будить честную женщину.
-Кто там?
-Это я-с. Извините за беспокойство,
но я человек болезненный, ревматический.
Мне, сударыня, доктора велели ноги в тепле держать,
тем более, что мне нужно идти настраивать рояль
к генеральше Шевелицыной.
Не могу я к ней босиком идти.
-Да вам что нужно? Какой рояль?
-Не рояль, я в отношении сапог...
Невежда Семён почистил мои сапоги
и по ошибке поставил в ваш номер.
Будьте так достолюбезны,
выдайте мне мои сапоги.
Послышалось лёгкое шуршанье, прыжок с кровати,
после чего дверь слегка отворилась,
и пухлая женская ручка выбросила к ногам Муркина пару сапог.
Муркин поблагодарил и отправился к себе в номер.
-Странно. Как будто это не правый сапог.
Да тут два левых сапога! Оба левые.
Семён!
Семён!
Послушай, Семён, это не мои сапоги.
Мои сапоги с красными ушками, без латок,
а это какие-то порванные, без ушек.
-Это сапоги Павла Александрыча.
-Какого Павла Александрыча?
-Актёра,
который по вторникам сюда ходит.
Он, стало, вместо своих ваши надел.
Я к ней в номер обе пары поставил: его и ваши.
О, комиссия!
-Так поди и перемени.
-Поди и перемени… А где его взять-то?
Час времени, как ушёл.
Поди, ищи ветра в поле.
-А где же он живёт?
-Где живёт - неизвестно.
Приходит сюда по вторникам.
Придёт, переночует, и жди до другого вторника.
-Вот видишь, свинья ты этакая...
Что же мне теперь делать?
Мне к генеральше Шевелицыной идти нужно,
анафема ты этакая!
У меня ноги озябли!
-Афанасий Егорыч, переменить сапоги недолго.
Вы походите в них до вечера, а вечером в театр.
Актера Блистанова спросите.
Ежели до вечера не хотите, придётся до вторника ждать.
Он только по вторникам и ходит.
-Но почему же тут два левых сапога?
-По бедности.
Где актёру взять? Какие бог послал, такие и носит.
Я ему говорю: "Ну и сапоги у вас, Пал Александрыч.
Чистая срамота!"
А он и говорит: "Умолкни, говорит, и бледней!
В этих самых сапогах, говорит,
я графов и князей играл!"
Чудной народ!
Одно слово, артист.
Будь я губернатор или какой начальник,
забрал бы всех этих актёров
– и в острог.
Бесконечно крехтя и морщась,
Муркин натянул на свои ноги два левых сапога
и отправился к генеральше Шевелицыной.
Целый день ходил он по городу,
настраивал фортепиано,
и целый день ему казалось, что весь мир глядит на его ноги
и видит на них сапоги с латками и покривившимися каблуками.
Кроме нравственных мук, ему пришлось ещё
испытать и физические:
он натёр себе мозоль.
Вечером он был в театре.
Давали «Синюю Бороду».
Только благодаря протекции знакомого флейтиста,
его пустили за кулисы.
В мужской уборной Синяя Борода стоял с королем Бобешом
и показывал ему свой револьвер.
-Купи!
Сам купил в Курске по случаю за восемь,
тебе отдаю за шесть.
Замечательный бой!
-Что ты?! Осторожней. Заряжен ведь!
-Могу ли я видеть артиста Блистанова?
-Я самый! Что вам угодно?
-Извините за беспокойство.
Видите ли, я человек болезненный, ревматический…
Мне доктора велели ноги в тепле держать.
-А что, собственно говоря, что угодно?
-Одного-с...
Вы прошлой ночью изволили ночевать
в меблированных комнатах купца Бухтеева, в 64 номере.
-Ну, что врать-то!
В 64 номере моя жена живёт!
-Очень приятно.
Вот именно, они-то, ваша супруга,
мне и выдали ихние сапоги.
Когда они от них ушли, я, знаете, хватился сапог.
кричу, знаете ли, коридорного, а коридорный говорит:
"Я по ошибке ваши сапоги в соседний номер поставил".
Он, будучи в состоянии опьянения,
поставил в 64 номер мои сапоги и ваши.
А вы, уходя вот от ихней супруги,
надели мои.
-Да вы что, милостивый государь?
Сплетничать сюда пришли, что ли?
-Нисколько. Храни меня бог. Вы меня не поняли.
Я ведь насчёт чего? Насчёт сапог.
Вы ведь изволили ночевать в 64 номере?
-Когда?
-Прошедшей ночью-с.
-А вы меня там видели?
-Я не видел, не видел,
но ваши сапоги ихняя супруга выбросили.
Вместо моих-с.
-Так какое же вы имеете право, милостивый государь,
утверждать подобные вещи?
Не говорю уж о себе, но вы оскорбляете женщину,
да ещё в присутствии её мужа!
За кулисами поднялся невообразимый шум.
Король Бобеш вдруг побагровел
и изо всей силы ударил кулаком по столу так,
что в соседней уборной с двумя артистками сделалось дурно.
-И ты веришь этому негодяю? О-о-о!
Хочешь, я убью его, как собаку?
Хочешь я из него бифштекс сделаю?
Я его размозжу!
И все, гулявшие по городском саду,
рассказывают теперь, как перед четвертым актом
от здания летнего театра по главной аллее
промчался босой человек
с жёлтым лицом и с глазами, полными ужаса.
За ним гнался человек в костюме Синей Бороды
и с револьвером в руке.
Что было далее - никто не знает.
Известно только, что Муркин потом,
после знакомства с Блистановым,
две недели лежал больной
и к словам...
«Я человек болезненный, ревматический»
стал прибавлять ещё...
«Я человек раненый».
ХАМЕЛЕОН
Через базарную площадь
идёт полицейский надзиратель Очумелов
в новой шинели и с узелком в руке.
За ним шагает рыжий городовой с решетом,
доверху наполненным конфискованным крыжовником.
Кругом тишина.
На площади ни души.
Открытые двери лавок и кабаков
глядят на свет божий уныло, как голодные пасти;
около них нет даже нищих.
-Ты кусаться, окаянная?
Ребята, не пущай её!
Нынче не велено кусаться! Держи её!
Слышен собачий визг.
Очумелов глядит в сторону и видит:
из дровяного склада купца Пичугина,
прыгая на трёх ногах и оглядываясь, бежит собака.
За ней гонится человек в ситцевой рубахе и
расстёгнутой жилетке.
Он бежит за ней,
падая на землю, хватает её за задние лапы.
-Не пущать!
-Никак беспорядок, ваше благородие!
-Из лавок высовываются сонные физиономии,
и около дровяного склада, словно из земли выросши,
собирается толпа.
Очумелов делает полуоборот налево
и шагает к сборищу.
Около самых ворот склада, видит он,
стоит вышеписанный человек в расстегнутой жилетке
и, подняв вверх правую руку,
показывает толпе окровавленный палец.
На полупьяном лице его как бы написано:
"Ужо я сорву с тебя, шельма!"
В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина.
В центре толпы, растопырив передние лапы и дрожа всем телом,
сидит на земле сам виновник скандала -
белый щенок с острой мордой и жёлтым пятном на спине.
В слезящихся глазах его
выражение тоски и ужаса.
-По какому это случаю тут? Почему тут?
Это ты зачем палец? Кто кричал!
-Иду я, ваше благородие,
никого не трогаю.
Насчёт дров с Митрий Митричем, -
и вдруг эта подлая ни с того ни с сего меня за палец.
Вы меня извините, ваше благородие,
я человек, который работающий... Работа у меня мелкая.
Пущай мне заплатят, потому что я, может,
этим пальцем неделю не пошевельну.
Этого, ваше благородие, в законе нет,
чтоб от твари терпеть.
Ежели каждый будет кусаться,
то лучше и не жить на свете,
ваше благородие.
-Хорошо. Чья собака?
Я этого так не оставлю. Я вам покажу,
как собак распускать!
Пора обратить внимание на подобных господ,
не желающих подчиняться постановлениям!
Как оштрафую тебя, мерзавца,
так ты узнаешь у меня, что значит собака
и прочий бродячий скот!
Я ему покажу кузькину мать!
Елдырин, узнай, чья это собака, и составляй протокол.
А собаку истребить надо. Не медля!
Она наверное бешеная.
Чья собака, спрашиваю?
-Это, кажись, генерала Жигалова.
-Генерала Жигалова? Гм!..
Сними-ка, Елдырин, с меня пальто.
Ужас, как жарко! Должно быть, перед дождём.
Одного только я не могу понять:
как она могла тебя укусить?
Нешто она достанет до пальца?
Она маленькая, а ты вон какой здоровила!
Ты, небось, расковырял палец гвоздиком,
а потом и пришла в твою голову идея, чтоб соврать.
Ты ведь... известный народ! Знаю вас, чертей!
-Он, ваше благородие, цигаркой ей в харю для смеха,
а она - не будь дура, и тяпни.
Вздорный человек, ваше благородие!
-Врешь, кривой! Не видал, стало быть, зачем врать?
Их благородие умный человек, понимает,
кто врёт, а кто по совести, как перед богом.
А ежели вру, пущай мировой рассудит.
У него в законе сказано... Нынче все равны.
У меня у самого брат в жандармах,
ежели хотите знать.
-Не рассуждать!
-Нет, это не генеральская.
У генерала таких нет.
У него всё больше легавые.
-Ты это верно знаешь?
-Верно, ваше благородие.
-Я и сам знаю.
У генерала собаки дорогие, породистые, а эта -
чёрт знает что!
Ни шерсти, ни вида, подлость одна только.
-А может, и генеральская.
На морде у ней не написано.
Намедни во дворе у него такую видел.
-Вестимо, генеральская!
-Гм!
Надень-ка на меня, Елдырин, пальто.
Ветром подуло. Знобит.
Ты отведёшь её к генералу и спросишь там.
Скажешь, что я нашёл и прислал её.
И скажи, чтобы её не выпускали на улицу.
Она, может быть, дорогая,
а ежели каждая свинья будет в нос сигаркой тыкать,
долго ли испортить.
Собака - нежная тварь.
А ты, болван, опусти руку!
Нечего свой дурацкий палец выставлять!
Сам виноват!
-Повар ихний идёт, его спросим.
Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда.
Погляди-ка на собаку. Ваша?
-Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало.
-И спрашивать тут долго нечего. Она бродячая.
Нечего тут долго разговаривать.
Ежели сказал, что бродячая, стало быть, бродячая.
Истребить, вот и всё.
-Это не наша.
Это генералова брата, что намедни приехал.
Наш не охотник до борзых.
Вот братец ихний охоч.
-Разве братец ихний приехали?
Владимир Иваныч?
Господи, а я и не знал.
Погостить приехали?
-В гости.
-Ишь ты, господи. Соскучились по братце.
А я не знал.
Так это ихняя собачка?
Очень рад. Возьми её.
Собачка ничего себе. Шустрая такая.
Цап этого за палец. Да.
Ну, чего ты дрожишь?
Цуцык этакий.
Прохор зовёт собаку и идёт с ней от дровяного склада.
Толпа хохочет над Хрюкиным.
-Я ещё доберусь до тебя!
Грозит ему Очумелов
и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь
по базарной площади.
Предоставим Очумелову идти своей дорогой,
а мне разрешите проститься с вами
вместе со всеми персонажами этого фильма.
 

////////////////////////////