«Чайковский» — советский двухсерийный широкоформатный художественный
фильм, поставленный на Московской ордена Ленина киностудии «Мосфильм» в
1969 году режиссёром Игорем Таланкиным о русском композиторе Петре
Ильиче Чайковском. Премьера фильма состоялась 31 августа 1970 года.
Все фразы и цитаты
Мама!
Пьер! Что случилось?
Эта музыка,
она у меня здесь!
Успокойся, нет никакой музыки.
Петруша, успокойся, мама с тобой.
Часть первая
Четырнадцать, пятнадцать,
шестнадцать, семнадцать...
Ты чего с оттяжкой бьешь?
А ты не дергайся.
Грубый ты человек, Агафон.
И как тебя барин терпит?
Много говоришь.
Шестнадцать, семнадцать...
Постой! Слышишь, звонят.
- Не сбивай. Осьнадцать...
- Осьнадцать было.
Тогда восемнадцать.
Добрый вечер, господин профессор.
Добрый вечер.
А, ползет.
Ты что, заснул, что ли?
Ну да, с вами поспишь.
В карты на деньги надо играть.
Нет у нас денег... пока.
- Что?
- Ничего.
Недурно. Браво.
Ну, схимник, много наколдовал?
Есть немножко.
- Как мой концерт?
- Движется.
Молодец, работай.
Так жизнь и пройдет.
- А ты, конечно, из клуба?
- Как ты догадался?
Я смышленый.
Я мешать не буду.
Я на минуточку.
Мне еще Бетховена учить надо.
В хорошем настроении, я вижу.
Потом расскажу.
Покажи, что у тебя там дальше.
Николай Григорьевич,
я не смогу этого сделать потому...
Что с тобой, Коля?
Что с тобой?
Ты представляешь, что было в клубе?
У меня на руках три дамы и валет.
Я блефую.
А князь проигрывает.
Я опять блефую,
он опять проигрывает.
Прости, пожалуйста, я отвлек тебя.
Я слушаю.
Николай Григорьевич!
Я не стану для тебя играть.
Здесь нужны твои руки.
Пожалуйста.
Хорошо.
Так, да?
Не валяй дурака.
Красиво.
Каденция?
- Ерунда какая-то получается.
- Почему?
Неудобно.
Зачем расходящиеся октавы?
Удобнее играть в параллельных.
Так же удобнее!
О каком удобстве ты говоришь?
Ведь это музыка!
А ты подумал, кто твою
гениальную музыку будет исполнять?
- Ты сносно играл.
- Я? Спасибо.
Так то я, а другой
себе на этом пальцы сломает.
Петя, это надо исправить
на параллельные октавочки.
Я не хочу.
Ты не хочешь, чтобы я играл
твой Первый концерт?
Я не хочу его исправлять.
А в таком виде
я его играть не буду.
Воля ваша,
сыграет кто-нибудь другой.
Другой?
Этого никто никогда играть не будет.
Кто так пишет для пианистов?
Я пишу музыку для публики,
которой играешь и ты.
Почему я должен писать, как кто-то
когда-то уже удобно написал?
Хорошо ли, худо ли,
но пишу, как могу.
Как слышу я, Чайковский!
А кто такой Чайковский?
Ты что, Брамс, Лист?
Позвольте спросить, сударь,
а что вы написали?
Две оперы, которые
с треском провалились?
Десяток романсов?
В России романсы
только извозчики не пишут.
Что ж ты молчишь?
Но шутки в сторону,
я говорю серьезно.
Я забочусь о популярности
твоего концерта.
Мне славы не надо.
Что ты молчишь?
Ты не хочешь со мной
разговаривать, Петя?
Хорошо, но запомни, этого
никто никогда играть не будет.
Это я говорю тебе - Рубинштейн.
Нашел место, куда вазу
ставить, болван!
А вам куда ни поставь,
все одно свалите.
Вот как надо писать,
молодой человек!
Совсем не обязательно!
Можно и так!
Директор сахарного завода
граф Сцепио заявляет,
что при нынешнем
посеве свекловицы
снова ожидается убыток
в 200 000 рублей.
Мне надоел этот
сиятельный мошенник.
Двенадцатого в угол.
Сообщите, что я более
не нуждаюсь в его услугах.
Из канцелярии
Министерства финансов ответ
с отказом правительства купить
Любаво-Роменскую дорогу.
Удивляюсь глупости правительства.
Прибыл господин Пахульский.
Как ваше имя-отчество,
господин Пахульский?
- Владислав Альбертович.
- Моя дочь Юлия.
- Ваш багаж в экипаже?
- Мой багаж при мне.
Напомню вам условия.
Кроме игры в моем трио,
у вас будут некоторые обязанности.
Вы будете читать мне вслух,
играть со мной в крокет,
на бильярде,
сопровождать на прогулках.
Жалование - 1 00 рублей в месяц
на всем готовом.
Если мы сойдемся,
то поездки за границу,
что должно быть интересно для вас
как человека развитого.
Отправьте в банк
и велите заложить коляску.
Подходят вам эти условия?
Вы очень добры, мадам.
Как же вас отпустил консерваторский
деспот господин Рубинштейн?
Николай Григорьевич
приказал кланяться вам.
И только? Не поверю.
Он сказал: "Поступай как знаешь".
А потом добавил, что
не советует мне принимать место,
потому что очень скучно
делать то, чего не хочешь,
и не всегда иметь возможность
делать то, что хочешь.
Вы когда-нибудь видели службу,
на которой бы не приходилось
делать то, чего не хочешь?
Юля, взгляни, готова ли комната
для господина Пахульского.
Хорошо, мама.
Я послушаю вас вечером,
когда вернусь.
У кого вы учились?
По классу скрипки у Гржимали,
по композиции у Чайковского.
Вот из Чайковского вы и сыграете.
Мадам и мсье...
Я очень счастлива,
что я снова в Москве.
Я никогда не забуду
московскую публику.
Я хочу спеть для вас
романс господина Чайковского.
Карету госпожи фон Мекк!
Что же помешало им
соединить свои судьбы?
Наверное я не могу сказать,
но расстройство этого брака
приписывают Николаю Григорьевичу.
Он обладает таким влиянием
на господина Чайковского?
Вся музыкальная Москва
у него под пятой,
а с Петром Ильичом
они большие друзья.
Дезире постарела, подурнела.
Какой поразительный,
поразительный голос!
Голос - да!
Ну и таскался бы ты за этим голосом
по всем закоулкам Европы.
Хватит с нас господина Тургенева
с его мадам Виардо.
Мне потомки спасибо скажут,
что я сохранил для России
композитора Чайковского.
А пока ты мне скажи спасибо.
Кабы не я, быть бы тебе на месте
ее супруга - болвана Падиллы.
Скажи спасибо.
- Спасибо!
- Не за что.
Останови!
Ты что?
Поезжай в клуб один.
Постой, я тебя не пущу.
Оставь меня!
Я взрослый человек, черт побери!
Позволь мне самому
распоряжаться собой!
А теперь я хочу остаться один
со своими заботами.
Петя!
Алеша!
Не спи.
Пожалуйста, посиди со мной.
Страшно мне.
Все хорошо...
Можешь идти.
Господа!
Хорошо, Бог с ним, с Кюи!
Но смотрите, что пишет Ларош.
"В "Лебедином озере",
как и везде,
проявился обычный
недостаток господина Чайковского -
бедность творческой фантазии
и, как следствие этого,
однообразие тем и мелодий".
К черту Лароша!
Тоже мне, друг называется.
Да чего стоит одна эта тема...
- Здравствуйте, господин профессор.
- Здравствуйте.
Мне очень лестно,
что вы еще помните меня.
О, конечно...
Ну, что вы? Где вы?
Обстоятельства не позволили мне
закончить курсы,
и я вынужден был поступить
на службу к госпоже фон Мекк.
Ах, фон Мекк?
Не ей ли я делал фортепьянное
переложение из "Опричника"?
Совершенно верно.
Может быть, знаете вы,
почему она до сих пор...
А, чек. Очень кстати.
А то уж я, признаться, думал, что...
- Альберт...
- Владислав Альбертович.
Она что, из немцев, фон Мекк?
Это фамилия ее покойного мужа,
а она урожденная Фроловская.
А здесь нет никакой ошибки?
Здесь какая-то баснословная сумма.
Поэтому Надежда Филаретовна
и не отправила чек по почте,
а попросила меня
передать его вам лично.
Поверьте, это не прихоть
богатой меценатки,
а поступок человека,
искренне уважающего ваш труд.
Ваше имя в этом доме
произносится с уважением и любовью.
О вашей музыке говорят как о лучшем,
что было создано в России.
Всем доверием, которым
я пользуюсь у Надежды Филаретовны,
я полностью обязан
тому счастливому обстоятельству,
что когда-то был вашим учеником.
Она часто расспрашивает меня
о вашей жизни, привычках.
Ей интересно знать о вас все.
Зачем?
Надежда Филаретовна поручила мне
попросить у вас фотографию.
И если можно,
с дарственной надписью.
Мою?
"Милостивая государыня
Надежда Филаретовна!
Позвольте вас поблагодарить
за более чем роскошное
вознаграждение небольшого труда.
Для музыканта
среди неудач и препятствий
утешительно думать, что есть
небольшое меньшинство людей,
к которому принадлежите и вы,
так искренне и тепло
любящее наше искусство.
Искренне вам преданный
и уважающий Петр Чайковский".
Алеша, ты Пушкина
"Евгений Онегин" читал?
Ну как же, читали.
- Ну и про что это?
- Про любовь несчастную.
Расскажи мне.
У барина две дочки жили,
Татьяна и Оленька.
Все хохотала,
смешливая была очень.
Вот из-за нее он его и убил.
Кто? Кого?
Евгений Онегин этого...
Забыл фамилию.
А она возьми о отпиши ему письмо.
Кто она?
Татьяна. Влюбилась в него.
Так и так, люблю
и жить без вас не могу.
- А он?
- Да кто он-то?
Евгений Онегин.
Алеша!
Ты уснул там, что ли?
Почему уснул? Вспоминаю.
Странный он какой-то.
Все говорит: "Три карты".
А потом спился.
Нравится?
Особливо когда тихо.
Хорошо как-то,
жалостливо получается.
Потому как громко
Николай Григорьевич лучше играет.
А что именно тебе нравится,
какой кусочек?
Это... вот...
А ты напой его.
Как это...
Ты коварный искуситель...
Я очень рад, что тебе
нравится моя музыка.
С твоим слухом нужно быть
музыкальным критиком.
- Как прикажете.
- Пойдем обедать.
- А это что такое?
- Письмо вам.
- От фон Мекк?
- От Милюковой какой-то.
Мы ей что-нибудь должны?
Вроде нет.
Духами пахнет.
Ну, читай.
Прямо в дрожь ударило.
"Дорогой мой Петр Ильич!
Я знаю, что нехорошо девушке
первой писать мужчине,
но я не могу без вас жить
и поняла, что люблю вас,
как никого еще не любила..."
Прямо как Татьяна Онегину.
"Когда я училась в консерватории
игре на фортепьяне,
то всегда любовалась вами издали,
не смея подойтить".
Может, она кривая или горбатая?
"Я умираю с тоски и горю..."
Посмотреть ее надо.
"...желанием видеть вас,
сидеть и говорить с вами.
Жить без вас не могу, потому,
может, покончу с собой".
Господи Боже мой.
"Так дайте же мне посмотреть на вас
и поцеловать вас так,
чтобы и на том свете
помнить этот поцелуй".
Чепуха какая!
Зачем ты меня сюда привез?
Чего мы здесь ждем?
Мы только посмотрим ее, и все.
Чего же она не идет?
Сам удивляюсь, она ведь больше
двух часов после обеда не спит.
Матушка у нее,
домик в деревне,
землицы несколько и лесок,
они все мечтают продать.
- Поехали отсюда.
- Сейчас.
Так это ж не иначе как террористы!
Ищут, у кого бы им бомбу спрятать.
Вышла... идет.
- Куда? Сюда?
- Вон она.
Алеша, дай же взглянуть.
Погоди.
Она закрылась зонтиком,
и я не вижу ее лица.
Есть у нее лицо, и все есть.
Скажи кучеру, чтобы ехал за ней.
Стой!
Стой, тебе говорят! Куда?
Не двигаться!
Вы арестованы!
Стало быть, вы утверждаете,
что наняли карету
и прибыли
во Второй Коровий переулок, чтобы...
Как это вы давеча сказали?
С тем, чтобы посмотреть
на одну молодую особу,
предмет сердечной склонности
моего приятеля.
Одна особа, один приятель...
А потом... и губернатора нет?
Говорите правду!
- Хорошо, это я.
- Что "я"?
Приятель - это я.
Чей приятель? Фамилия?
Чайковский Петр Ильич.
Вы же говорили,
что это ваша фамилия.
Боже мой!...
Отправлю-ка я вас
в жандармское управление.
Там про вас все узнают.
Это я сам хотел посмотреть
на эту молодую особу.
Какую особу?
Для меня это крайне важно,
уверяю вас.
Допустим.
А то, что вы профессор
Московской консерватории,
это тоже правда?
Конечно.
Не сходится.
Почему не сходится?
Разрешите доложить.
Он действительно
господин профессор Чайковский.
А вы меня приняли
Бог весть за кого.
Извините, господин профессор,
но войдите в наше положение.
Время нынче беспокойное.
С виду-то и не угадаешь.
Ведь революционеры берутся
из господ и студентов.
Из благородного сословия.
А что, я действительно
похож на революционера?
"Посвящается моему лучшему другу.
Я знаю, Надежда Филаретовна,
что вы никогда не соглашались
на посвящение вам пьес.
Если вам неприятно, чтобы ваше
имя стояло на заглавии симфонии,
то я могу написать просто
"Посвящается моему лучшему другу".
Пусть вы и я одни будем знать,
кому посвящена симфония.
А еще хочу сообщить вам,
что я неожиданным для себя
образом женился.
Не могу сейчас точно сказать вам,
счастлив ли я,
но видит Бог, что я исполнен
относительно подруги моей жизни
самых лучших намерений".
Здравствуйте, Владислав Альбертович.
Как съездили?
Хорошо, и привез вам
потрясающую новость.
- Петр Ильич женился.
- Я знаю.
В Москве все были крайне потрясены.
Петр Ильич даже Рубинштейну
ничего не сказал.
На венчании присутствовал
только кто-то из его братьев.
Молодые уехали неизвестно куда.
Жаль, я хотела бы
поздравить Петра Ильича.
А что из себя представляет
его жена?
Известно лишь, что она
занималась в консерватории.
Профессор Лангер
с трудом припомнил ее
и сказал, пардон, что она дура.
И вы охотно этому поверили?
Почему вы решили, что Лангер
проницательнее, чем Петр Ильич?
Да неужели Петр Ильич с его
деликатной способностью чувств
не в состоянии отличить
существо тонкое и одухотворенное?
Вы меня очень удивили.
Простите меня,
но я только пересказал...
Никогда не пересказывайте
мне сплетен.
Ум для женщины не самое главное.
Если она действительно
любит Петра Ильича,
если ему с ней будет хорошо,
мы все должны этому
только радоваться.
Петя!
Стоп!
О Господи...
Разве так обнимают любимую женщину?
Это же торжество вашей любви,
счастливый конец.
Что вы делаете?
Давайте еще раз.
Приготовились.
Что такое?
Петя?
Где ты пропадал?
- Здравствуй, Коля.
- Здравствуй.
Извини, пожалуйста.
Это ложь!
Пушкин прав,
счастливого конца быть не может.
Не может быть...
Петр Ильич! Пойдемте домой.
Антонина Ивановна
будет беспокоиться.
Никогда не произноси при мне
этого имени!
Никогда!
Это в вас вино играет.
Господи, и зачем вы пьете?
Вот так!
Петр Ильич! Пойдемте домой.
Не ходи за мной!
А не то побью!
Вот так.
Господа! Молодые!
Наконец-то.
Знакомьтесь, моя супруга.
Петр Петрович.
Здравствуйте.
Знакомьтесь, Ларош.
Как вы себя чувствуете?
Кашкин.
Ну, дорогой!
Мы все приехали сюда,
Девицы, дамы, господа,
Посмотреть, как хороша она.
Какой чудесный этот миг,
Ты, Петя, муж, а не жених.
Покажи нам бель Антонина.
Ви роза, ви роза,
Ви роза, бель Антонина...
Петя! Что с вами?
Боюсь за свой желудок.
Можно вам еще один расстегайчик?
Вы любите мучное?
Антонина Ивановна
любит мучное.
А почему вы бросили
музыкальный класс?
Антонина Ивановна
не уверена в своих способностях.
А посредственностью
быть не захотела.
Разумно.
Да, да! Знаете, господа!..
Я хочу выпить за хозяев этого дома,
почтивших нас своим вниманием.
Спасибо, Петр Ильич!
Антонина Ивановна!
Как вам Антонина Ивановна?
Ну что же... мила...
Признаться, я не ожидал
от Петра Ильича такой прыти.
А зачем вы все Петечку
в газетах ругаете?
Петя, поздравляю!
Больше не буду.
Позвольте спросить, какая музыка
вам больше всего нравится?
Вся музыка!
Ну конечно, Петечкина больше,
но и другая тоже.
А из новинок мне больше всего
нравится "Тигренок".
Правда, чудесно?
Ну хватит, больно же.
Чему вы смеетесь?
Ну, Петечка же...
хотел наступить мне на ножку,
а попал вон им.
Господа! Прошу внимания.
Прошу внимания!
Предлагаю тост.
Мы все давно знаем, уважаем
и любим нашего Петра Ильича.
Но разве может сравниться
наше чувство с той любовью,
которую дарит Петру Ильичу
очаровательная Антонина Ивановна.
И да послужит эта любовь
новым вдохновением для творчества.
И пусть гармония двух сердец
родит новые гармонии в музыке,
музыке...
которая... которую...
Петр Ильич!
Иду, иду.
Кого еще черт несет среди ночи?
Не дают покою.
Батюшки! Да что же это?
Агафон! Николая Григорьевича!
Николай Григорьевич!
Господи!
Ой, как это нехорошо.
Бог-то осудит...
Ох, дурак,
не доглядел я Петра Ильича.
Петя! Что с тобой?
Я туда не пойду.
Агафон, коньяку!
Беги за доктором.
Петя...
Я же просила не беспокоить меня.
Виноват.
Господин Рубинштейн приехал.
Здравствуйте, Николай Григорьевич!
Что случилось?
Успокойтесь ради Бога,
ничего не случилось.
Я приехал, чтобы поговорить
с вами о Петре Ильиче.
Да, прошу вас.
Я вас слушаю.
Петр Ильич просил меня
похлопотать о разводе.
Я говорил с этой особой.
Сначала она заупрямилась,
потом запросила 1 0 000 рублей.
Но ни у Петра Ильича,
ни у нас, его друзей,
таких денег нет и не будет.
Поэтому я набрался дерзости...
И Петр Ильич избавится
от этого несчастья?
Разумеется.
Боже, как просто.
Что с вами?
Вы не представляете,
что значит для меня...
Петр Ильич...
вернее, его музыка.
Когда я слушаю ее,
мне хочется плакать,
хочется умереть
от невыразимой тоски.
Не хочется отрываться от нее,
потому что находишь в этой тоске
свои высшие способности,
которые обыденная жизнь
убивает ежедневно, ежечасно.
Вы, наверное, думаете сейчас -
дурит барыня,
сумасбродничает миллионерша.
Но что я видела,
Николай Григорьевич?
Я ведь родилась не в богатстве.
Было время, когда я кормила
семью на 20 копеек в день.
Меня выдали замуж в 1 6 лет.
Лучшие годы ушли на бонн,
нянек, кори, коклюши.
Приходилось заниматься
делами мужа,
потому что он был не силен
в них и слаб характером.
Но это сфера материальная.
Я всю жизнь тосковала по идеалу...
по настоящей духовной близости.
И теперь, когда я нашла ее...
я никому ее не уступлю.
Я все сделаю, чтобы
Петр Ильич был свободен,
счастлив и мог бы
спокойно работать.
Надежда Филаретовна,
вы удивительный человек!
Я преклоняюсь перед вами.
Здравствуйте, Николай Григорьевич!
Как успехи?
- Да так...
- Почему так?
Тут место трудное,
неудобно написано.
Расходящиеся октавы.
А ведь удобнее было бы
в параллельных.
Что с вами, Николай Григорьевич?
Ничего, еще не умираю.
Петр Ильич написал это не для
удобства нерадивых исполнителей.
Не обижайтесь.
Послушайте, как я буду играть
этот концерт в четверг в Париже.
Запомните, этот концерт будет
любимым произведением пианистов.
Это я вам говорю - Рубинштейн.
Приехать в Париж и умереть...
Нелепо.
Помянем? Вы при деньгах,
так угостите старого приятеля.
Тут есть неплохое кафе.
Я накрепко засел в Париже.
Так сказать, в плену
Больших бульваров...
Да, дико подумать!
Был громкий, большой,
бурный человек,
любил жизнь,
сорил деньгами, разрешал...
Разрешал женщинам
целовать руки,
шумел на весь свет, и вдруг пшик,
пустое место.
Ничего не остается от музыкантов.
Остается память, школа,
ученики-последователи,
все то новое,
что он привнес в музыку.
Утешаетесь, мой друг!
Последователи, школа, ученики...
Николай Григорьевич всех бы
отдал за один день жизни.
Да и я так же поступил
со своими статейками,
да и вы...
со своими сочинениями.
С написанными, возможно, да,
но с теми, что впереди, - нет.
Рассчитываете создать нечто,
что осилит смерть?
Ну я ж тебе говорю...
Иди.
Чего?
Это моя Манюня, она же Тереза.
Не бойся, она по-русски ни бум-бум.
За раба Божьего Николая.
Герман, что с вами сталось?
Зачем вам Париж, бульвары
и все это...
А чем вам не нравится моя Манюня?
Чем она принципиально
отличается от вашей фон Мекк?
Ой, простите...
у нее нет таких денег.
Сегодня не получится меня обидеть.
И вы могли бы отложить до завтра.
Я никогда не видел госпожу фон Мекк
и никогда ее не увижу.
Понимаю...
вы Данте, а она Беатриче.
С вашим-то умом...
Возвращайтесь в Россию, прошу вас.
Все хорошо.
Люблю этот город.
Живя в нем, я испытываю
постоянную тоску по России.
В виде отдыха я люблю
путешествовать за границей,
но жить могу только в России.
Вы счастливец, а вот русского
писателя Ивана Тургенева,
возможно, повезут в Россию,
как бедного Николая Григорьевича,
в заколоченном ящике
в багажном вагоне.
А как бы хотелось домой,
чтобы своими глазами увидеть
все, что там происходит.
Дома, Иван Сергеевич,
у нас неладно.
Убить государя-императора!
Что сталось с нашей молодежью?
Петр Ильич!
Я согласен, что это ужасно.
Но террористы действовали
из высоких гражданских побуждений.
Как можно совместить
чистоту и кровь?
Петр Ильич, а может быть,
мы стоим перед порогом,
через который нам с вами
трудно перешагнуть?
А новое поколение видит
за этим порогом нечто такое,
перед чем отступает
вся моя писательская фантазия.
Бог подаст. Иди!
Ты чего размахался?
Я тебе так двину, своих не узнаешь.
Ты на себя посмотри! Рыло!
Кто теперь заменит Николая
Григорьевича в консерватории?
Осиротела вся
музыкальная Москва.
А если бы вам предложили
взять на себя эту заботу?
Бог с вами, не мое это дело.
Теперь это прямой ваш долг.
Покойный тоже часто
упрекал меня
в отсутствии чувства
общественного долга.
Но у меня нет характера
говорить с людьми.
Настаивать, убеждать, требовать.
Не могу я.
Сейчас у меня премьера
"Орлеанской девы" в Петербурге,
а я нарочно остался здесь,
чтобы избежать суматохи.
А как вы считаете,
удалась вам "Орлеанская дева"?
Из всего того, что я написал,
это самое лучшее.
Что же ты остановился?
Читай дальше.
Да чего читать?
Ругаются опять.
Вот и прекрасно, послушаем,
как они нас ругают.
Если вам угодны
эти глупости, извольте.
"Орлеанская дева" -
слабейшая опера Чайковского.
Неприятны мелкость
и незначительность музыкальных форм.
Темы поражают своим ничтожеством,
безвкусицей
и мещанской сентиментальностью".
Посмотрите, как интересно.
"Лицо, уличенное в краже мыла,
обязано немедленно и полностью
измылить его на себе".
- Отдай мое пенсне.
- Откуда я знаю, где ваше пенсне?
Попробую читать без очков.
Я вам не позволю.
- Как ты смеешь?
- А вот так!
Не нравится - выгоняйте со службы.
Одни дураки пишут, а другие...
Попробовали бы они сочинить музыку,
я бы про них написал...
Не принимайте это близко
к сердцу, милый Петр Ильич.
Что вам суд мелких,
злобных, завистливых людишек?
Вы прекрасно знаете,
что вы великий композитор
и ваша музыка будет жить долго.
Нет, Надежда Филаретовна.
Видно, песенка моя спета.
Писать, как раньше, я не могу,
а по-новому не умею.
Иногда кажется, что вот-вот
набредешь на тропинку,
которая приведет к новому,
а в результате опять тупик.
Это минутная слабость, дорогой мой.
Вы устали, вам надо отдохнуть.
Боже мой! Боже мой...
Как вы умеете
почувствовать мое состояние
и прийти на помощь в самую
сложную минуту моей жизни.
Мы же только по расстоянию
далеко друг от друга.
На самом деле мы давно уже
стали как один человек.
В вашей музыке
я сливаюсь с вами воедино.
И в этом никто не может
соперничать со мной.
Здесь я владею и люблю.
Петр Ильич!
А вы любили когда-нибудь?
Мне кажется, что нет.
Вы слишком любите вашу музыку,
чтобы могли полюбить женщину.
Да как вам сказать...
И да... и нет...
Если вы спросите иначе -
испытал ли я
всю полноту счастья в любви...
то я отвечу "нет".
Нет и нет.
А если вы хотите знать,
понимаю ли я все могущество,
всю неизмеримую силу
этого чувства...
то я скажу "да"!
Да! Да!
Разве вы не чувствуете
этого в моей музыке?
Мне иногда кажется, что музыка
увеличивает несчастья человека,
потому что она указывает,
что есть на свете счастье.
Настоящее, прекрасное, высшее...
И дразнит
этим недостижимым счастьем.
Когда я впервые услышала
о вашей женитьбе...
у меня как будто
что-то оторвалось от сердца.
Мне было больно, горько,
и я радовалась, что вам было
с этой женщиной нехорошо.
Я ненавидела эту женщину.
Но я возненавидела бы ее
во сто крат больше,
если бы вам с нею стало хорошо.
Не такой уж я идеальный человек,
как вам, наверное, кажется.
Нет, вы самый изумительный,
самый прекрасный,
самый близкий мне человек на свете.
Мне хотелось бы какой-нибудь
жертвой доказать свою преданность.
Хоть чем-нибудь отплатить
вам за все то добро,
которое вы творите для меня.
Что мне сделать?
Будьте счастливы.
И мне ничего не надо от вас
больше того, чем я пользуюсь теперь.
Я по-прежнему не хочу никаких
перемен в наших отношениях.
То, что я испытываю,
когда думаю о вас,
есть мое собственное чувство,
которое во мне же и разрешается.
Приезжайте.
Вас ждет дом, где вас
никто не будет беспокоить.
Вы отдохнете, и снова
придет к вам вдохновение.
Мама, правда ты никогда
не видела Петра Ильича
и совсем его не знаешь?
Что не видела - это правда,
но мне кажется, я хорошо его знаю.
И тебе совсем не хочется
увидеться с ним?
Не нагибайся, упадешь в воду.
Матрена, кто здесь был?
Барыня приезжала.
- С кем?
- Одна.
Спасибо.
"Я не могу больше
ощущать вас как миф.
Я хочу видеть вас реального,
бесконечно близкого мне человека.
Я имею на это право, потому что
я люблю вас, как никто в мире".
Петр Ильич, обед подавать?
Обед? Какой обед?
"Сегодня мы устраиваем
в вашу честь праздник.
Приезжайте, бесценный друг мой.
Я жду вас".
Как это все смешно, нелепо.
Нельзя так терять голову.
Господи! Молчал бы.
Уж ты-то свою голову не потеряешь.
Юлия, ты знаешь, как я отношусь
к Надежде Филаретовне.
Я не могу видеть,
как она мучает себя из-за этого...
А что ты вообще можешь?
Ты который год хочешь поговорить
с матерью о наших отношениях.
Ты только и можешь,
что тихо ненавидеть Чайковского
за то, что он не принимает
твои сочиненьица всерьез.
- Это низко.
- Молчи! Неудачник.
Это ж надо так сорваться
на ночь глядя!
Куда? Зачем?
Ездим, мотаемся всю жизнь
туда, сюда.
Право слово, как цыгане.
Так у цыган лошади свои.
А вот теперь
благородную женщину обижаем.
А за что?
За то, что она к нам всей душой.
Живи, мол, спокойно,
не думай ни о чем, не тревожься.
Сочиняй свою музыку,
а я буду ее слушать.
И не надо мне от тебя ничего,
дай только заботу о тебе иметь.
Но мы гордые, нам ничего не надо.
Ни покоя, ни любви,
ни кола, ни двора, ни пристанища.
Пойми, того, что она
ждет от меня, я не могу ей дать.
Не дождусь, когда же мы,
наконец, выберемся отсюда.
Пришли подводы?
Да, но мужики тут же
попросили денег, а у меня...
Напьются, мебель переломают.
Обождут.
А маман все гуляет?
Прощается.
Письмо от господина Чайковского.
Возьми, это тебе.
"Многоуважаемый
Владислав Альбертович!
Вы сообщаете в своем письме,
что Надежда Филаретовна
больна, слаба,
нервно расстроена
и сама писать мне не может.
Я ни за что на свете не хотел бы,
чтобы она из-за меня страдала.
Но разве не было бы вполне
удобоисполнительно,
если могли бы быть посредниками
вы и Юлия Карловна?
Я пытался через вас установить
письменные отношения
с Надеждой Филаретовной,
но каждое ваше письмо
было лишь учтивым отказом.
Очевидно, Надежда Филаретовна
совершенно охладела ко мне.
Она всегда представлялась мне
идеалом человека,
и я не могу представить
изменчивости в такой полубогине.
Мне казалось, что скорей
земной шар рассыплется на кусочки,
чем Надежда Филаретовна сделается
в отношении меня другой.
Я знаю, что Надежда Филаретовна
почти разорена,
и я рад, что именно теперь,
когда я перестал
получать от нее помощь,
я могу во всей силе высказать
мою безграничную, горячую,
совершенно не поддающуюся
словесному выражению благодарность.
Я буду помнить ее
до последнего издыхания
и благословлять ее.
Если она пожелает узнать,
что я делаю,
скажите, что я благополучно
вернулся из поездки по Европе
и работаю над оперой
"Пиковая дама" по Пушкину".
Владислав Альбертович,
голубчик, почта была?
Надежда Филаретовна, милая,
неужели вы еще на что-то надеетесь?
Неужели вы не понимаете,
что после того,
как этот человек перестал
нуждаться в вашей помощи,
от потерял к вам всякий интерес?
Когда я поступал к вам на службу,
вы сказали мне,
и я это очень хорошо запомнил,
что среди множества служителей муз
существуют лишь единицы,
достойные любви и восхищения.
Вы создали себе кумира
и посвятили ему всю свою жизнь!
А стоило этому господину
познать славу, и он забыл о вас.
Слава всего лишь мода.
В свое время Загоскиным
восхищались больше, чем Гоголем.
А кто его читает теперь?
История всех расставляет
на свои места.
Но для меня загадка, как вы,
со своим знанием людей,
после 1 3 лет переписки
не смогли понять,
что имеете дело
с самовлюбленным эгоистом?
Значит, можно прожить 1 3 лет
бок о бок и ничего не уразуметь.
Я говорю о вас,
Владислав Альбертович.
Ничего вы не поняли
ни в натуре Петра Ильича,
ни в его музыке,
ни в характере наших отношений.
Поэтому вы и останетесь
в истории Пахульским,
а он - Чайковским.
Ради Бога, не пугайтесь.
Я не имею намерения вредить вам.
Я пришел умолять вас
об одной милости.
Вы можете составить
счастье моей жизни,
и это ничего не будет вам стоить.
Я знаю, что вы можете
угадать три карты сряду.
Можете вы угадать три карты сряду?
Это была шутка...
клянусь вам, это была шутка.
Этим нечего шутить.
Можете ли вы назначить
эти три верные карты?
Для кого вам беречь свою тайну?
Ваши внуки богаты и без того.
Они же не знают цену деньгам,
а я знаю, я не мот.
Ваши три карты
для меня не пропадут.
Не откажите в моей просьбе,
откройте вашу тайну.
Что вам в ней?
Старая ведьма!
Я заставлю тебя говорить!
Старуха! Ты? Ты здесь...
А чего ты смеешься?
Ты меня совсем
с ума свела, проклятая.
Чего тебе от меня надобно?
Жизнь моя?
Возьми.
Владислав Альбертович!
Здравствуйте.
- Здравствуйте.
- Как я рад вас ви...
Владислав Альбертович!
Что случилось?
Почему Надежда Филаретовна
не отвечает мне на письма?
Она больна
неисцелимой душевной болезнью.
Боже мой!
Как же так вдруг? Почему?
И вы еще спрашиваете?
Вам и в голову не приходит
упрекнуть себя в чем-нибудь?
Владислав Альбертович!
Послушайте,
почему вы всю жизнь считаете,
что имеете право злоупотреблять
любовью и доверием людей?
Вы думаете, ваша музыка
вас оправдывает?
Но есть Бог и есть справедливость.
Помните о расплате!
Ты что?
Никогда еще я не чувствовал себя
таким здоровым
и счастливым, как теперь.
За симфонию я спокоен.
Вот только последняя часть...
Может быть, я ее еще перепишу.
Может быть. Не знаю...
Может быть...
Не знаю...
Ты ступай, Алеша,
мне надобно побыть одному.