Опекун и его поэт (1978 год). Фразы и цитаты из фильма

Der Vormund und sein Dichter (1978)

Все фразы и цитаты

С ВЫСОТЫ МОЕЙ НЕВЕРОЯТНО СКРОМНОЙ ОСОБЫ
РОБЕРТ ВАЛЬЗЕР
Родился в Биле 15 апреля 1878 года
Умер в Херизау 25 декабря 1956 года
ОПЕКУН И ЕГО ПОЭТ
ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА 1:
ВНУТРЕННИЙ РАСПОРЯДОК
КОРПУС 1
Наши пациенты встают в полседьмого,
Умыться, причесаться, заправить постель,
В 7:00 завтрак,
После этого господин Вальзер
протирает столы.
После завтрака и до начала работы
разрешается покурить.
В 8:00 начало работы.
В 9:00 перекур.
С 9:15 до 10:30 рабочее время.
Потом свободное время и перекур
до обеда в 11 :30.
После этого господин Вальзер
протирает столы.
Свободное время до 13:30.
Пациентам, которым разрешается гулять,
открывают дверь.
С 13:30 до 15:00 рабочее время.
Перекур до 15:15.
В 16:30 окончание работы.
Свободное время и перекур.
В 17:30 ужин.
После этого господин Вальзер
протирает столы.
В 20:00 спальня закрывается.
Итак... Как у вас дела?
Состояние вашего здоровья
в общем и целом удовлетворительное?
Вам видней.
Вы не пробовали найти здесь партнера
по интеллектуальному общению?
Нет!
Это означало бы некую "взыскательность".
Вы ведь любите читать.
- Да.
Достать вам книги новых авторов?
- Нет.
Почему нет?
Я читаю то, что есть.
Журналы и все такое.
Я считаю, что все это неважно.
Там одна книга о вас вышла.
Автор - Цинникер.
Вам это интересно?
- Нет!
Я и так знаю свою жизнь.
Цинникер вряд ли меня чем-то удивит.
У вас больше не возникает желание
что-нибудь написать?
Нет!
А почему?
Из-за моих голосов.
Сейчас вы их тоже слышите?
Чуть меньше.
А в других ситуациях?
Всегда.
Особенно по ночам.
Что это за голоса? Их много?
Они очень досаждают?
- Да. Очень мешают.
Будто со стороны.
Два разных голоса.
Они вмешиваются по любому поводу.
Спрашивают обо всем подряд,
так что возникает полная сумятица.
Дерзят, бранят меня.
За лень.
Иногда даже говорят:
"Пошел ты к черту!"'
Они много язвят.
Больше, чем раньше.
Они постоянно обсуждают меня.
Порой я могу с ними поговорить.
Иногда они даже говорят приятные вещи.
Сексуальные замечания?
Случаются реже.
Как вы объясняете голоса?
Это именно голоса.
Это не ваши собственные мысли вслух?
Я решительно протестую.
Они исходят снаружи,
это что-то постороннее.
У вас когда-нибудь были любовные отношения?
Нет... нет.
Я никогда об этом не жалел.
Любовные отношения в моих книгах
не играют никакой роли.
Какую из своих книг вы считаете главной?
Никакую.
Я собираюсь как-нибудь прочесть
вашего "Помощника".
Не советую. Это скучный роман.
Так писали критики.
Вы считаете, что живете зря?
Есть люди, которые находят
верный способ выражения
и правильно ведут себя
по отношению к миру.
Другие так не умеют. Среди них и я.
Но многие считают вас
выдающимся швейцарским поэтом.
Я так не считаю.
Я полностью здоров,
и при этом серьезно и тяжело болен.
Моя болезнь - это умственная болезнь,
которую трудно определить.
Должно быть, она неизлечима.
При этом она не мешает мне
думать о том, о чем я хочу.
Или считать, или писать.
Или быть вежливым с окружающими.
Или замечать такие вещи,
как например, хорошая еда.
Неимоверная сонливость
охватила мое смятенное существо.
Мне следовало взять метлу,
чтобы подогнать себя к выходу.
ПРОГУЛКА 1: ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА
Наши отношения начались
с нескольких сухих писем.
Короткие вопросы и ответы по делу.
Я знал, что Роберта Вальзера
в начале 1929 года поместили
в бернскую клинику
для душевнобольных Вальдау.
А сиюня 1933 года
он в качестве пациента
психиатрической лечебницы кантона
Аппенцелль-Аусерроден жил в Херизау.
Я ощутил потребность
опубликовать его произведения
и сделать что-нибудь
для него самого.
Среди всех современных
писателей Швейцарии
он казался мне самым недооценённым.
Он согласился на мой визит.
Я отметился
у главного врача больницы,
и тот разрешил мне
прогуляться с Робертом.
Меня зовут Карл Зелиг.
- Ясно... Я Вальзер.
Я очень рад с вами познакомиться.
Ну, пойдемте.
Хорошо. Куда?
Куда хотите.
Вам не будет холодно?
Может, все-таки пальто? - Нет.
Нет.
Пусть остается расстегнутой.
Старшая сестра Роберта Лиза
предупредила меня,
что ее брат чрезвычайно недоверчив,
Молчание - узкий мостик,
по которому мы идем
навстречу друг другу.
То, что мы сейчас здесь изображаем,
можно охарактеризовать как начало дружбы.
То есть, так это, вероятно, назвал Зелиг.
Вальзер же, следуя по пути ухода от мира,
прибыл на конечную станцию.
Дружба - это сентиментально.
Он оставил это в прошлом.
Зелиг называет его в книге "Прогулки
с Робертом Вальзером" просто Робертом.
Вальзер бы этого не вынес.
В своих коротких записках он
до последнего дня обращается к нему:
"Дорогой господин Зелиг".
Однажды Вальзер сказал:
"Какое же наслаждение
иметь возможность быть среди людей".
Я должен был бы
быть один на белом свете.
Где кроме меня не было бы
никаких других живых существ.
Ни солнца, ни культуры.
Я, нагой на высокой скале.
Ни воды, ни ветра, ни улиц,
ни банков, ни денег.
Ни времени, ни дыхания.
Ни страха больше,
ни вопросов.
Тронутый судьбой поэта,
Зелиг приехал сюда.
Вальзер рассчитывал
на деловые отношения.
За сборник его прозы,
который хотел издать Зелиг,
он потребовал 500 франков.
Против прогулки и захода по дороге
в какой-нибудь трактир
он не возражал.
Карл Зелиг был
состоятельным человеком.
Его отец владел фабрикой
по окраске шелка в Цюрихе.
"Я сын известного альпиниста".
Ну, так кого? Красильщика или скалолаза?
- Альпиниста. - Альпиниста.
Шелк ради денег, Альпы ради славы,
- Для души.
"Я сын известного альпиниста,
который разбился насмерть в горах.
Я родился в швейцарском городе Цюрихе
в 1894 году.
Изучал литературу и юриспруденцию,
по окончании университета
стал работать в издательствах и газетах.
Мои любимые угодья -
литература, театр и кино.
При этом я написал
том собственных стихов,
издал полное собрание сочинений
Новалиса, Георга Бюхнера,
Георга Гейма и Роберта Вальзера".
Почти все свое состояние Зелиг
тратил на поддержку нуждающихся.
Он помогал ненавязчиво.
Филантроп,
любитель животных.
Он почти одинаково любил кошек,
собак, канареек и литераторов.
Его интересовали неприметные люди.
Люди на грани общества.
Прежде всего - непризнанные гении.
Роберт Вальзер: непризнанный гений.
Замолкнувший, швейцарец, поэт.
Снова побудить его говорить.
А может быть, и писать.
Возможно, заново интегрировать в нормальную
жизнь... - Интегрировать, - Дирижировать.
Рецензировать,
- Третировать, - Доминировать. Эстимировать,
Интегрировать. - Премировать,
Интегрировать, дирижировать, рецензировать...
Карла Зелига отличало то,
что он легко поддавался состраданию
чужому несчастью,
и его благотворительность
провоцировала едкую критику.
ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА 2:
ПАЛАТА С ДЕЖУРНЫМ ПОСТОМ
Мне снилось,
будто я очутился в какой-то
клинике или институте.
В некоем странном альянсе,
В замкнутом пространстве,
противоестественной изоляции.
Предвидел. - Предвидел.
- Весьма интересно.
Пророчество. Потрясающее видение!
- Когда это было написано?
За десять лет?
- Когда? Когда? - Да, за десять лет.
За 12 лет, до того как он сошел с ума?
- За 15 лет, до того как он попал в дурдом.
Да, да. - Опубликовано в 1914 году
в журнале "Немецкий ежемесячник".
Просто какой-то Кафка!
- Поэты часто пишут подобное.
Поэзия - это пророчество.
- Поэт живет в нескольких временах сразу.
Как вы правы!
Это знает каждый! Это идет из семьи.
Почти все Вальзеры были сумасшедшими,
- Например, мать. - И брат.
Все остальные тоже были
немного не в себе,
Мне снилось,
будто я очутился в какой-то
клинике или институте.
В некоем странном альянсе,
В замкнутом пространстве,
в противоестественной изоляции.
Где действовали
крайне строгие и странные правила.
Я ощущал тоску.
Ледяной озноб бил мою испуганную,
объятую страхом душу.
Которая напрасно стремилась к пониманию,
Я умоляюще оглядывался по сторонам
в поисках дружеских глаз.
Однако везде встречал лишь
безжалостные, насмешливые,
измеряющие меня взгляды.
Я отчетливо помню,
как говорил то одному,
то другому служащему
с грустью и мольбой,
что все это я совсем не понимаю.
И что меня лучше отпустить на волю,
чтобы ко мне вернулось
мужество и природный ум.
Я пробирался на ощупь
через множество комнат и каморок.
Я шатался туда-сюда, словно потерянный.
Наконец-то я пробудился
от этого отчаяния.
О, как я радовался,
что это был всего лишь сон.
Сначала несколько дней
у него была отдельная палата.
Но он там не выдержал.
Ему было слишком страшно.
Вечные издевки.
Они постоянно над ним глумились.
Поэтому он вернулся в общую палату
и оставался там на протяжении 23 лет.
ПРОГУЛКА 2: ЭКСТРЕМАЛЬНАЯ МЕСТНОСТЬ
- Я очень рад
- Да.
- Вы уже завтракали?
- Нет, а вы? - Тоже нет.
Отлично. Сначала плоть,
потом все остальное. - Пойдемте.
Давайте...
...нет, лучше нижней дорогой.
У вас, действительно, нет предпочтений?
- Нет.
Никаких. Я иду, куда вы хотите.
Нижней дорогой...
...пожалуй, всё-таки лучше.
Будьте осторожны,
мы попадаем в пустынный фарватер.
Может, пойдем обратно?
- Однако, однако. Вы пораженец?
Я вижу, как на Францию
надвигается огромная беда.
Это диктатура.
Она сорвала с себя маску.
Она высоко подняла голову.
Она шагает по нашим трупам.
Поборемся-ка мы в хозелупф!
Господин Вальзер, я...
Однажды в Берлине мой брат и я
попытались побороться с Ведекиндом.
Расскажите о том времени в Берлине.
Сначала борьба.
Ведекинду, наверняка,
показалось это очень странным.
Он наотрез отказался.
"Тилли, пошли, мы уходим!"
И вышел прочь!
Болван!
- Драчун! - Дармоед! - Лентяй!
Ноль!
Клерк и странствующий подмастерье,
поэт и нищий,
весьма солидный, порядочный человек
и одновременно бродяга -
вот, кем он был.
Его любимым занятием
было размышлять и мечтать.
Туда, вниз.
Сцена с Ведекиндом и швейцарской борьбой
произошла в 1907 году в Берлине
в комнате Тиллы Дюрье.
О рукоприкладстве Вальзера говорили часто.
В творчестве и свидетельствах очевидцев.
Тот, кто был ему неприятен,
особенно, если Вальзер напивался,
мог легко схлопотать.
Также, и пациенты лечебницы
жаловались на тумаки,
которые Вальзер
отвешивал им по ночам.
Знаете, в чем мое несчастье?
Слушайте внимательно.
Все те милые люди, думающие, что вправе
мной командовать и критиковать меня, -
фанатичные поклонники Германа Гессе,
"Либо ты пишешь, как Гессе,
либо ты есть и остаешься неудачником".
Они не доверяют мне.
Это причина,
по которой я оказался в лечебнице.
Может быть, обстановка больницы
иее обитатели послужат вам
когда-нибудь оригинальным
материалом для романа.
Сомневаюсь.
По крайней мере, пока я сам тут торчу.
Мне предоставили комнату, чтобы писать.
Но я сижу там, как болван,
и ничего не создаю.
Может, если бы я пожил
два-три года вне больницы,
на свободе, случился бы
значительный прорыв.
Сколько вам нужно,
чтобы жить как свободный писатель?
Примерно 1800 франков в год.
Спрашиваю: "Не больше?"'
Роберт отвечает:
"Нет, этого было бы достаточно".
Как часто ему в молодости
приходилось обходиться меньшим.
Можно и без материальных благ
жить вполне пристойно.
Я уверен, что ремесло поэта
может процветать только на свободе.
Да. Вы правильно поступали,
живя в бедности, простоте и свободе.
Как ошибаются творческие люди,
когда идут на компромиссы
в пользу материального бпагопопучия.
Да, но обычно это путь
от неудачи к неудаче.
"Обычно это...
...путь...
...от неудачи к неудаче".
В издательство "Рашер".
- В издательство "Герман Майстер".
В редакцию "Про Гельвеция".
- В "Хубер энд Ко". - Издательство "Инзель",
"Литературный мир". - В издательство "Рашер".
- "Орелл Фюссли", "Новое обозрение"...
...а мне совсем скоро
будут позарез нужны деньги...
Оставшиеся 400 франков...
Если в этом году
я еще продержусь как поэт,
я буду рад
ни на кого не злиться
и после этого уйти со сцены.
Это означает: раствориться в массе,
Я осмеливаюсь на что-то надеяться
и подписываюсь...
...с сердечным приветом,
не большой,
а очень маленький, незаметный
Робертик Вальзерик.
Указанную сумму
следует понимать как окончательную.
Простите, если я
пытаюсь разжалобить вас.
Строка должна выглядеть
мягкой, круглой,
скромной, теплой и честной.
Я предлагаю сегодня
три новых спелых плода,
созревших на кончике пера,
Сочтете ли вы меня достойным
быть втиснутым в какой-либо раздел
вашего почтенного журнала?
Нелепо и жестоко
требовать от меня писать
в сумасшедшем доме.
Единственная почва, на которой
может творить поэт - это свобода.
Недостаточно комнаты, бумаги и пера.
У меня впечатление,
что вам вовсе не нужна эта свобода.
Мне никто ее здесь не предлагает.
Значит, придется подождать.
Вы правда хотели бы покинуть лечебницу?
Можно было бы попробовать.
И вы бы действительно начали снова писать?
На этот вопрос есть лишь один ответ:
не отвечать на него.
Во время сегодняшней прогулки
у Роберта опять сильно свело ногу.
Помочь...
...я ему при этом не имею права.
Что скажете?
Кто хочет победить, тому не до отдыха.
Если бы я мог вернуться в то время,
когда мне было тридцать,
то больше не писал бы всякую чушь,
как романтический балбес -
чудаковато и беззаботно.
Нельзя отвергать общество.
В нем нужно жить и бороться -
за него или против него.
В этом изъян моих романов.
Они слишком вычурные и мудреные,
часто небрежно скомпонованные.
Я просто писал, как писалось,
Мой роман "Помощник"
Макс Либерман назвал
скучным до тошноты.
При этом ему нравился
"Якоб фон Гунтен".
Я недавно с восхищением перечел его.
Где он был написан?
- В Берлине.
В Берлине Роберт месяц учился в школе слуг.
Он описывает пажескую утонченность
многих слуг.
Камердинер одного графа нанял его в замок,
расположенный на холме в Верхней Силезии.
Внизу - деревня.
Роберту приходилось убирать залы,
полировать серебряные ложки,
выбивать ковры.
И в качестве "месье Роберта"
во фраке прислуживать за столом.
Забавно, что, будучи лакеем,
он одновременно писал.
В Берлине я любил шататься
по непристойным кабакам
и увеселительным заведениям.
Я был счастлив в своей бедности
и жил как беспечный танцор.
Это правда, что в Берлине
вы сожгли три романа?
Я тогда много пил.
Так что в итоге стал довольно несносным.
И вы напивались до умопомрачения?
Позже мой мир был полностью
разрушен нацистами.
Газеты, для которых я писал, закрылись.
Их редакторы изгнаны или умерли.
Я почти превратился в окаменелость,
Когда в 1913 году
я вернулся из Берлина в Биль,
то счел благоразумным
вести себя как можно незаметнее.
Для триумфа не было никаких оснований.
Днем и ночью я в одиночестве гулял,
а между прогулками занимался писательством.
Но представьте себе, как я испугался,
когда однажды
получил письмо из литературного
отдела газеты "Берлинер Тагеблатт",
в котором мне советовали ничего не писать.
Полгода ничего не писать,
Да, это правда. Я вконец исписался,
Выгорел, как дрова в печке,
Правда, несмотря на предостережение
я силился писать дальше,
но выходили лишь бестолковые,
вымученные вещи.
С самими бильцами я общался мало.
Я болтал с иностранцами,
которые останавливались в "Голубом кресте",
где я снимал каморку на чердаке.
Комната № 27.
Вокруг меня было много милых женщин.
Горничные, в облике которых было что-то
французское, и это мне очень нравилось.
Почему же вы тогда уехали из Биля?
В ту пору я был очень беден.
В этой ситуации
моя младшая сестра Фанни написала мне,
что приметила для меня место в Берне.
В кантональном архиве.
К сожалению, через полгода
я поссорился с начальником,
которого разозлил дерзким замечанием.
Он уволил меня, и я снова
взялся за писательское ремесло.
Под впечатлением от большого, полного
жизненной силы города я начал писать,
но уже не как деревенский мальчишка,
а с расчетом на международного читателя,
более зрело, чем в Биле,
где я придерживался сентиментального стиля.
Роберт также спросил меня,
кого я знаю в Берне.
Я перечисляю два-три имени.
С кем вы общались в Берне?
С самим собой.
Однажды в 2 часа ночи
я отправился из Берна в Тун
и в б утра был уже на месте.
В полдень я оказался на одной горе,
где с наслаждением подкрепился
куском хлеба и банкой сардин.
К вечеру я опять был в Туне,
а в полночь вернулся в Берн.
Разумеется, весь путь я проделал пешком.
В другой раз я прошелся
от Берна до Женевы и обратно,
с одной ночевкой в Женеве.
В последние бернские годы
меня мучили кошмары.
Гром.
Крики.
Чувство, что меня душат.
Голоса.
Часто я просыпался, громко крича.
Тогда я предпринял
несколько неуклюжих попыток
покончить с собой.
Но я не мог и петлю завязать как следует.
В конце концов дошло до того, что моя
сестра Лиза отправила меня в лечебницу.
Перед воротами я спросил ее:
"Мы правильно поступаем?"
Ее молчание было красноречивее слов.
Что мне еще оставалось,
кроме как войти?
Моя правая нога болит
из-за разрыва сухожилия.
Но я не хочу омрачать Роберту
радость от нашей прогулки.
Сегодня в Аппенцелле в "Короне"
за пивом и рогаликами,
Потом в Гайс,
во все убыстряющемся темпе,
Снова в "Корону",
где мы за бутылкой божоле
поглощаем феодальную трапезу.
Потом в кондитерскую.
Роберт с удовольствием
проглатывает восемь пирожных.
И вот мы снова забрались в трактир.
ТЕЛЕФОН
Вы и так нравитесь женщинам,
господин Вальзер.
Многие считают меня ягненком,
Но потом внезапно меняют свое мнение.
Теперь Роберт долго рассказывает
о высокой косой официантке,
которая погладила его по спине.
Которая погладила меня по спине.
Нацисты не захватили бы австрийцев,
поставь те во главе страны
бойкую, привлекательную бабенку.
Любой полез бы к ней под юбку,
включая Гитлера и Муссолини.
Вспомните королеву Викторию
и голландских правительниц.
Дипломаты всегда служат бабам с радостью.
Как ловко умеет льстить
женская половина Австрии.
Однажды я сравнил Швейцарские Альпы
с кружевами на дамских трусиках.
Чем вызвал к себе, к швейцарскому
поэту, страшную ненависть.
Я был не только слугой.
Я был и горничной
у одной еврейской дамы.
Я носил женские платья
с изяществом и наслаждением.
Ловкость, с которой я орудовал
длинной метлой,
очень мне пригодилась.
Еще мне нравилось получать легкие пощечины.
У меня были сотни странных наклонностей.
Вы никогда не замечали,
что прежде всего сходят
с ума холостые мужчины
и незамужние женщины?
Может быть, вытесненная чувственность
небпагоприятно влияет на мозг.
Вспомните Гёльдерлина.
Или Ницше.
Или Генриха Лойтхольда.
Странно, как пиво и сумерки...
...способны смыть все тяготы.
Способны смыть.
Способны смыть.
ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА 3:
КЛЕЙКА ПАКЕТОВ
ПРОГУЛКА 3: НЕДОВЕРИЕ
Вежливые люди
часто себе на уме.
Долгий разговор
с главным врачом больницы
о физическом состоянии Роберта.
В середине прошлого месяца
из-за паралича кишечника
его пришлось отправить
в окружной госпиталь в Херизау.
Врачи подозревали раковую опухоль
в нижнем отделе толстой кишки,
которую можно было ликвидировать
только путем небезопасной операции.
Роберт так спокойно воспринял болезнь,
будто это касалось кого-то постороннего,
Тем не менее на все уговоры
врачей и обеих сестер
согласиться на операцию
он упрямо отвечал: "Нет!"
Так как паралич кишечника
после нескольких дней в госпитале отпустил,
Роберта привезли обратно в лечебницу,
где его состояние заметно улучшилось.
В первой половине дня он снова
помогает санитаркам убирать отделение,
а после обеда в течение предусмотренного
графиком рабочего времени
перебирает чечевицу, фасоль и каштаны.
Или же клеит умажные пакеты.
При этом он старается складывать
как можно более высокие стопки
и начинает брюзжать‚ когда ему мешают.
Начинаешь говорить с ним об искусстве,
он тут же упирается:
"Не приставайте ко мне с этим.
Все это в прошлом".
К врачам, обслуживающему персоналу
и другим пациентам
он относится с глубоким недоверием,
которое, однако, умело прячет
под маской церемонной вежливости.
Тот, кто не соблюдает по отношению к нему
дистанцию, рискует нарваться на грубость.
Едва мы вышли за пределы больницы,
как он спросил,
что я так долго делал
у главного врача.
Я ответил, что мы обсуждали
общих знакомых врачей в Цюрихе,
Кажется,
это объяснение его успокоило.
Но во время утренней прогулки
он все равно немногословен.
На мой осторожный вопрос об операции
он не ответил.
Не беспокойтесь обо мне.
Это мое дело.
Каждый сам себе хозяин.
Если вы когда-нибудь захотите прийти снова,
то приходите только по воскресеньям.
В рабочие дни я должен работать,
как и другие пациенты.
Но главный врач вполне ясно мне сказал,
что мы с вами можем гулять,
когда и сколько захотим.
Главный врач...
Я не могу подстраиваться
под одних докторов.
Я должен и с пациентами считаться.
Разве вы не понимаете,
что быть в роли привилегированного -
это бестактно по отношению к ним?
ПРОГУЛКА 4: ЛИРИЧЕСКИЙ ДЕНЬ
Как я был счастлив сегодня утром,
когда вместо голубого неба увидел облака.
Мне плевать на великолепные виды
на горизонте.
Утратив далекое,
тем нежнее смотришь на близкое.
Разве нам нужно что-то еще, кроме
поля, леса, нескольких мирных домиков,
чтобы чувствовать счастье?
Пойдемте.
Смотрите: моя воскресная прогулка.
Тут вверх. До хутора.
- Ага.
А там вниз.
Или тут вверх. До хутора и там вниз.
Да.
ТРАКТИР И ПЕКАРНЯ
БУХЩАХЕР
К моему удивлению по дороге
Роберт сам начинает
говорить о пребывании в госпитале,
Мне очень нравится в больничной палате.
Лежишь, как бревно,
и не шевелишь ни рукой, ни ногой.
Все желания спят, как уставшие от игр дети.
Чувствуешь себя,
как перед встречей со смертью.
Зачем меня оперировать?
Я итак чувствовал себя неплохо.
Только когда других пациентов кормили,
а меня нет, мне становилось слегка досадно.
Но даже это чувство постепенно притупилось,
Я люблю облака.
Они такие душевные.
Благодаря им небо становится
более живым, человечным.
Я убежден, что Гёльдерлин
в последние 30 лет жизни
вовсе не был таким несчастным,
как представляют профессора литературы.
Возможность спокойно мечтать
в укромном уголке,
не будучи постоянно кому-то должным -
это никакое не мученичество.
Люди воспринимают все крайне однобоко.
Восхитительно.
Восхитительно.
Как во сне.
Вежливые люди часто себе на уме.
Творческие натуры нерациональны.
Это отличает их от подражателей.
Гений по своей натуре беспокоен.
А народ любит спокойствие.
Благонамеренные биографы пишут,
что в возрасте 17 лет Роберт Вальзер
ощутил потребность в сценической карьере.
Однажды он выступал перед Йозефом Кайнцом.
Возлежащий на тахте знаменитый актер,
иронично улыбаясь,
слушал, как декламирует швейцарский юноша.
"Молодой человек, откуда бы вы ни были родом,
из высшего или низшего сословия,
в вас нет божественной искры", -
произнес он.
Легким движением ноги
великий дал понять ничтожному,
что тот свободен.
Вы когда-нибудь пробовали писать пьесы?
Да.
Но ничего путного из этого не вышло.
Для этого нужен...
характер крючкотворца.
Вспомните Шиллера.
Сегодня несколько раз Роберт
вскользь обратился ко мне на "ты".
Налей мне еще вина.
Разве сегодня был не прекрасный день?
Разве мы возвращаемся домой
не богаче, чем были?
ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА 4:
ПИСЬМО
Дорогой господин Зелиг,
получив вчера ваши
благодарственные оценки,
спешу сообщить вам,
что я с радостью готов,
при условии, что господин
директор разрешит мне,
в понедельник,
если не получится в воскресенье,
что все-таки было бы
для меня предпочтительнее,
встретиться с вами в 8 утра
на вокзале в Херизау
и вместе прокатиться на Сентис.
До скорой встречи в надежде,
что нам ничто не помешает
и погода будет благоприятствовать.
С уважением,
ваш писатель Роберт Вальзер.
ПРОГУЛКА 5: НА ГОРЕ СЕНТИС
Поездка на поезде.
Восхитительно, как тихо он катился,
без тряски, с легкой дрожью и стуком,
едва ощутимо.
Механика, явно, была превосходной.
Нам казалось, будто мы сидим
в удивительно красивом театре.
Так тихо он двигался,
летел от одной станции к другой.
Пассажиры казались мне
удивительно беззаботными,
сказочно образованными‚
невероятно умными,
неизмеримо деликатными
и чрезвычайно прогрессивными.
И воздух, я имею в виду ветер,
продувал открытые вагоны,
так что локоны на миловидных лбах
колыхались,
а перышки на изящных шляпках
подрагивали.
Духовно все мы были, слава богу,
очень развиты,
никто не сомневался в своих
превосходных качествах.
Поступки предназначались для радости,
мысли для поцелуев,
словосочетания
для буквального "Быть-Счастливым".
Поезд мчался по долинам и взгорьям,
сквозь темные туннели,
сквозь смеющиеся, прелестные ландшафты
и, возможно, через море в другие страны.
Мы были такими утонченными,
убежденными до мозга костей,
что все давно в порядке
и волноваться глупо.
Радость - все,
печаль - ничто.
И только уют имеет ценность,
поскольку только он
напоминает вечность.
Я хочу спросить у вас совета.
Речь о молодой привлекательной девушке,
с родителями которой я дружу.
Она попала под влияние
грубого, неряшливого юноши.
Мне говорят, что он склоняет ее к пьянству,
таскает до глубокой ночи
по подозрительным кабакам.
Вопрос в том,
должен ли я рассказать родителям
об опасности для девушки
или мне следует молчать?
Я вам советую по-дружески
ничего не делать.
Вас могут заподозрить в мелочном
ханжеском вынюхивании.
Какое вам вообще дело до этой девушки?
Эта любовь, которая, вероятно,
закончится несчастливо -
школа опыта для наивного создания.
Нужно доверять жизни и людям.
Такие опасные моменты
будят в них лучшие силы.
Кто падает, тот сможет и подняться.
Нет, нет. Я на вашем месте...
- Но речь не о моем душевном спокойствии.
Речь о девушке, которую
слишком жаль отдавать этому негодяю.
Я считаю, дружеский долг
обязывает меня рассказать.
Нет никакого дружеского долга.
Есть только дружба.
Свободная от обязательств.
Какое вам дело до чужих проблем?
Я по-другому это воспринимаю.
Наконец я говорю Роберту,
что его смертельно больная
сестра Лиза,
находящаяся в госпитале в Берне,
изъявила желание, чтобы Роберт
как-нибудь навестил ее вместе со мной.
Навестил вместе со мной. - Вместе со мной.
- Навестил вместе с ним. - С ним!
Я ведь привязан к Херизау,
у меня там ежедневные обязанности,
которыми я не хочу пренебрегать.
Лишь бы не выделяться
и не нарушать больничный распорядок.
И вообще, сентиментальные желания
меня не трогают.
Разве я не болею?
Разве я тоже не нуждаюсь в покое?
В таких случаях лучше всего
остаться в полном одиночестве.
Мне вот только это и нужно было,
когда я попал в госпиталь.
Будем там стоять возле бедной Лизы,
как два болвана.
А нам ведь предписано гулять.
Но Лиза больна.
Очень больна.
Может быть, вы ее
больше никогда не увидите.
Ради бога, значит мы
никогда больше не увидимся.
Такова человеческая судьба.
Мне жаль Лизу. Безусловно.
Но ее нездоровая привязанность
к родным граничит с патологией.
Все мы, Вальзеры,
чересчур ранимы и зависимы от семьи.
Бездетные супружеские пары,
а мы, Вальзеры, все бездетные,
обычно сами остаются
в некоторой степени детьми.
Человек, по крайней мере порядочный,
растет благодаря заботе о других.
Заботы насыщают его жизнь.
Бездетность в нашей семье - типичный
симптом чрезмерной рафинированности,
которая, среди прочего, проявляется
в обостренной чувствительности.
ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА 5:
ПРОТИРАНИЕ СТОЛОВ
Как я счастлив, что не вижу в себе
ничего достойного внимания и уважения.
Быть и оставаться маленьким человеком,
А случись вдруг, что какая-то рука,
волна, судьба вознесет меня туда,
где царят власть и могущество -
да размету я тогда оказавшие мне
предпочтение обстоятельства
и да нырну в темную, безымянную глубь.
Дышать я могу только в низине.
ПРОГУЛКА 6: ОПЕКУН
В 1944 году Карл Зелиг был назначен
официальным опекуном Роберта Вальзера.
Вальзер узнал об этом только 9 лет спустя
из статьи в "Аппенцеллер Цайтунг".
С 1934 по 1941 год официальным опекуном
являлся член совета общины,
а с 1941 по 1944 год -
управляющий кооперативом в Тойфене,
местечке в Аппенцелль-Ауссерродене, куда
Вальзеры были приписаны по праву кантона.
Больница в Херизау тоже
в первую очередь была выбрана потому,
что он был приписан к нему
согласно общинному праву.
Выбору Зелига в качестве опекуна
препятствовало многое.
Но он сумел это преодолеть.
Почему? - Почему...
- Почему он так стремился на эту должность?
Он удовлетворен. - Теперь он им владеет.
- Наконец-то, он им владеет,
Другие жаждут денег, жаждут славы.
Он нашел удовлетворение в качестве
опекуна своего поэта. - Своего!
Он больше никого не подпускает!
Он защищал беззащитного.
- Изолировал изолированного.
Он укрыл его плащом дружбы.
Стена ревности.
5000 франков.
Однажды он собрал 5000 франков
для беспомощного друга.
Он легко давал такие деньги другим.
- У него была тысяча дел.
Вальзер был для него одним из многих.
Он его спас.
Вальзера-человека от оцепенения,
Вальзера-поэта от забвения,
Вальзера-пациента от богадельни.
Сантименты! - Эгоизм!
- Альтруизм как эгоизм!
Глядя на деревья, я всегда думаю:
"Какие они спокойные и благосклонные".
Почему люди не такие?
Врач сообщил мне по телефону,
что в "Аппенцеллер Цайтунг"
вышла подробная статья о Роберте,
в которой я фигурирую как его опекун
и единственный друг.
Поэтому я жду нашу сегодняшнюю встречу
со смешанным чувством.
Не станет ли он теперь особенно недоверчив?
Но нет, он встречает меня
под голубым, цвета незабудки, небом
на редкость радостно.
И сразу соглашается побродить
по окрестностям Херизау.
Вверх-вниз по холмам.
ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА 6:
СТОЯТЬ В УГЛУ
ПРОГУЛКА 7: СМЕРТЬ
Идет снег.
Идет снег.
Покрывает землю белым недугом.
Так далеко.
Так далеко.
С неба так болезненно
летит вниз рой снежинок,
Снег.
Снег.
Ах, он дает тебе покой.
Простор.
Белый заснеженный мир
забирает мои силы.
Это место, где умер Роберт Вальзер.
Это случилось 25 декабря 1956 года.
Вальзеру было 78 лет.
Визит, намеченный на Рождество,
Карл Зелиг перенес на Новый год,
чтобы не оставлять в канун Рождества
своего больного пса-долматинца одного.
Так что Вальзер, слегка сутулясь,
по обыкновению опустив голову
и не отвечая на приветствия,
каким он запомнился местным жителям,
отправился и в этот рождественский день
на свою привычную воскресную прогулку.
По словам доктора Ханса Штайнера
и судебного следователя Курта Гизенданнера,
последняя прогулка Роберта Вальзера
происходила так...
После рождественского обеда он,
тепло одевшись, примерно в полпервого
вышел из больницы.
"Полной грудью вдыхает одинокий
путешественник чистый зимний воздух", -
комментирует Зелиг сцену,
которую он не застал.
Он поднимался от Херизау на Вахтенэгг,
западную оконечность горы Розенберг.
Между буками и елями
он поднимается по возвышенности Шохенберг.
Возможно, слишком быстро
для своего возраста.
Но, несмотря на странное сердцебиение,
он торопится дальше и выше.
Оттуда он идет по довольно
обрывистой тропе,
ведущей в ложбину,
где стоит принадлежащее компании
"Недвижимость Манзер" здание,
Бургхальден № 1681.
Тут пульс путника
внезапно начинает сбиваться,
У него кружится голова.
Он тут же падает на спину,
поднимает правую руку к сердцу и затихает.
Тело на санях было доставлено к упомянутому
зданию, расположенному неподалеку,
а затем на катафалке в гробу,
поступившем тем временем - в больницу.
Из пятничного номера газеты "Тагесанцайгер
Цюрих" от 16 февраля 1962 года:
"Известный цюрихский журналист
и писатель Карл Зелиг
погиб в четверг вечером в 17 часов
на площади Бельвю,
пытаясь запрыгнуть
на подножку трамвая № 15,
который проехал уже 20 метров.
Зелиг промахнулся, его отбросило,
и он упал между вагоном и бордюром.
Кондуктор, бывший очевидцем происшествия,
незамедлительно дал сигнал тревоги.
Несмотря на это,
Зелига протащило еще несколько метров.
Несчастный получил тяжелые повреждения
внутренних органов и головы
и умер по дороге
в кантональный госпиталь Цюриха.
Ему было 68 лет".
На месте происшествия
несколько дней стоял шест,
на котором висела табличка с надписью
"Здесь погиб человек",
Эта фраза часто цитировалась в некрологах
как самая простая и красивая формула,
к которой можно было свести
жизнь Карла Зелига.
Но тот, кто не живет в Цюрихе,
должен знать,
что такие предупредительные знаки
всегда выставляются в Цюрихе,
если человек становится жертвой
дорожного происшествия.
Однажды во время обеденного перерыва
я лежал в траве,
под яблоней.
Было жарко.
И все плыло перед моими глазами
в легкой светло-зеленой дымке.
Сквозь крону дерева и ласковую траву
дул ветерок.
Когда я закрыл глаза и лежал так,
лицом к небу,
удобно устроившись и не шевелясь,
окруженный со всех сторон летним звоном,
мне привиделись
в ярком солнечном свете небес
два глаза,
которые смотрели на меня
с нескончаемой любовью.
И невероятно прекрасные,
будто созданные из жаркого солнца,
изящные, пухлые губы
появились из красновато-голубоватого
воздуха и приблизились к моим губам.
И вдруг в этот миг
я по глупости открыл глаза.
И губы, и глаза, и щеки исчезли.
Ия в одночасье лишился
сладкого поцелуя неба.
Пора было спускаться обратно в город.
Возвращаться к делу, к ежедневной работе,
Насколько я помню,
я неохотно встал на ноги,
чтобы покинуть поле, дерево, ветер
и прекрасную мечту.
Но в мире все, что восхищает ум
и радует душу, имеет свой конец.
То, что внушает нам
страх и недовольство,
к счастью, тоже конечно.
Я спустился вниз в свою сухую контору
и очень прилежно трудился до конца дня.
ОПЕКУН И ЕГО ПОЭТ
 

////////////////////////////