стендап-концерт 2026 года, в котором комик Рами Юссеф откровенно
рассуждает о браке, искусственном интеллекте, религии и воспитании
собаки, ища свет в непростые времена.
Все фразы и цитаты
Чикаго. Нет, серьезно, обожаю...
Спасибо.
Итак, я... Послушайте,
я обожаю этот город.
Серьезно, я приезжаю сюда
выступать со стендапом с 19 лет.
Это первое место,
куда я вообще поехал шутить.
Так что это потрясающее место.
Я снял здесь свой первый спешл,
и снова тут.
Не верится, как всё изменилось.
Не верится, что я это делаю.
Не верится, что на прошлой неделе
меня показывали по Fox News,
как представителя либеральной элиты,
избравшей Зохрана Мамдани.
Нет, побеждать - это ужасный стресс.
Побеждать - огромный стресс.
Не рекомендую.
Проще проигрывать.
Ты такой: «К чёрту правительство».
Но когда в правительстве тот,
кого все считают твоим другом,
мне начинают писать:
«Чувак, линия L встала,
скажи своему корешу».
Он мне даже не кореш.
Кажется, что мы близки,
но у нас всего пять совместных фото.
И больше мы не виделись.
Я хотел его поддержать,
потому что верил в него,
но я толком его не знаю. Я...
Наконец-то я понимаю
этих из дела Эпштейна,
у которых есть с ним фото.
Но они такие: «Нет, я не знал про...
про остров».
Если у Зохрана есть остров, я не в курсе.
Но я очень им горжусь. Горжусь.
Горжусь мэром-мусульманином,
особенно если он справится.
А если нет, буду всем напоминать,
что его мать - индуистка.
Он не совсем мэр-мусульманин.
Если справится - мэр-мусульманин.
Если облажается - индуист.
И это просто...
Я пущу индуистов под автобус.
Мне плевать. Правда.
Слушайте, народ, это расовая война,
и простите.
У вас столько богов.
У нас один Бог, один мэр и всё.
Я не могу.
Я не вынесу еще одного поражения.
У его родителей разные религии,
но у всех родителей разные религии.
Даже когда религия одна, она разная.
Мои родители мусульмане,
но совершенно разных типов.
И заметно, что я немного того.
Вы не понимаете,
какая именно у меня система ценностей.
А всё потому,
что мама не особо в это вникала.
Отец - очень даже.
Просыпается, молится, он очень набожный.
А мама... Еще в детстве
мы поняли, что она не особо,
потому что каждый раз,
когда она надевала платок,
он сидел как-то не так.
Он сидел на ней странно.
Она выглядела как белая журналистка.
Понимаете, о чём я?
Типа: «Мы ведем репортаж из Ирана,
и насилие должно прекратиться».
Даже иранцы такие:
«Да, можешь снять его. Мы не...
Всё нормально. Нам необязательно
это видеть. Всё в порядке».
Отец рано встает.
Молится. Он большой оптимист.
Просыпается и лезет в YouTube.
Прямо мощно вдохновляется.
И я просыпаюсь под видео,
которые изменили ему жизнь.
И он такой: «Рами, прежде чем начать день,
пожалуйста, посмотри».
Но проблема в том,
что сейчас все видео - фейки.
Это просто безумие.
Я просыпаюсь от цепочки сообщений:
«Рами, машаллах,
Берни Сандерс принял ислам».
И это самое бредовое видео, что я видел.
Там просто Берни такой:
«Нет Бога, кроме Аллаха».
И даже губы не совпадают.
Это даже не качественный ИИ.
И я смотрю, как мой отец
теряет связь с реальностью.
Я не могу сказать ему, что это фейки.
Он меня возненавидит.
Каждый раз, когда я это говорю,
я словно отвращаю Берни от ислама.
Мне приходится выбирать,
какие видео разоблачать. Приходилось...
Это правда. На некоторые
я просто вынужден сказать:
«Ого, ну да,
эта собака просто шикарно водит.
Просто невероятно».
Потому что я не хочу...
Я уже не понимаю, какие у нас отношения.
Вот в чём дело. Мне сейчас 35,
у нас с женой нет детей,
поэтому у нас с родителями
нет четких отношений.
Чувствую, они: «Можете завести детей?»
Потому что мы не друзья.
Они такие: «Можете завести детей,
чтобы мы помогали вам их растить?
Иначе мы скатимся
в еще более странные дебри интернета».
Моя мама смотрит турецкие сериалы
уже на таком уровне,
что это реально тревожно.
И я хочу детей. Мы с женой хотим.
Но это сложно. Ты не осознаешь,
пока не повзрослеешь, что есть два дня.
Всего два дня в году,
когда твоя жена может забеременеть,
если только вы не латиносы. И это безумие.
Я не этой расы. Поэтому это трудно.
Приходится следить
за календарем, и жена такая:
«23 апреля тебе время хотеть меня».
А получается так, что я хочу ее
каждый день, кроме 23 апреля.
В этот день я страшно нервничаю,
потому что понимаю,
сколько людей надеются,
что у нас будет ребенок,
и я захожу с мыслью:
«Так, у меня должен стоять,
чтобы спасти всех, кого я люблю».
Я захожу и такой:
«Я должен спасти папу от интернета.
Я должен не дать маме
окончательно отуречиться.
Я хочу сделать жену счастливой.
Нам нужен этот ребенок».
Но это огромное давление.
И вообще, тяжело быть мужчиной.
И об этом мы сегодня и поговорим, парни.
Да, этот вечер для мужиков, братан.
Этот вечер для парней.
Никто не говорит о том, каково нам.
Нам тяжело.
И сейчас у нас нет детей, но есть собака,
и ощущения очень схожие.
Если только у вас нет детей.
Тогда вам это кажется бредом.
Серьезно, если я говорю это тем,
у кого есть дети,
они смотрят на меня как на психа.
Это как быть арабом
и жаловаться темнокожему:
«Братан, в последнее время реально тяжко».
А твой темнокожий друг:
«Да, в последнее время.
Да, конечно».
Но мы очень любим нашу собаку.
Вообще дико - любить кого-то
и совершенно не знать, что он думает.
У кого есть собака,
и вы хотели бы знать, что она думает?
Думаю об этом постоянно.
Мне интересно, сколько бы вы заплатили
за то, чтобы один день поговорить
со своей собакой на английском?
Типа, вы нашли ведьму, которая это может.
Сколько бы вы заплатили?
Я бы отдала правую руку.
Ты бы отдала правую руку.
Вау.
А если просто деньгами?
Необязательно же...
А если бы не пришлось расчленять себя?
Ладно, десять штук.
Десять штук. Ладно, да.
Да, понимаю.
Понимаю. Кто-то еще отдал бы десятку?
Или сколько бы вы заплатили
за день общения?
Что?
Десятка - максимум в зале?
Да у нас тут реально бесплатное шоу.
Люди, скорее, отрежут себе часть тела,
чем раскошелятся.
Думаю, это точно показывает,
в какой мы экономической заднице.
Наша страна сейчас там.
Да, нам настолько тяжело.
«Сколько ты заплатишь?»
«Я отдам палец. Хочешь палец?
Я отдам палец, чтобы...
поговорить с этой собакой».
Двадцать штук!
Ладно, это не аукцион, но да.
У тебя есть 20 штук? Отдала бы?
- Да.
- Да?
Отличный способ узнать,
сколько денег у ваших друзей, кстати.
Потому что о финансах
мы говорить не любим,
а это прям идеальный способ узнать,
сколько у друзей на счету.
Двадцать штук, да. Понимаю.
А теперь представьте:
вы отдаете эти деньги или руку.
Какой первый вопрос
вы зададите своей собаке?
О чём спросите?
«Ты счастлив?»
«Ты счастлив?»
Да, прекрасно. «Ты счастлив?
Ты меня любишь?»
Мы ведь на это и надеемся, да?
Мы хотим, чтобы собака подтвердила
ту версию реальности, в которой мы живем.
Этого бы я и хотел. Я бы выложил 20 штук
и хотел бы услышать, что ему нравится еда.
Что ему нравимся мы.
А если ты отдашь деньги,
а он начнет говорить то,
что ты слышать не хочешь?
Первый вопрос, а он вам:
«Ты меня понимаешь?»
Я: «Да. О чём думаешь?»
А он: «Можно мне увидеться с мамой?»
Я говорю: «Бро, мы не знаем эту суку».
Единственный случай,
когда можно сказать «сука».
Тут это уместно.
И тут приходит моя жена и говорит:
«Я твоя мама».
А он такой:
«Нет, ты не моя мама. Я тебя хочу».
У меня есть такая теория.
Моя собака - кобель.
И я уверен, что он пытается
встать между мной и моей женой.
Я это знаю. Я это чувствую.
Это огромный стресс, ведь он из приюта.
Я не знаю его прошлого.
Я не знаю его повадок. Вдруг он творил
какую-то жесть до нашей встречи?
И вот я выложил все эти деньги,
и слышу то, чего не хочу.
Поведение, которое я считал нормальным,
оказывается очень мрачным.
Например, я вожу его в парк.
У него в парке много секса.
Может, у вас с собакой так же.
Он там носится, лезет ко всем.
Мне кажется, что это мило.
И я думаю: «Конечно,
согласие он получает».
Но если, как только
мы начнем общаться, он скажет:
«Не, я никогда не спрашиваю согласия.
Щенок получает то, что хочет».
Я ему: «Что с тобой?»
А он: «Прости, у меня проблемы с сексом.
Из этого вообще есть выход?
Я могу извиниться?»
А я ему: «Не знаю.
Общество еще не придумало извинение
за такое поведение.
Это ужасно. Почему ты такой?»
А на следующий день он уже не говорит.
И мне с этим жить.
Я просто гуляю по Бруклину
со своей собакой с #MeToo.
И все такие: «Какой милый».
А я: «Нет, он реально животное.
Думаю, мы его усыпим».
Мы предпочитаем ту реальность,
которую навязываем животным.
Вот чего мы хотим. Мы просто хотим,
чтобы всё было так, как мы думаем.
И в моём случае
он настолько вторгся в нашу жизнь,
что он должен быть хорошим.
Потому что у нас...
У нас дома сейчас творится дичь.
Мы с женой часто из-за этого ругаемся,
но разрешаем ему спать в кровати.
- Кто-то так делает?
- Конечно!
«Конечно»? Вы делаете?
Вы не считаете, что это мерзко?
Нет!
Самую малость.
- Жена протирает его салфетками.
- Да.
Она такая: «Он чистый. Нет проблем.
Я протерла его».
И я смотрю на него, пока она это говорит,
а он буквально отсасывает
сам себе в нашей кровати.
Я смотрю, как он делает себе минет.
А у нас день овуляции.
И я знаю, что он это делает,
чтобы меня выбесить.
Он смотрит мне прямо в глаза,
пока сосет свой член,
и такой: «Отцом буду я».
И я такой: «Какого хера...
...с тобой не так?»
Не знаю, ислам кое в чём прав.
Они должны жить во дворе.
Я его люблю, но живи во дворе.
Я спас его, он из приюта.
Да, спасибо.
- Спасибо.
- Как его зовут?
Его зовут Баша, на арабском
«очень уважаемый господин».
Мы спасли его. Ну, на самом деле я.
Это было, когда я...
Еще до свадьбы, в ковид.
Мне было одиноко.
Хотелось маленького компаньона.
Тогда мы еще не были женаты,
впереди знакомство с родителями,
нужно сделать всё правильно.
И я такой: «Заведу собаку».
И попытался сделать это в Лос-Анджелесе.
В Лос-Анджелесе очень трудно
взять собаку из приюта.
Там огромная конкуренция,
потому что люди не хотят детей.
Они хотят только собак.
И в приютах там очень строго.
Это серьезные конторы.
Они проводят собеседование,
приходят домой, им нужны рекомендации.
Но был ковид, и прийти они не могли.
Пришлось делать это по FaceTime,
и это было очень унизительно,
потому что она водила меня
по моему же дому.
И такая: «Где он будет играть?
Где будет спать?
Откройте холодильник».
Она хочет знать, как я питаюсь.
И ее очень расстроило, что я живу один.
Им это не нравится. Они хотят,
чтобы собаку растила команда НБА.
Она такая: «Почему вы один?»
Вы холостяк? Бобыль?»
Я такой: «Нет.
Мы просто пока узнаём друг друга.
Надо познакомиться с ее родителями».
Она такая: «И что?
Почему не сделаете следующий шаг?
Проблемы с обязательствами?
Что мешает сделать это по-халяльному?»
Я такой: «Простите,
вы представляете ее или собаку?»
Она бросила трубку.
Проходит два дня, она звонит в 23:00.
Они звонят когда угодно,
знают, что ответишь.
Это был мой самый короткий разговор.
Она просто сказала:
«Сан-Диего, завтра» и повесила трубку.
В стиле Лиама Нисона.
Утром я просыпаюсь,
еду два часа в сторону океана. Плевать.
Приезжаю, она дает координаты.
Но потом говорит: «Когда приедете,
там будет еще одна семья,
и собака достанется кому-то из вас».
Когда я заявляюсь, там целая семья.
Мама, папа, трое детей, бабушка.
Нет, это же ковид.
Никто бабушек годами не видел.
Все бабушки в стране
замотаны в пленку на чердаке
и их кормят через дырочку.
И я пялюсь на живую бабушку,
непривитую «Пфайзером».
И она видит, что мне страшно.
Она стягивает маску и говорит:
«Да, я готова умереть за это».
И я раскисаю.
У меня слабость к бабушкам и дедушкам,
потому что своих уже не осталось.
У нас ноль из четырех.
Всё, закончились.
Да, это реально тяжело.
Я смотрю на нее, и меня накрывают эмоции,
но тут выносят собаку.
И собака такая милая.
Я наклоняюсь к бабушке и такой...
«Умри.
Я заберу эту собаку. Точка».
Короче, система у приюта такая:
нас ставят на парковке,
семья на одной стороне, я на другой.
Собаку ставят посередине.
И говорят: «Посмотрим,
к кому пойдет собака».
А собака тут же бежит к трассе.
То есть собака с ходу хочет умереть.
Работники приюта бегут за ней,
приводят обратно.
Вкалывают какое-то успокоительное,
и она становится очень вялой.
Ничего не происходит. Она просто стоит.
Мы все переглядываемся. Жутко неловко.
Мама пытается взять собаку на руки,
но это выглядит очень фальшиво.
Никто не ведется.
Потом работники приюта, их трое.
Они совещаются,
потом одна из них подходит и говорит:
«По нашей официальной политике,
когда мы не уверены
в предпочтениях собаки...»
Я: «Откуда вы их знаете?»
Для меня реально дико, что никто
никогда не пытался говорить по-собачьи.
Как сильно мы любим этих...
Даже ветеринар.
Разве ветеринар не должен
немного знать собачий?
Вам не было бы спокойнее,
если бы вы привезли собаку,
а ветеринар такой: «Спасибо».
Нет. Мы даже не пытались. Я проверял.
Она такая:
«Мы не знаем предпочтений собаки,
поэтому по официальной процедуре
бросаем монетку».
После всего всё сводится к этому.
И мама тут же: «Я загадываю.
Орел». Подбрасывают монетку,
выпадает решка, собака достается мне.
Да.
Нет, вы это уже давно поняли, да?
Я иду забирать свою собаку,
и тут же мама такая:
«Нет!»
Да? По самой интонации понятно,
что она белая, да?
У белых тоже есть свое слово на «Н».
Одно из них - «нет».
Она говорит: «Нет.
Мы весь год искали именно эту собаку.
Это идеальная собака: тот самый возраст,
та самая порода и характер.
Именно такая собака нужна
нашему сыну-аутисту».
А я такой...
«Нельзя сообщать об аутизме
после броска монетки.
Серьезно, с этого надо было начинать».
Только я вышел из машины,
надо было сказать: «Он аутист».
Я бы такой: «Ясно». И сел бы обратно.
Клянусь, я бы спросил:
«Где лучшие тако в Сан-Диего?»
Я поехал.
Аутисты - самые прекрасные,
особенные люди на земле.
Я правда так считаю.
Если у вас... серьезно.
Если у вас есть знакомые аутисты
или люди с синдромом Дауна
в семье, вы это знаете.
Это чистое воплощение любви.
Мы живем в такое время,
когда не знаем, что реально.
Ничему, что мы видим, нельзя верить.
Единственная реальность - любовь.
То, чего не видно.
И они - это чистая любовь.
Один из моих кузенов - аутист,
он живет в Египте.
Ему, конечно, не ставили диагноз, но он
самый прекрасный парень на свете.
Он изменил нашу семью,
и, честно говоря,
это я чувствовал до броска монетки.
Вообще, думаю, им повезло,
что собака досталась нам.
Он потрясающий пес,
но у него была куча проблем.
У него был рак.
Да, это дико, но нам повезло.
Мы оформили страховку на питомца.
У вас она есть?
Она лучше страховки моего дяди.
Мой дядя вообще
не может позволить себе лекарства.
Собаке сделали химиотерапию.
Тридцать тысяч долларов
за химию покрыла страховка.
И он справился. Это было потрясающе.
И отчасти потому, что мы не сказали
ему про рак. Не хотели, чтобы он...
Это безумие. Я пытался вписать
своего дядю в страховку собаки.
Не вышло...
Сказали «нет».
Теперь ему придется вернуться в Египет.
Серьезно, он не может
ничего себе здесь позволить.
Но все правила
насчет собак здесь очень строгие.
У них страховки, очень жесткие приюты.
И это, конечно, поразительно -
как мы защищаем этих животных
и плюем на людей.
Это правда.
Проще купить пушку, чем взять собаку.
В такой стране мы живем.
Хотя должно быть наоборот.
Те, кто спасает собак,
должны так же «спасать» оружие.
Оружие надо брать только из приюта.
Никаких новых стволов.
Только из приюта. Представили?
Типа, у каждого ствола...
Нет, правда,
у каждого ствола есть история.
Приходишь к другу домой.
У него пушка. Ты такой: «Она прелесть».
Он такой: «Знаю.
Мы спасли ее.
Она была в Сэнди-Хук, но она...
Нет, сейчас ей лучше. Лучше.
Нет, она гипоаллергенная,
полуавтоматическая.
Мы ее любим».
Ладно.
Нет, я услышал. Мы же в Чикаго.
Вы такие: «Пошути
про наши перестрелки». Понял.
Не знаю, зачем мы пытаемся завести детей.
Не знаю, в какой мир я их приведу.
Не знаю... Представьте,
что у вас сейчас дочь.
Женщины сейчас в сети. Это жесть.
В смысле, то, что происходит
с этой всей генерацией изображений,
это очень страшно.
Видели, что творится в Grok?
Любую фотку любой женщины
там превращают в порно.
Это вообще безумие.
Берут любое фото
и генерируют всю эту дрянь.
За две недели сгенерировали
четыре миллиона порноизображений
из обычных фото женщин.
И от этого нет защиты.
Хотя я придумал одну защиту.
Единственное, что могло бы помочь, -
если бы все женщины закрылись в черное,
и только прорези для глаз.
Чтобы можно было видеть...
Нет, это...
Это бы сработало.
Я столько лет думал:
«Зачем их заставляют это носить?»
И теперь всё стало ясно.
Это было пророчество.
Реально, еще тогда она такая:
«Почему я должна?»
А он такой: «Нет, Сельма,
я не дам им прогнать тебя через Grok».
Это духовная технология.
У женщин сейчас нет нормальных мужиков.
Нет нормальных парней. Правда, я...
Тяжело, да?
Да. Это пугает.
Есть тут одинокие женщины?
Парня не найти, да?
Не можете. Это вообще безумие.
Каждый мой знакомый,
который должен быть женат, уже женат.
А каждый мой знакомый,
который одинок, должен быть одинок.
Эти одиночки - психи.
Ни у кого нет работы,
телефон вечно дохлый, одна толстовка.
«Братан, купи новую толстовку.
Хочешь, чтобы я тебя с кем-то познакомил?
Купи новую толстовку».
Что делать? Такое чувство,
что все нормальные мужики,
может, если им разрешить
иметь четыре жены, это бы помогло...
Ладно, я остановлюсь.
Прекращаю вываливать вам сразу все ответы.
Проблема всей этой технохерни в том,
что им на нас плевать.
Им плевать на моего отца, на вас.
Им плевать на женщин
в вашей жизни. Реально плевать.
Вот о чём я думаю.
Я думаю: «Этот Сэм Альтман
придумывает все эти технологии.
Что он за человек? Ему на нас не плевать?»
Помните, он давал эти интервью,
когда люди начали терять работу?
Потому что людям страшно.
Кто-то боится потерять работу из-за ИИ?
- Да.
- Да? Кем работаешь?
Я ученый.
- Ты ученый.
- Дата-сайентист.
- Дата-сайентист? Да.
- Да.
Это профессия...
под прямой угрозой, если честно.
Потому что, по правде говоря,
меня бесит, когда говорят:
«ИИ будет создавать искусство».
А я отвечаю:
«Зачем ему создавать искусство?
Пусть просто будет
дата-сайентистом». Так что...
Это жестко.
Но мне не нравится,
что он крадет твою работу.
Потому что так и есть.
Он крадет твою работу.
А потом просто... и у тебя нет работы.
Еще кто-то этого боится?
Да. А ты кем работаешь?
- Офтальмология.
- Офтальмология?
- Окулист.
- Да.
Он может быть окулистом?
Появляются новые технологии,
роботы, понимаете.
Да.
«Роботы, понимаете».
Думаю, весь страх от того,
что мы ничего не понимаем.
Вот к чему я веду. Мы ничего не понимаем.
Не знаю, почему ты так спокоен.
Жаль, вы его не видите. «Да, понимаете».
Вообще-то, нет, если у меня проблема
с глазами - никакого робота.
Я пойду к тебе.
Да, брат, я не пойду
с глазом к какому-то роботу.
Ты в порядке, серьезно,
думаю, у тебя всё будет хорошо.
Про тебя не знаю. А ты - в порядке.
Этот парень вышел и сказал, мол:
«Я знаю, все профессии исчезают,
но не переживайте,
потому что через 100 лет
появятся профессии,
о которых вы даже мечтать не могли».
И тут журналист его прижимает
и спрашивает: «Круто, какие именно?»
А он отвечает: «Думаю,
нам просто придется мечтать».
Не хочу быть конспирологом,
но они скрывают вещи посерьезнее.
Я реально не хочу быть конспирологом.
Я рос с дядей, который был...
Ну, вы понимаете.
У всех ведь есть...
У кого нет дяди конспиролога?
Дяди без детей.
Я всю жизнь рос под причитания дяди,
винившего во всем Израиль.
Я такой: «Боже»,
а потом взрослеешь и такой:
«Ладно, в этом ты был прав», но всё же...
Не, ну... Да, ладно.
Помню, когда мне было лет восемь
дядя такой: «Знаешь,
они едят таких детей, как ты».
Я такой: «Что?»
Он: «Да, власть имущие едят
таких детей, как ты».
Я такой: «Что за хрень?
«Я вообще-то в школу собираюсь».
А потом смотришь
на эту историю с Эпштейном и думаешь:
«А он ведь предупреждал».
И тут ты понимаешь,
что у всех них просто странные альянсы.
Люди, которые не должны ладить,
ладят и проворачивают сделки.
Вот подумайте.
Сэм Альтман и Питер Тиль - геи.
И почему-то лучшие друзья
Дональда Трампа и Джей Ди Вэнса,
которые открыто ненавидят геев,
несмотря на то, что тоже геи.
Так что они в связке.
Трамп ненавидит мусульман,
но обожает получать от нас халяву.
Помните, в прошлом году
ему подарили самолет?
«Борт номер один» был подарен ему Катаром.
Это дичь. Самый ценный самолет Америки
сделан на Ближнем Востоке.
Это невероятно,
потому что последние 25 лет
все ненавидели мусульман из-за самолета.
А теперь самолет - от мусульман.
Понимаете, о чём я,
когда говорю «мусульман»?
Есть мусульмане здесь,
есть мы - мусульмане, а есть мусульмане.
Я вообще не знаю, что они творят.
И они все замешаны
в этой истории с Эпштейном.
Они все в деле.
Я знаю это, потому что моя жена
работает над делом Эпштейна.
Да.
Неофициально, но ведет себя так,
будто работает над делом Эпштейна.
Она также работала над судом над Дидди.
У нее есть все материалы.
Наша гостиная - просто
куча ниточек и карточек с заметками.
Она очень погружена
во все эти сексуальные преступления.
Так что мы сидим и каждую ночь
пытаемся вместе их раскрыть.
Я ныряю в кроличьи норы YouTube.
Пытаюсь разобраться в этой теме
с педофилами. Это звездец.
И сексуальное насилие -
очень деликатная тема.
Но я смотрел подкаст с Тимом Тибоу.
Знаете такого?
Он посвятил свою жизнь Иисусу Христу
и борьбе с надругательством над детьми.
Обе цели очень благородные.
В этом подкасте
он привел безумную статистику.
Америка смотрит в три раза больше
детского порно, чем любая другая страна.
В такой стране мы живем.
И я говорю это не в качестве осуждения.
Я только что провел
две недели с семьей в Египте.
Я хочу жить в Америке.
Я буду жить здесь, хоть в аду,
хоть среди педофилов. Мне плевать.
Но я хочу знать, что происходит.
И я иду на YouTube,
пытаюсь в этом разобраться,
а там полно этих охотников на педофилов.
Видели их? Это такой дикий жанр.
У нас в детстве такого не было.
У нас был Крис Хансен, помните?
У него был костюм.
Он говорил: «Так, присядь,
давай попьем водички».
А эти новые парни просто лупят педофилов.
Они заманивают их
и девять минут бьют по лицу.
А на десятой минуте говорят:
«Бро, хочешь поговорить?»
Это я как раз и хочу увидеть.
Хочу понять психологию.
И в тот момент, когда он уже собирается
заговорить, на экране появляется надпись.
И там написано: «Подпишись сегодня.
Заплати 25 баксов в месяц за полный доступ
к библиотеке "Охотник на педофилов"».
Можете в это поверить?
Есть люди, которые зарабатывают
25 баксов в месяц на том,
что ты смотришь, как они ловят педофилов.
В смысле, появятся профессии,
о которых вы даже мечтать...
не могли.
Они уже существуют. То есть
Сэм Альтман отчасти прав.
Это безумная новая экономика,
в которой мы живем.
Ради денег люди готовы
извратить любые свои ценности.
Это случилось и в комедии.
Был скандал с Фестивалем комедии
в Саудовской Аравии.
Да, я не поехал.
Я не поехал, спасибо.
Спасибо, а чего вы улюлюкаете?
Скажи, чего ты улюлюкаешь?
Что?
Это было... Там было...
Чувствовалось, что там было
нарушение прав человека. Скандал.
Да.
И это была главная проблема.
Тебе просто выписывали чистый чек,
чтобы обелять режим.
То есть ты поддерживал режим
и брал за это деньги.
Да. Я считаю, что комики,
которые туда поехали,
да, просто взяли чистый чек,
чтобы поддержать режим.
Я так считаю. Да, так и было.
А я этого не сделал.
Я этого не сделал,
потому что меня не позвали.
Бро, я бы поехал, честно.
Я бы однозначно поехал,
потому что они платили огромные деньги.
Но меня не позвали.
Вам не кажется это диким? Меня?
- Да!
- Мусульманского комика?
- Да!
- Какого х...
Для меня это реально дико.
И знаете, как я узнал?
Мне звонят и говорят:
«Привет, Рами, через неделю
объявят о Фестивале комедии
в Саудовской Аравии,
и тебя не пригласили».
И я узнал об этом, потому что
фестиваль организовывал мой агент.
Еще это безумие, потому что
вся семья моей жены из Саудовской Аравии.
Я и так туда езжу.
То есть люди едут в Саудовскую Аравию
и получают огромные деньги.
Знаете, сколько им платят?
Им платили по три миллиона долларов,
некоторым, за полчаса. Полчаса.
Я тут уже буквально 40 минут.
Сейчас у меня уже должно быть 3,4...
Или что... Дата-сайентист?
Сколько бы у меня было?
Какой расчет?
Согласен с моей цифрой?
Будь увереннее, брат.
Поэтому тебя и заменит автоматика.
Ну же.
Сколько бы у меня было денег сейчас...
- Четыре миллиона.
- ...в Саудовской Аравии?
Четыре было бы?
Проверим позже.
Это безумие.
Всем этим голливудским ребятам платят.
Я единственный парень в Голливуде,
который теряет деньги,
когда едет в Саудовскую Аравию.
Они зарабатывают миллионы.
Я теряю по десять штук в каждой поездке.
И они зовут кого угодно. Вот что...
Они зовут любого белого.
«О, пожалуйста...»
Они зовут Ченнинга Татума.
Платят ему шесть миллионов.
Я не знаю, звали ли они его. Просто он
эталонный белый парень,
которого они бы пригласили.
Знаете, прямо как будто,
не знаю, какой-то римлянин
из колизеев, типа:
«Приведите нам вашего лучшего белого!»
«Ченнинг Татум, мой господин».
Я говорю об этом с женой,
потому что мы... Смотрите,
нам бы не помешали,
не помешали эти деньги.
Знаете, сколько стоила наша свадьба?
Свадьбы очень дорогие.
Правда, народ, сколько...
Только между нами, да?
Телефоны выключены.
Во сколько вам обошлась свадьба?
Серьезно?
Много.
Много, да? Сколько выложили?
Честно.
Больше, чем было у родителей.
Да, ты влез в долги, верно?
Нет, понимаю. Сколько вы выложили?
- Что?
- Сто штук.
Сто штук.
Понимаю, бро.
Вы всё еще женаты и счастливы?
- Да.
- Да?
- У нас есть ребенок.
- Ребенок?
Потрясающе.
«Да, ребенок ходит в одной одежде.
Зато свадьба была потрясающая».
Сто штук. Цены просто дикие.
Кто еще? Давайте, честно.
- Мы копим на свою.
- Копите, да?
На какую сумму вы рассчитываете?
- Тридцать тысяч.
- Тридцать штук.
Прекрасно, замечательно.
Где вы собираетесь жениться,
в Chipotle или где...
Где можно сыграть свадьбу за 30 штук?
В... Ладно, прекрасно.
Нет, великолепно. Просто...
За 30 штук, думаю,
можно взять два вида мяса.
Что она вообще несет, бро? Тридцать штук?
Это безумие.
Нужно заложить свое будущее.
Я не понимаю эту вашу цель -
свадьба за 30 штук.
Это дорого.
И у меня возникла идея - поедем в Египет.
Да? Потому что в моем детстве
один доллар стоил семь египетских фунтов.
Сейчас один доллар - 55 фунтов.
Вот какая инфляция.
Люди страдают. Там сейчас реально тяжело.
Я подумал, это было бы невероятное место,
чтобы очень дешево пожениться.
Но проблема в том,
что, как только я туда приехал,
организатор тут же такой:
«Рами! Ты же Рами из Голливуда».
Я такой: «Блин!»
Сразу говорю: «Нет, брат, это Рами Малек.
Нет». А он такой:
«Нет, Рами Юссеф, Netflix».
А я: «Нет, Hulu!
Дешевле».
И тут он видит мою жену
и такой: «Саудовская принцесса».
А я: «Бро, ты... Нет.
То, что ты о ней думаешь,
это и я думал
про нее, но это не так».
Знаете, как было тяжело?
Пока я в нее влюблялся,
у меня на подкорке было: «Нефть».
Вы знаете, что такое любовь...
пополам с нефтью?
Я даже не спрашивал, кто ее родители,
потому что, очевидно,
девять из десяти саудитов - нефть.
Мне досталась та одна из десяти,
у которой оба родителя, блин, учителя.
Понимаете, как это досадно?
Народ, это правда...
Я же думал, что устроился.
Думал, что буду таким
мальчиком-художником.
Учителя, оба.
У них всего один дом. Это очень досадно.
И этот организатор видит нас двоих
и тут же выкатывает мне
такой счет, что хочется плакать.
Самый огромный счет в моей жизни,
в долларах, всё как надо.
Я такой... я просто: «Чувак, ни за что.
Так не пойдет».
Я взбесился, и тут же - вот
как я понял, что меня разводят.
Как только я начал возмущаться, он:
«Хабиби, не волнуйся, можем...
Я думал, ты хочешь все эти спецэффекты,
но потом увидел твою жену и понял,
что она и есть главный спецэффект».
Да? То есть теперь организатор
хочет трахнуть мою жену.
Мне еще с этим разбираться.
Он скинул цену,
но потом всё время подготовки
пытался снова ее поднять.
Постоянно норовил что-то вернуть.
Делал мне какие-то
невероятные предложения.
Типа: «Хабиби, по еде,
какую еду ты хочешь?
Еду, после которой
хочется еще или в туалет?»
Я такой: «Что?»
Он: «Свежая вода, вода из Нила».
Я такой: «Какого х...
Вода из Нила - это вообще вариант?»
А он такой: «Ты мне скажи,
ты же хочешь сэкономить».
Я такой: «Ладно, да, давай свежую воду».
И я вижу, как ценник растет.
Но свадьба была прекрасной.
Это было самое прекрасное событие.
Ровно то, что вы бы представили,
если кто-то женится в Египте.
Что вы думаете,
когда слышите «свадьба в Египте»?
Что приходит на ум?
- Пирамиды.
- Пирамиды. Мы были прямо у них.
Прямо у пирамид.
Что еще приходит в голову?
- Верблюды.
- Верблюды.
Куча.
Везде, просто верблюды повсюду.
Люди были одеты в галабеи.
Чуваки по имени Кевин
с какой-то хренью на голове...
Танцовщицы живота!
...орущие: «Аллаху акбар!»
Были танцовщицы живота.
Там был просто огонь.
Огонь, просто для атмосферы.
Всё это мог придумать белый.
Там было буквально всё,
что только можно представить.
Мы были у пирамид,
это самое прекрасное зрелище.
Смотрим на закат,
и я стою там со своей новой семьей,
с родителями, сестрой, и это невероятно.
Я смотрю на закат
и тут чувствую руку у себя на плече.
Организатор отводит меня
ото всех, кого я люблю,
и говорит: «Рами, хабиби,
разве это не потрясающе?
Разве не было бы особенным,
если бы после заката
пирамиды зажглись?»
Я говорю: «Да, было бы потрясающе.
Так и сделай».
А он: «Хабиби, электричество,
кахраба, это так дорого.
Но ты, Рами, ты - мунавар,
что на арабском означает «Ты - свет!»
Ты - свет, ты - нур,
и всего за 10 000 долларов
ты можешь зажечь пирамиды».
Я: «Бро, я не...» А он:
«Рами, это бы так много
значило для всего Египта.
Последний раз мы подсвечивали пирамиды,
когда к нам приезжали Марун V.
А ты можешь стать Марун сикис».
Это самая египетская фраза в истории.
Я сказал: «Бро, нет,
пусть эти люди сидят в темноте.
Мне плевать.
Нет».
Затем солнце садится,
подходит жена и спрашивает:
«Почему пирамиды не подсвечены?»
Я такой: «Кто с тобой говорил?
Кто, блин, с тобой говорил?»
У него уже были бумаги.
Я их заполнил.
И вот в чём сложность.
Вы этого не понимаете.
Ночью становится холодно.
Я зажигаю эти пирамиды,
а все заходят внутрь.
Никто на них даже не смотрит.
Я один стою снаружи, смотрю
и ору: «Я - свет!
Я - Марун VI!»
Я испытал такой стресс, который, как мне
казалось, бывает только у моего отца.
В тот момент я стал им.
Всю поездку я заедал стресс.
У вас бывает такое, когда возвращаетесь
домой, в свою страну? Это безумие.
Я не поверил. Люди пичкали меня едой,
и я просто ел.
А когда вернулся домой, тогда и увидел.
Я такой: «Я поправился».
Арабские мужики, кому за 30,
понимаете, о чём я?
Этот вес, который
берется просто из ниоткуда.
И это даже не живот. Живот плоский.
Всё уходит в задницу.
Нет.
В Египте я не замечал.
Потому что, когда ты не дома,
ты не доверяешь зеркалу.
Это не твое зеркало.
Это не мой свет. А потом я вернулся домой.
Вышел из душа.
Прошел мимо своего зеркала.
И такой: «Ни хрена себе».
Я в своем вкусе.
Что это за хрень?
Люди умирают на операциях,
чтобы получить то, что есть у меня.
У меня там больше,
чем у моей жены, она и сама это видит.
Я и мужчина, и женщина в доме.
Повернись, дай взглянуть.
Я женат, я не буду поворачиваться.
Это отвратительно, сестра.
На каком ты шоу?
Моя жена бы этого не оценила.
Я так ее люблю, что... Я бы никогда...
Я не могу повернуться, я женат.
Это безумие.
Она мой лучший друг.
Это лучшее... Парни, все,
кто женат, вы знаете, каково это...
Что самое лучшее в браке?
Что вам больше всего нравится?
Я никогда не бываю один.
Бро, это так мило.
Ты никогда не одинок.
Даже когда этого хочешь.
Мило, когда есть лучший друг,
и ты можешь делиться эмоциями,
которыми не поделишься с парнями.
Потому что парни не забудут,
если ты заплачешь.
А вот при жене можно поплакать.
У вас бывало?
Да.
Да, чувак. Разве это не круто -
просто проживать, выражать всё это?
Не знаю, замечали ли вы,
что у каждой жены есть черта,
после которой твой плач...
Она очень поддерживает,
а потом черта перейдена, и она такая:
«Ты что, гей? Типа что...
Что происходит?»
Очень тонкая грань до обвинения в гействе.
Но есть и классная штука,
если тебя куда-то зовут,
можно не идти, достаточно сказать: «Жена».
Ты такой: «Я бы с радостью, но жена...»
И они уже уходят,
даже не дослушав отмазку.
Они такие: «Наверное, у нее живот,
ему надо быть рядом».
Я могу десять раз подряд сказать,
что не могу куда-то пойти
из-за жены, и никаких вопросов.
Женщины, вы так не можете.
Если вы больше двух раз скажете:
«Не могу, муж не пускает»,
твои подруги тут же: «Он ее бьет?
Что у них происходит?»
Приходят к дому и такие:
«Ты женоненавистник!
Выпусти ее! Перестань ее бить!»
А она такая: «Нет, он не такой.
Мне кажется, он гей».
Больше всего в браке
мне нравится, что есть мысли,
которые я могу сказать жене
и больше никому на свете.
У вас бывают мысли для жены,
которые даже вслух
произносить небезопасно?
Такие, когда ты просто... Понимаете?
Вот вы в отпуске,
возвращаетесь с женой в номер,
и там можно просто
пародировать акцент той страны...
Что? Это только для нее.
То есть трахаться в отеле можно,
а японский акцент имитировать нельзя?
Я же с женой.
Я не для вас это буду делать.
Некоторые вещи слишком дикие,
чтобы озвучить.
Не знаю, смог бы я. Даже...
Я говорю много фигни,
но есть такое, что я думаю:
«Вам я это, наверное, не скажу».
Одну расскажу. Мысль для жены. Попробуем.
Посмотрим, безопасно ли?
- Да.
- Да.
Ладно,
помните день, когда вернули заложников?
Очень эмоционально, да?
Ты смотришь,
как люди воссоединяются с семьями.
Плевать, на чьей ты стороне, ты плачешь.
Ты видишь, как люди возвращаются тут.
Видишь, как палестинцы
воссоединяются с семьями.
Все на эмоциях.
А я только и думал
об одном моменте перед объятиями,
когда вывели заложников,
и они все держали эти рамки.
Они были похожи на сертификаты
с напечатанными именами.
И это было очень странно.
Как будто им ХАМАС выдал дипломы.
И я посмотрел на жену и сказал:
«У ХАМАСа есть принтер?»
Я не знаю никого, у кого был бы принтер.
Нигде. Вот приходишь к кому-то домой,
и даже если у них есть принтер,
то он не работает.
Дома у кореша, ты спрашиваешь:
«Есть принтер, можно кое-что распечатать?»
А он: «Нет, не получится...
Знаю, он там стоит, но у нас...
У нас закончился синий».
Я говорю: «Без проблем.
Я черное хочу распечатать.
Там всё черное». А он: «Знаю,
но чтобы печатать черное, нужен синий».
Я такой: «Ага,
то есть у ХАМАСа есть синий».
Вы вообще видели это место?
Там одни руины.
У них нет воды, но есть чернила.
Как вы вообще его уберегли?
Каждый раз, когда летит бомба,
какой-то чувак орет: «Принтер!»
И все такие: «Что ты делаешь?»
А он: «У меня идея для финала».
Ладно, это вроде как зашло.
Непонятно, насколько это чревато.
В какой-то степени чревато.
Еще я ей говорю, типа...
Я говорю ей, что иногда я
ощущаю себя белым.
Я не про то, что сойду за белого
или что похож на Bad Bunny
или кого-то еще.
Это не...
Который, кстати, украл мой стиль.
Чтоб вы понимали.
Но иногда у меня возникает очень
специфическое чувство, что я белый.
Вот это чувство... Я вижу, что происходит
с людьми в Палестине,
Иране и Судане, и думаю...
Это мои братья и сестры мусульмане, верно?
А я тут,
и у меня всё так хорошо,
что я уже не чувствую себя мусульманином.
А они - настоящие мусульмане.
Я тут, у меня есть Wi-Fi, кондиционер,
вся эта фигня,
и я чувствую очень специфическое
чувство вины белого человека.
Понимаете, о чём я?
Потому что «белый» -
это не раса, это место.
Это отсутствие близости к тому,
что происходит.
И я реально думаю,
что каждая раса чувствует себя белой.
У каждой расы бывают моменты белизны.
Есть здесь латиноамериканцы?
Да? Да.
Вы когда-нибудь были в ресторане?
Понимаете, о чём я, да?
Вот это расстояние
от вашего столика до посудомойки?
Это белое пространство.
Бывало, ловишь взгляд парня,
а он такой: «Ола!» И ты такой: «Ого».
«Да, я буду пико-де-гайо».
Ты даже название своей еды
выговорить не можешь.
Мы, мусульмане, чувствуем это тут,
садясь в Uber.
Этот подлокотник - белый.
Сразу говоришь водителю:
«Слезь с телефона, брат».
И вы, белые,
можете подумать, что это грубо,
но это ужасно, когда ты понимаешь,
что говорит твой водитель Uber.
Нет, спасибо.
Есть тут темнокожие?
Да?
Для вас у меня ничего нет. Вы никогда...
Вы никогда не чувствуете себя белыми,
и мне жаль.
Простите.
Я реально почувствовал себя белым,
когда горел Лос-Анджелес.
Помните? Это было безумие.
Мне начали приходить такие GoFundMe,
каких я раньше не видел.
Это было реально...
такие ссылки, которые я не понимал.
Потому что я знаю,
как выглядит мусульманский GoFundMe.
Там написано:
«Помогите семье Абдул Рахмана.
Им нужно проехать через Сирию,
потом они доберутся до Амстердама.
Иншаллах». Я это знаю.
Мы донатим. Мы очень щедрые, да?
Темнокожие, у вас свои ссылки.
Видите ссылку и такие:
«Эй, он этого даже не делал.
Даже не пользуйтесь ею,
просто скиньте мне в Cash App».
Мы кидаем в Cash App.
Тут я начал видеть дикие ссылки.
Я подумал, это Ближний Восток,
потому что там был песок
и дом был весь разворочен.
Но на третьем фото была
сломанная пополам доска для серфинга.
Было написано:
«Помогите семье Кайла уехать из Малибу».
Им нужно добраться
до Беверли-Хиллз, иншаллах?
Я такой: «У нас тут беженцы из Малибу».
Нам нужен Бог.
Нам нужен Бог. И это тяжело, ведь иногда
я прошу духовного опыта, а когда получаю,
то не знаю, что делать.
Мне позвонили.
Опять же, я могу говорить
об этом только с женой.
Мне позвонил Стивен Кольбер.
Да, он говорит:
«Рами, я хотел бы пригласить тебя
на закрытую встречу
в Ватикане
с Папой».
Да, и это был Папа Римский,
а не чикагский Папа.
Без обид, народ.
Я просто думаю...
Ладно, думаю, он отличный мужик.
Просто у меня есть убеждение,
что Папы не должны знать английский.
Не знаю.
Папа ведь должен быть таким...
Вы знаете Папу,
там должна быть аура, типа...
Знаете, такой итальянский,
настолько итальянский, что почти японский.
А этот новый, знаете,
Папа Боб каждый день играет
с братом в Words with Friends.
То есть у Папы есть Apple ID?
А у ХАМАСа есть принтер.
А «Борт номер один» - мусульманский.
Вот в таком мире мы живем.
И я говорю жене:
«Меня очень напрягает это приглашение.
Я не знаю, что делать».
Друзья уже давно обвиняют меня
в связях с иллюминатами.
Я не понимаю, что происходит.
А она: «Что с тобой? Ты на всё жалуешься.
Не зовут в Саудовскую Аравию - ноешь.
Зовут в Ватикан - ноешь».
Я говорю: «Да, но они перепутали
святые места, в которые я хочу».
Я звоню отцу,
и он без малейших колебаний говорит:
«Рами, ты обязан поехать.
Это человек света,
это человек любви, человек Божий.
Твой долг - сесть с ним
и обратить его в ислам».
Я сказал: «Пап, это бессмыслица!
Это же чувак из другой темы».
Почему мы так одержимы идеей обращения?
Нам бы сначала поработать
над собственным продуктом.
Если бы я всем заправлял,
я бы сначала привел всё в порядок.
У меня были бы правила. Я бы сразу
ввел мораторий на имя «Мухаммед».
Нельзя так называть детей 100 лет,
никаких Мухаммедов,
пока со всем не разберемся.
Пророк Мухаммед - чистое воплощение любви.
Каждый Мухаммед, которого я знаю,
в лучшем случае менеджер вейп-шопа.
Мой кореш Мухаммед подхватил хламидиоз.
Я ему сказал: «Не выкупай рецепт.
Не смей писать это имя на флаконе.
Пусть лучше жжет сейчас, чем потом».
Отец сказал: «Нет».
Он сказал: «Рами...
твоя работа полна греха.
Ты постоянно бегаешь голышом.
Бог дает тебе шанс на высшее прощение,
если ты это сделаешь».
И я не знаю, что вы обо мне думаете,
но я очень переживаю
за свою вечную душу.
И я позвонил Стивену Кольберу и сказал:
«Да, я встречусь с вами в Ватикане».
И вот я вхожу. Прохожу через ворота.
И пытаюсь понять, какой у меня план.
Вижу все эти штуки с Иисусом, естественно.
И думаю: «Стоп, отлично,
у нас же тоже есть Иисус».
Мусульмане, у нас есть Иисус,
может, даже больше,
потому что мы говорим,
что в конце света Иисус вернется
и призовет людей к Богу и любви.
С оговоркой: тогда он будет мусульманином.
Но он у нас есть.
Я такой: ладно, скажу это Папе.
Я скажу: «Не хочешь обновиться?»
Что-то в этом духе.
Я захожу в двери.
Ко мне тут же подходят кардиналы.
Они такие: «Вы Рами, мусульманский комик».
Я говорю: «Да».
А они: «Мы так рады, что вы здесь.
Вы ведь знаете,
что у нас тоже есть Иисус?»
И я такой: «О боже.
Они пытаются меня обратить?»
Вот зачем меня позвали.
Они почувствовали мою исламскую частоту.
И решили:
«Надо нейтрализовать этого парня».
И мы начинаем кружить друг вокруг друга.
И я вижу, мы просто идем...
Я: «Я знаю, у нас есть Иисус,
у нас его даже больше».
А они такие: «Правда?»
А я: «Но штука в том,
что у нас один Бог». А они: «У нас тоже».
А я: «Не знаю, я слышал, у вас их три».
А они: «Он един в трех лицах».
Я такой: «Что-то не сходится».
Сажусь.
Папа произнес самую красивую речь
в моей жизни, на чистейшем итальянском.
Но у нас в руках листок.
И я в этом ряду. Это дичь.
Рядом со мной Конан О’Брайен,
Крис Рок, Вупи Голдберг.
Мы все плачем, читая этот листок.
И Папа говорит:
«Я пригласил вас сюда,
потому что верю в силу смеха.
Я верю, что это лекарство для мира.
У вас есть дар - говорить людям правду,
истину, которую они,
возможно, иначе бы не услышали,
если бы не смех».
И тогда меня осенило.
Я подумал: «Я должен его обратить
с помощью шутки».
Какая шутка может обратить Папу?
Да? Но потом я вижу, как всё устроено,
и процессия - это безумие.
Я понимаю, что всё будет очень быстро.
Там целая очередь,
и у тебя только одно рукопожатие.
Нет времени даже на шутку.
Всё очень быстро. Просто...
Подходит следующий, всё движется.
Это единственная культура,
где такое возможно.
И вот, когда я уже почти подошел к нему,
прямо передо мной - Вупи Голдберг.
Папа встает, когда видит ее.
Помните Папу Франциска.
Я даже не знал, что он может встать.
Они уходят в боковой зал.
Они там заперлись
и обсуждают «Действуй, сестра».
А накануне вечером
я сказал Вупи: «Слушай...
если сможешь представить меня Папе,
мне очень нужно с ним поговорить».
И она выходит из бокового зала
и говорит: «Рами, идем».
Я захожу.
И это самая красивая комната,
в которой я когда-либо был.
И это чувство я не могу описать.
Я думаю, это чистая любовь.
Всё, что говорил отец, было правдой.
Я иду и встречаюсь с ним взглядом.
И я начинаю чувствовать это.
Просто представьте:
я, Папа и Вупи Голдберг.
Нас трое, но мы чувствуем себя одним.
И внезапно до меня доходит.
Меня накрывает, и я такой:
«Стоп, неужели сработало?
Они меня?
Или я их?
И прежде чем я успеваю сказать
хоть слово, он смотрит на меня и говорит:
«Рами, я знаю,
зачем ты здесь, и я согласен».
Я такой: «Что?
Вы станете мусульманином?
Как вы узнали?»
Он говорит: «Рами...
Брат Берни Сандерс всё мне рассказал.
Я пригласил тебя сюда,
чтобы ты обратил меня своей рукой».
И мы сцепили руки.
И в тот момент он стал мусульманином.
Я спросил: «Папа, когда вы выйдете?
Когда вы всем сообщите?»
А он ответил: «На Пасху, иншалла».
Вы знаете, что было потом.
В пасхальное воскресенье
подослали Джей Ди Вэнса, чтобы убить его!
Чтобы правда не выплыла наружу.
И мне приходится с этим жить.
Вы мне верите?
- Да.
- Да.
Поэтому некоторые вещи
я говорю только жене.
РАМИ ЮССЕФ: ВЛЮБЛЕН
Спасибо, народ, что дали мне снять
мой третий спешл именно здесь.
Я вас очень люблю. Спасибо.
Спасибо.