Вы не сможете победить (Джек Блэк) - книга

Электронная книга Project Gutenberg « Ты не можешь победить»
Эта электронная книга предназначена для бесплатного использования любым человеком в любой точке Соединенных Штатов и большинства других частей мира практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, дарить или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии Project Gutenberg, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн на сайте  . Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, вам необходимо ознакомиться с законами страны, в которой вы находитесь, прежде чем использовать эту электронную книгу.
Заголовок : Вы не можете победить

Автор : Джек Блэк

Автор предисловия и др.: Роберт Херрик


Дата выхода : 22 ноября 2022 г. [электронная книга № 69404]
Последнее обновление: 19 октября 2024 г.

Язык : английский

Оригинальное издание : США: The Macmillan Company, 1926.

Дополнительная информация и форматы : /ebooks/69404

Авторство : Джошуа Лунд (Этот файл создан на основе изображений, любезно предоставленных Интернет-архивом)

*** НАЧАЛО ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ «ВЫ НЕ ВЫИГРАЕТЕ» ***
Вы не сможете победить.
ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ ПОБЕДИТЬ
Вы не сможете победить.

Джек
Блэк

С предисловием
Роберта Херрика.

Нью-Йорк,
компания «Макмиллан»,
1926.
Все права защищены.

Авторские права принадлежат Джеку Блэку , 1925 год .

Авторские права принадлежат компании Macmillan , 1926 год .

Изготовлено и подвергнуто электротипированию.
Опубликовано в сентябре 1926 года.

Переиздано в октябре 1926 г.
Переиздано в декабре 1926 г.

Напечатано в Соединенных Штатах Америки
типографией Cornwall Press.

БЛАГОДАРНОСТЬ
Эта книга посвящена Фремонту Олдеру, судье Фрэнку Х. Данну, безымянному другу, который выпилил меня из тюрьмы Сан-Франциско, и тому грязному, пьяному, бесчестному, хромому нищему «Стиксу» Салливану, который вытащил дробь из моей спины — под мостом — в Барабу, штат Висконсин.

Автор.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Рассказы вора или проститутки вполне обоснованно вызывают у обычного гражданина подозрение, что они преподнесены в рекламных целях, будь то сенсационные, сентиментальные или и те, и другие. Неустойчивая эмоциональность героя, возможно, психопатическая, приводит к мелодраматическому и нереалистичному изображению прошлого опыта. История рассказывается не так, как она произошла, а так, как герой, погруженный в свои мечты, хотел бы, чтобы она произошла, или как, по его мнению, читатель хотел бы, чтобы она произошла. В рассказе Джека Блэка о его жизни профессионального вора ничего подобного нет. Честность «признания» очевидна. С несколькими отклонениями от общепринятого, ожидаемого, он демонстрирует редкое литературное мастерство, позволяя фактам говорить самим за себя, без каких-либо прикрас, ни слезливых, ни смешных. У него есть инстинктивное чувство реальности.

Действительно, именно эта душевная устойчивость, позволявшая ему воспринимать и применять реальность, очевидно, в конце концов вывела его из тюрьмы, позволив разорвать оковы преступной деятельности и полностью восстановить свою связь с обществом. Это был почти исключительно умственный подвиг. В конце, конечно, он вспоминает о помощи добрых друзей, особенно мистера Олдера, о «справедливой сделке», которую он получил от судьи Данна, и в полной мере осознает чувство благодарности другу, который помог ему сбежать из тюрьмы, «сняв прыжковую преграду» — самую сложную преграду, которую ему пришлось разорвать. Это были эмоциональные реакции. Но если бы не его собственный ум, который он постепенно дисциплинировал разумом, это решение «встать на путь исправления» было бы лишь еще одним слабым человеческим стремлением к исправлению, которым вымощен человеческий ад. Главный интерес, который я нахожу в быстром обзоре Блэком своей жизни вора, заключается в этом процессе духовного пробуждения и соответствующем росте характера как человека, без которого вся помощь добрых и просвещенных друзей была бы бесполезна. Самое важное — это то, что Блэк сделал для себя, кем он был.

Джек Блэк был экспериментальным психологом: он медленно и мучительно, как и большинство, открывал для себя психологический облик себя и мира, в котором находился. Так он исследовал закон привычки и чисто ментальную природу самоконтроля задолго до того, как попытался применить свои знания к собственному случаю. Любую привычку, утверждает он, в контексте опиумной зависимости, можно преодолеть, если жертва достаточно сильно этого хочет , и он отмечает силу замещения, приветствуя даже свои тревоги как ментальные отвлечения от одержимости опиумом. Его акцент на необходимости субъективного желания перемен — это безошибочная диагностика себя. Он достаточно сильно хотел другой жизни, чтобы воплотить это желание в жизнь. В этом и заключается главное отличие Джека Блэка как профессионального нарушителя закона и как человека.

Его случай настолько типичен для нашей беспокойной, кочевой цивилизации, что его можно назвать типичным или стандартным. Активный, умный, обаятельный юноша без каких-либо стабильных связей, он отправился в путешествие по открытой дороге, почти случайно, поддавшись искушению широкого мира, брал все, что хотел, познал привычки и ресурсы бродяжничества, преступности, порока. Но он не опустился до самых низов по шаблону. Он поднялся на вершину своего общества. Подстрекаемый соперничеством со своими единственными товарищами — бродягами, ворами, игроками, бродягами — он отличился не только успехом в личных подвигах, но и превосходством характера, который не ломался, не доносил и не играл по правилам других, а также преданностью своим товарищам.

Затем, когда он выходил из юности, ему выпал шанс попасть в хорошо организованную канадскую тюрьму, и это удобрило семя интеллектуального интереса, предоставив ему доступ к хорошей библиотеке. Впервые он осознанно открыл для себя свой собственный разум — его интерес, — и с этого момента очевидно, что привычка читать, думать овладела им, пока с помощью неумолимой логики его разум, таким образом освобожденный и питаемый, не убедил его в том, что его юношеская жизнь, полная неповиновения и беззакония, была неправильной. После того, как он убедился в этом, ему потребовались годы, чтобы освободиться от всех последствий двадцати лет преступлений. Но, однажды убедившись, с таким складом ума, результат был неизбежен. Странная ирония заключается в том, что умственная жизнь, столь важная для спасения Блэка, получила дальнейшее развитие благодаря дару библиотеки, который Эйб Руэф подарил тюрьме, где он и Блэк были сокамерниками. Руэф взял деньги, которые он в таком виде передал своим сокамерникам, у жителей Сан-Франциско. Г-н Фремонт Олдер, будучи влиятельным редактором газеты, во многом способствовал заключению Руэфа в тюрьму (а позже и его освобождению!), где Руэф косвенно сыграл роль в освобождении Джека Блэка от оков.

В канадской тюрьме был один аспект, менее достойный похвалы, чем порядок содержания заключенных и наличие у них хорошей библиотеки, а также благополучное и в целом гуманное управление, столь резко контрастирующее с американскими тюрьмами, описанными в этой истории, — это порка. В наши дни, когда многие видные граждане выступают за возвращение к средневековым наказаниям преступников, стоит понимать, насколько разрушительными для Блэка были два случая жестокого обращения — порка в Канаде и смирительная рубашка в Фолсоме. Они превратили его — и многих других — в бесчеловечных диких зверей, готовых к убийству или самоубийству. Они оставили Блэка не запуганным, а мятежным, полным ненависти и ненависти. Этот опыт был совершенно ужасным и бесполезным, разве что как проверка его собственного растущего самообладания. Джеку Блэку не нужны подтверждающие свидетельства, чтобы понять, что жестокость не окупается, даже если применяется к опасным и изгоям. Несмотря на разговоры о возрождении порки, мы знаем, что применение физической жестокости — избиения плетью, смирительные рубашки и методы «допроса с присягой» — исчезнет: они неэффективны в воздействии на людей. Только грубое общество, каким в значительной степени остается наше, могло бы терпеть то, что часто происходит в наших крупных тюрьмах, где осуществление «правосудия» оставлено на откуп классу, мало чем отличающемуся от преступников, над которыми оно работает. Калечить и калечить людей, запугивать и ожесточать их ради исправления — это настолько очевидно глупо и порочно, что едва ли нуждается в пояснениях.

В некоторых случаях, подобных случаю Блэка, жертва не сломлена, а закалена и ожесточена в своей воле, в своем зле. И это подводит меня к самому печальному факту в криминологии, который иллюстрирует эта книга: преступник почти всегда обладает неполноценным мышлением. Только превосходное мышление, подобное мышлению Блэка, может выжить и в конечном итоге обрести свободу. Вероятно, Джек Блэк признал бы, что среди его многочисленных знакомых в криминальном мире лишь немногие, очень немногие, обладали умственными качествами, характером, чтобы разорвать свои цепи. Большинство были обречены оставаться преступниками из-за дефектного мышления. Это неизбежно наводит на запутанную тему евгеники и контроля над рождаемостью в отношении общества к криминальному классу, которого оно так боится и ненавидит, но перед которым оно так часто кажется, как сейчас, безнадежным, подобно невежественному, наполовину доброжелательному родителю, сердяющемуся на проблемного ребенка, чья проблемность во многом является плодом дефектного характера самого родителя. Многих из этих аномальных экземпляров можно было бы отвлечь от преступлений, питая их умы. Мало кому удается сделать что-то самостоятельно, как это почти полностью сделал Блэк. Предлагает ли современная жизнь молодежи достаточно интеллектуальных стимулов? Автомобиль, кино, контрабандный алкоголь и секс — вот те самые первобытные стимулы, с помощью которых молодежь пытается внести красок и движения в тираническую серость стандартизированной индустриальной жизни. Делая вывод в конце, Блэк забывает, как это свойственно людям среднего возраста, о гламуре и привлекательности «тусовок» и открытой дороги, которые в его детстве казались единственным выходом из унылой рутины. Конечно, есть и много других путей, которые Блэк открыл для себя позже. И именно поэтому я считаю, что его история так достойна прочтения и осмысления. К тому же, она занимательна, потому что не приукрашена и не претенциозна.

Роберт Херрик.

[1]
ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ ПОБЕДИТЬ

ГЛАВА I
В настоящее время я являюсь библиотекарем газеты San Francisco Call .

Похожа ли я на библиотекаря? Я поворачиваю стул, чтобы посмотреть в зеркало. Я не вижу лица библиотекаря. Нет гладкого, высокого, белого лба. Я не вижу спокойного, невозмутимого, собранного лица студента. Лоб, который я вижу, достаточно высокий, но он испещрен морщинами, похожими на следы от ножа. Между глазами две вертикальные морщины, из-за которых кажется, что я постоянно хмурюсь. Мои глаза достаточно широко расставлены и не маленькие, но они жесткие, холодные, расчетливые. Они голубые, но того оттенка, который наиболее далек от фиолетового.

Мой нос не длинный, не острый. Тем не менее, он любопытный. Мой рот большой — один уголок выше другого, и кажется, что я постоянно ухмыляюсь. Я не хмурюсь, не ухмыляюсь; и все же в моем лице есть что-то такое, что заставляет мужчину или женщину колебаться, прежде чем спросить, как пройти в церковь доктора Гордона. Я не помню ни одного случая, когда какая-либо женщина, молодая или старая, остановила бы меня на улице и спросила, как меня проводить. Изредка пьяный подъезжает ко мне и спрашивает, как ему добраться до «Девятой улицы и Мишн-стрит».

Если достаточно долго смотреть в зеркало и достаточно долго думать, можно представить другое лицо. Старое словно растворяется, и на его месте я вижу лицо школьника — яркое, сияющее, невинное лицо. Я вижу копну седых волос, пару голубых глаз и... [2]Любопытный нос. Я представляю себя стоящим на широких ступенях монастырской школы сестер. В четырнадцать лет, после трех лет «пансиона и обучения», я уезжаю домой к отцу, а затем в другую школу для «больших мальчиков».

Моя учительница, милая, нежная сестра, настоящая мадонна, держит меня за руку. Она плачет. Мне нужно поскорее уйти, иначе я тоже буду плакать. Настоятельница прощается. Ее тонкие губы так плотно сжаты, что я едва вижу линию их соприкосновения. Она пристально смотрит мне в глаза, и я гадаю, что она скажет мне, когда хруст гравия оповестит нас о том, что старый экипаж готов и мне пора отправляться. Настоятельница нежно берет мою учительницу за руку. Я вижу, как они проходят через широкую дверь и бесшумно исчезают в длинном темном коридоре.

Все мальчики из школы, а их было пятьдесят, выстроились в ряд и устроили мне шумные проводы. Старый кучер цокнул лошадьми, и я отправился к поезду — и в мир.

Любой читатель, обладающий хоть каплей воображения, может представить меня сначала дома, потом в других школах, затем на какой-нибудь офисной работе; продвижение по службе то тут, то там, всегда ведущую упорядоченную, тихую, прилежную жизнь, пока, наконец, он не поместит меня на уважаемую и ответственную должность библиотекаря в крупной городской газете. Так должно было быть, но не так.

Путь, который я проделал от монастырской школы до этого библиотечного стола, если бы его изобразить на листе бумаги, выглядел бы как зигзагообразная линия, которую статистики используют для обозначения колебаний температуры, количества осадков или деловой активности. Каждый мой поворот был [3]Резкий, внезапный. За все эти годы я не помню ни одного легкого, изящного, плавного поворота.

Меня часто мучил вопрос, насколько ценно то, что есть у мальчика, у которого мать рядом, пока он не встанет на ноги; у которого есть дом и его влияние, пока он не сформирует практическую философию, которая поможет ему противостоять миру. Дом и мать ничем не заменишь.

Для среднестатистического парня слова друга: «Джон, познакомься с моей матерью» могут ничего не значить. Но для меня это значит больше, чем я могу выразить словами. Мне кажется, это объясняет, почему человек, который так гордо говорит: «Это моя мать», — это так много того, чем я не являюсь и никогда не смогу быть. Страховые компании ещё не дошли до того, чтобы страховать человека от пожизненных неудач, но если они когда-нибудь это сделают, я думаю, что тот, кто сможет гарантировать им, что его мать будет с ним до двадцати лет, окажется в более выгодном положении, когда будет платить страховые взносы.

Я не пытаюсь оправдаться тем, что в десять лет остался без матери. Тем не менее, я думаю, каждый имеет право задаться вопросом, не могли бы обстоятельства сложиться иначе. Моя мать умерла, прежде чем я успел хорошо с ней познакомиться — сомневаюсь, что какой-либо ребенок задумывается о своих родителях до двенадцати или тринадцати лет.

Наверное, я думала, что моя мать была послана в этот мир, чтобы мыть мне лицо и шею, выслушивать крики и пинки; чтобы обматывать мне шею колючими фланелевыми тряпками с вонючим жиром, когда у меня был круп; и чтобы стоять у кровати и не давать мне спать, когда у меня была корь. Я отчетливо это помню. [4]Как же я разозлилась, когда она принесла мне новую, красивую зубную щетку и показала, как ею пользоваться.

Это было самым большим унижением из всех — последней каплей. Я выбросила эту штуку и отказалась ею пользоваться; наговорила ей все, что я «не девочка» и у меня не будет никаких «девчачьих вещей». Она не рассердилась и не стала меня ругать; она просто продолжила свою работу, улыбаясь. Возможно, ей понравился мой «мужской» выпад. Не знаю.

Я не помню, чтобы меня что-то потрясло или огорчило, когда её хоронили. Я плакала, потому что этого от меня ожидали. Родственники матери, несколько сестёр, которых я не видела ни до, ни после, плакали. Я видела слёзы в глазах отца. Поэтому я попыталась заплакать, и у меня получилось. Я знаю, что отец понимал, что мы потеряли, и его горе было искренним, но тогда я этого не чувствовала.

Через несколько дней отец продал наш маленький домик и мебель, и мы переехали в единственную гостиницу в маленьком городке. Школ для бедных детей тогда было очень мало. Я весь день бегал по гостинице, резвился на свободе, пока отец не возвращался с работы. Он ужинал, читал газету, а потом укладывал меня спать. После этого он час читал книгу и сам ложился спать. Так мы жили почти год. Иногда по вечерам он откладывал книгу и странно смотрел на меня по несколько минут. Я, несомненно, был проблемой, и он пытался решить, что со мной делать. Десятилетний мальчик без матери — это подходящая проблема для любого отца, а мой отец был вдумчивым человеком.

Оглядываясь назад, мне кажется, меня носило туда-сюда, словно мертвый лист, который осенний ветер гнал, пока он наконец не прижился где-нибудь. [5]Уютный уголок у забора. Когда я закончил школу в четырнадцать лет, я был настолько наивным, насколько это вообще возможно для мальчика. Я знал о мире и его странных обычаях не больше, чем та нежная, святая женщина, которая научила меня молиться в монастыре.

Не дожив до своего двадцатого дня рождения, я оказался на скамье подсудимых в уголовном суде по обвинению в краже со взломом. Меня оправдали, но это уже другая история. За шесть лет я сбежал от отца и из дома, отправился в странствия. Я стал скупщиком мелочей, взламывателем касс, уличным вором, рыскающим по дешевым ночлежкам, и, наконец, многообещающим взломщиком в небольшом масштабе.

В двадцать пять лет я был опытным квартирным вором, ночным грабителем, тщательно выбирающим только лучшие дома — дома богатых, беспечных, застрахованных людей. Я «создавал» их в предрассветные часы, всегда под прицелом.

В тридцать лет я был уважаемым членом братства «яйца», вора, о котором мало что известно. Он молчалив, скрытен, осторожен; вечно путешествует, всегда «работает» по ночам. Он избегает ярких огней, редко отходит далеко от себе подобных, никогда не выходя на поверхность. Перемещаясь в пространстве со своим всегда готовым к стрельбе автоматом, яйцо правит преступным миром. В сорок лет я оказался одиноким, умелым подмастерьем разбойника; беглым заключенным, беглецом с двадцатипятилетним опытом в преступном мире.

Мрачный фон! Многочисленные грабежи, кражи со взломом и воровства, которые невозможно перечислить. Всевозможные преступления против собственности. Аресты, суды, оправдательные приговоры, обвинительные приговоры, побеги. Тюрьмы! На заднем плане я вижу четыре из них. Окружные тюрьмы, исправительные учреждения, городские тюрьмы, казармы конной полиции. [6]Подземелья, одиночное заключение, хлеб и вода, повешение, жестокие порки и смертоносная смирительная рубашка.

Я вижу питейные заведения, винные свалки, притоны воров и места сбора нищих.

Преступление влечет за собой быстрое возмездие в той или иной форме.

Во время путешествия по этому маршруту я выпил очень мало бокалов вина. Я редко видел улыбки женщин и редко слышал песни.

За эти двадцать пять лет я собрал все эти вещи, и я собираюсь о них написать.

И я собираюсь написать о них так, как я их сделал — с улыбкой.

ГЛАВА II
Я доставлял отцу немало хлопот, бегал по отелю, пока он был на работе, и в конце концов он отвёз меня в католическую школу в ста милях от дома. За время этой короткой поездки мы с отцом подружились, и, думаю, в тот день я был ближе к нему, чем в любой другой день нашей жизни. Вечером отец ушёл и велел мне вести себя хорошо, присматривать за сёстрами и усердно учиться.

В школе я нашел себе компанию среди сверстников. Наши дни проходили приятно: мы занимались небольшими уроками, много молились и ежедневно ходили на мессу. Еда была грубой, но полезной.

Я никогда не ездила домой на каникулы. Эти дни я проводила, исследуя близлежащие сады, огороды и поля, собирая фрукты, овощи, ягоды и другие продукты. [7]вещи, которые помогают снизить аппетит маленького мальчика.

Я много времени проводил в амбарах и конюшнях с Томасом, кучером. Я был искусным слушателем, редким талантом, унаследованным, несомненно, от отца. Томас же был общительным человеком. Это сочетание всегда способствует крепкой и долговременной дружбе, и мы стали друзьями. Он был ветераном нашей Гражданской войны, был на проигравшей стороне и вышел из неё полным ненависти, свинца и ревматизма. Его героями были не Ли или Стоунволл Джексон, а Квантрелл, партизан, Джесси и Фрэнк Джеймс, Коул и Боб Янгер.

Мне никогда не надоедало слушать его военные рассказы, и я часто обнаруживал себя в роли мысленного пересказчика этих историй в классе, когда мне следовало бы активно заниматься учёбой.

По-моему, я был единственным мальчиком в школе, который никогда не уезжал на каникулы к родителям или родственникам. Настоятельница, вероятно, понимая, что моя жизнь немного скучна, часто предоставляла мне возможность ездить в деревню за почтой и бумагами. Это было редкое удовольствие, которого очень ждали все мальчики. Это означало долгую прогулку, прогулку по деревенской улице, возможность увидеть людей, может быть, купить большой бутерброд, пакетик арахиса или бутылку газировки — немаленькие вещи в жизни мальчика. Это также означало авторитет и ответственность, что для мальчика очень важно. Я с нетерпением ждал этих поездок. У меня всегда были маленькие серебряные монетки от отца, которые я брал на расходы.

Время пролетело быстро и довольно приятно. Я выучил много молитв, тренировался петь в церковном хоре и стал алтарником, помогая священнику во время мессы. Мне нравилось учить молитвы и... [8]Я изучал латынь в ответах священнику, но это не принесло существенного прогресса в моих других исследованиях.

Мне нравился милый, простой старый священник, которому я впервые исповедался, и временами я думал, что когда-нибудь сам хотел бы стать священником. Между моим восхищением старым Томасом, кучером, с его бурными рассказами о войне, и моей любовью к тихому старому священнику, мои мысли постоянно тянули меня то в одну, то в другую сторону — стать ли мне священником или солдатом, как Томми, хромающий из-за короткой ноги и ревматизма.

Однажды, ожидая почту, я услышал, как милая пожилая женщина спросила почтмейстера, чей я мальчик.

Он сказал: «Это один из мальчиков из монастыря. Вы можете узнать их за квартал. Все они — настоящие джентльмены. Они говорят «Пожалуйста» и «Спасибо». Я не знаю, как сёстры это делают, но они, безусловно, умеют воспитывать мальчиков. Как бы я хотел так же воспитывать своих детей».

Когда я вернулся с почтой, я рассказал настоятельнице о том, что услышал от почтмейстера о ней и ее сыновьях. Она, казалось, была очень довольна, улыбнулась и сказала: «Мальчики хорошие, когда их учат молиться и бояться Бога». Вскоре после этого меня назначили «почтальоном». Я ходил в деревню каждый день после школы. В хорошую погоду я ходил пешком; если плохую, то ехал в карете или на повозке с Томми. Это было первое и единственное «назначение» в моей жизни. Тогда я не задумывался об этом, но теперь знаю, что получил его не потому, что говорил «пожалуйста» или молился, а потому, что рассказал настоятельнице о хороших словах, сказанных почтмейстером. «Пожалуйста» — хорошее слово на своем месте; но оно не дает права на назначение. Оно занимает достойное место в словарном запасе маленького мальчика. И оно [9]Этот метод также широко используется определённой категорией заключённых и просителей, которые всегда «угождают» кому-то и никогда никому не бывают приятны.

Ваш трудолюбивый попрошайка на улице не говорит «пожалуйста». Он произносит свою речь настолько точно и аккуратно, что получает ваши деньги без этого. Вы так восхищаетесь его «искусством», что не замечаете «пожалуйста». Это и есть искусство. Он опускает «пожалуйста», потому что знает, что вы используете это слово только тогда, когда вам нужна горчица.

Оглядываясь назад, мне кажется, что наша жизнь в монастыре была несбалансированной. У нас не было тех бурных, шумных времен, которые так нравились маленькому мальчику: ни плавания, ни бейсбола, ни футбола. Мы были слишком замкнуты, слишком тихи, слишком сдержанны. Не было борьбы, бокса, бега, прыжков, ссор, толкотни и толчков. Конечно, всему этому я научился позже. Но я освоил это быстро, слишком быстро — все сразу. Это снова вывело меня из равновесия. Эти упражнения следовало бы сочетать с учебой и молитвами.

В один бурный день я вышел из почтового отделения и, как обычно, передал газету Томми, который имел обыкновение бегло просматривать заголовки и возвращать ее мне. Однако в этот день его заинтересовало кое-что другое. Он положил конские поводья между ног и скрестил колени на них. Я сел рядом с ним на ящик и дрожал от ветра. Он читал и читал, колонка за колонкой, затем перевернул страницу, борясь с ветром.

Наконец, и мне показалось, что прошел целый час, он аккуратно сложил его и вернул мне. «Хорошие новости сегодня, Томми?» — «Нет, мальчик, никаких хороших новостей. Плохие новости, ужасные новости, кошмарные новости». — Он говорил с благоговением. [10]Голос, голос, в котором звучало благоговение. «Ужасная новость — Джесси Джеймс убит, убит хладнокровно и предателем».

В тот день он замолчал и больше со мной не разговаривал. Позже он рассказал мне много чего о Джесси Джеймсе. Он боготворил его и, как и многие другие хорошие люди Миссури, твердо верил, что ни один из братьев Джеймс не стрелял ни разу, кроме как в защиту своих прав.

Я разносил почту и спешил сообщить остальным мальчикам, что Джесси Джеймс мертв, «убит». Многие из старших мальчиков знали о нем все — он был и их героем, — и то, что они мне рассказали, заставило меня взять газету и прочитать его историю самому. На следующий день, как ни странно, я проходил мимо кабинета настоятельницы, когда она была на обеде. Газета была аккуратно сложена и лежала на старых бумагах в углу ее аккуратного стола. Я вошел и взял ее. Я бережно убрал ее, но прошло много дней, прежде чем я добрался до чтения. Я был так занят своими обязанностями алтарника, подготовкой к первому причастию и изучением новых молитв, что мальчики Джеймс и все остальные мирские вещи не занимали места в моих мыслях.

Это были очень напряженные дни. Я жил в другом мире.

Наконец я нашел время почитать газету. По пути за почтой я медленно, слово за словом, выкапывал историю жизни и смерти Джесси Джеймса. Как я изучал портрет этого бородатого героя с пистолетом! И эскизы места его убийства и дома, в котором оно произошло. Затем последовала история его скорбящей матери. Как я, будучи мальчиком, сочувствовал ей, когда она плакала о своей утрате и рассказывала историю пожизненных преследований своих сыновей, Джесси и Фрэнка, и о том, как она боялась... [11]Я ненавидел разыскиваемого беглеца Фрэнка Джеймса, и с ним поступят так же предательски. Как я ненавидел предателя Боба Форда, одного из членов банды Джеймсов, который застрелил Джесси, когда тот отвернулся, ради награды! Как я радовался, узнав, что Форда чуть не линчевали друзья и поклонники Джесси, и его пришлось запереть в самой суровой тюрьме штата, чтобы защитить от толпы. Я закончил читать эту историю, полностью и всецело сочувствуя братьям Джеймс и всем другим разыскиваемым, объявленным вне закона и оскорбленным людям.

Закончив работу над бумагой, я передал её другим мальчикам, которые прочитали её и передавали из рук в руки, пока её наконец не забрала настоятельница. Бумага была вялой и потрепанной от использования. Настоятельница тут же установила, что она принадлежит мне. Когда меня спросили, откуда я её взял, я сказал, что взял её с её стола. Меня строго отчитали за то, что нельзя брать вещи, не спросив. Я сказал ей, что не просил, потому что боялся, что она мне откажет. Она ничего не сказала и не предложила мне ничего, из чего я понял, что у нас не должно быть бумаг. Меня также уволили с работы почтальона. Мне больше нельзя было доверять.

Моя учительница узнала о моем позоре. Она отвела меня в свой кабинет, и мы все обсудили. Потеря работы — это пустяк; я все равно скоро вернусь домой. Должно быть, я не расстраиваюсь из-за нравоучений, я ничего плохого не сделал. Я бы вернул работу, но ее хотели прочитать другие мальчики. Я обнаружил, что она смотрела на это так же, как и я.

Она спросила, нужны ли мне еще газеты. Я очень хотела получать газеты и сказала ей об этом. Она пообещала приносить мне по одной каждый день и сдержала свое обещание. Прочитав газету, я вернула ее ей.

[12]История братьев Джеймс тянулась несколько дней, и я следил за ней слово в слово, сочувствуя преследуемому беглецу Фрэнку и желая быть достаточно взрослым и сильным, чтобы найти его, помочь ему скрыться от преследователей и отомстить за смерть брата.

Когда эта история закончилась, я переключился на другие криминальные романы и больше ничего не читал в газетах. Кражи со взломом, грабежи, убийства — я поглощал их все, всегда сочувствуя авантюрным и рискованным преступникам. Я воссоздавал их преступления в своем мальчишеском воображении и часто представлял себя участником этих событий. Я пренебрегал учебой и молитвами, чтобы бродить в своих фантазиях с такими героями, как Джимми Хоуп, Макс Шинберн и «Пианист Чарли», знаменитыми «людьми-сусликами», которые рыли туннели под берегами, как суслики, и уносили свою добычу после месяцев опасных охот.

Оглядываясь назад, я ясно вижу, какое влияние оказали братья Джеймс и подобные им персонажи на то, что мои мысли обратились к приключениям, а позже — к криминалу.

ГЛАВА III
Наконец настал день моего возвращения домой, ведь мне исполнилось четырнадцать лет, и я была слишком стара, чтобы оставаться в школе сестер.

Мне хотелось попрощаться с любимым учителем поцелуем, но я не решился. Поэтому я поехал на вокзал с Томми, который купил мне нож за пятьдесят центов из своей зарплаты, всего двенадцать долларов в месяц, и уехал к отцу.

Отец отвёз меня обратно в тот же отель, в тот же самый. [13]Комната. Он занимал ее все три года моего отсутствия, и единственное изменение заключалось в том, что он поставил там для меня маленькую кровать. Все было для меня новым и непривычным. Мужчины приходили и уходили весь день, ели и пили. Вокруг царили шум и суета, и мне потребовалось несколько дней, чтобы привыкнуть к этой новой жизни.

Я нашла множество валявшихся повсюду газет — какие-то дешевые романы, полицейские газеты и тому подобное — и прочитала их все, что смогла найти. Я видела отца только по вечерам, и иногда мы тогда гуляли около часа.

Однажды вечером, возвращаясь с прогулки, мы наткнулись на человека, чья упряжка лошадей застряла в грязной яме. Он бил лошадей и проклинал их самыми ужасными ругательствами. Я замер на месте и начал молиться за него. Отец оглянулся, увидел меня стоящим неподвижно и сказал: «Что ты делаешь, Джон, слушаешь, как этот погонщик ругается?»

Я закончил свою молитву и догнал его.

«Джон, ты скоро научишься ругаться, не останавливаясь, чтобы слушать этих возчиков», — сказал он немного строго.

В целях самозащиты я сказал ему, что не слушаю этого человека, а молюсь за него. «Сестры научили нас этому, — сказал я. — Они научили нас молиться за всех грешников».

Отец носил длинную бороду, как было принято в то время. Когда он был очень задумчив или раздражен какой-либо проблемой, у него была привычка закручивать кончик бороды в косичку. Затем он зажимал косичку между зубами и жевал ее.

После того как я объяснил, чем занимался, он странно посмотрел на меня, поправил бороду и поправил кончик. [14]Он засунул бороду в рот и начал жевать. Он взял меня за руку, чего раньше никогда не делал, и мы молча пошли домой. Он сразу поднялся наверх, а я нашла свежие газеты, которые прочитала внизу. Когда я поднялась, чтобы лечь спать, он сидел в кресле, смотрел на стену и все еще жевал бороду. Мое появление его возбудило. Он сказал: «Спокойной ночи, Джон», и мы легли спать.

На следующий вечер он, как обычно, пришёл. Он читал свою газету, а я читал всё, что попадалось мне под руку. Когда мы поднялись наверх, он спросил: «Джон, сёстры научили тебя многим молитвам, не так ли?» «Да, сэр, всем молитвам. Я знаю их все», — с гордостью ответил я.

«А как насчет чтения?» — спросил он. Я довольно неплохо прочитал ему отрывок из газеты.

«А как насчет письма, Джон? Да, я знаю, что ты научился писать и правильно произносить слова. Твои письма ко мне были очень хорошими. Как у тебя с арифметикой, Джон? Сколько будет восемь умножить на девять, Джон?»

Я зашла в тупик. Я колебалась и покраснела. Он заметил мое замешательство и предложил мне более простой вариант. «Семь раз по шесть, Джон?»

Я снова застрял и еще больше запутался. «Начни с начала, Джон, может, так получится».

Я начал с семи раз по одному, дошел до семи раз по четыре и упал. Это была пытка. Думаю, он тоже это видел, потому что сказал: «Ну что ж, Джон, это тебе еще придет в голову. Не волнуйся, просто продолжай пытаться».

Он отлично разбирался в математике, и я думаю, что моя неспособность выучить умножение ранила его больше, чем если бы он застал меня за написанием слова «птица» с буквой «u» или «сахар» с двумя «g». После месяца безделья это было [15]Я решила, что мне следует пойти в районную школу, которую построили в нашем городе, пока я была у сестер. Я получила новый комплект книг и смело приступила к учебе.

У нас была учительница, очень строгая, но справедливая ко всем. Я быстро освоил всё, кроме арифметики, которая, казалось, мне не давалась, да и до сих пор не даёт. Я также научился играть в мяч, футбол, шарики и, должен признать, прогуливать уроки — самую увлекательную из всех игр для маленьких мальчиков. Эти новые игры, и многие другие интересные вещи, вскоре вытеснили молитвы на задний план моего сознания, но не совсем исчезли из него. Я больше не читал их ни ночью, ни утром, ни в какое другое время. Но я всё ещё помню их, и теперь, после сорока лет без молитв, я верю, что мог бы произнести сносную молитву, если бы того потребовал случай и не было бы так много людей, которые могли бы сделать это намного лучше.

После школы, не имея никаких домашних обязанностей, я слонялся по офису гостиницы. Однажды я нашел дешевый роман под названием «Мальчики Джеймс». Я схватил его и проглотил. После этого я постоянно искал дешевые романы. Я нашел место, где их продавали. Я покупал один и обменивался им с другим мальчиком, когда тот его читал. Если мне не удавалось обменять, я возвращался в магазин, и женщина давала мне за него пятицентовый. Пятицентовый был таким же захватывающим, но короче. Я прочитал их все. «Старый сыщик», «Кэп Кольер», «Фрэнк Рид», «Кит Карсон». Отец видел, как я их читаю, но никогда не приставал ко мне. Однажды он принес мне один из рассказов Фенимора Купера о Кожаном Чулке. Я прочитал его и избавился от пяти- и десятицентовых романов.

Между походами в школу и вечером в депо, чтобы посмотреть на прибытие поезда, и просто бездельем. [16]В баре отеля я наблюдал за знаменитостями города, особенно за «плохими парнями», которые где-то и когда-то убили или застрелили кого-то, и дни были довольно напряженными. Время пролетело незаметно.

Меня довольно сильно уважали другие мальчики моего возраста. Я «жил в гостинице», «мне некому было командовать», мне не нужно было «бегать по поручениям, рубить дрова, ходить за продуктами и носить молоко». Когда появлялся новый мальчик, именно я показывал ему окрестности. Сейчас я отчетливо помню, что меньше чем через год после того, как я покинул «Сестер», я шел по улице с новым мальчиком, когда мы наткнулись на одного из городских пьяниц и бандитов. Я с гордостью указал на него. «Видишь этого старика? Это старый Беверли Шеннон. Он был в Лидвилле. Он убил там человека и чуть не был повешен. Ты бы слышал, как он ругается, когда напивается, падает, и никто не хочет ему помочь подняться».

В моем голосе слышалось восхищение. Наш город был полон отморозков. Все они участвовали в войне на той или иной стороне. У каждого был один-два пистолета, а также дробовик или винтовка. Все умели ими пользоваться. Ни один мальчишеский костюм не обходился без пистолета. Обычно это был ржавый старый «конский пистолет», капсюльный, какой-нибудь пережиток Гражданской войны. По счастливой случайности у меня оказалось два таких. Я помогал пожилой женщине выносить вещи из подвала, когда мы наткнулись на них в сундуке.

«Господи, Господи, — сказала она, — неужели эти ужасные вещи уже здесь? Я думала, их выбросили много лет назад. Джонни, вынеси их и закопай где-нибудь. Выбрось их, чтобы я никогда больше их не увидела».

[17]Эти два старых пистолета заставляли меня чувствовать себя важным, состоявшимся человеком. Я начал оглядываться вокруг. Пришло время стать кем-то значимым. Моим последним героем был человек, который держал бар в отеле. Он владел зданием, арендовал отель и сам управлял баром. Это был толстый мужчина, он носил модный полосатый жилет с массивной золотой цепочкой для часов, на которой в качестве подвески висела золотая монета в двадцать долларов. Он был в Калифорнии. Это была единственная двадцатидолларовая монета в городе. Он был мелким политиком, городским дельцом. Когда кто-то попадал в неприятности и его приходилось вызывать к мировому судье, он спускался в отель и встречался с «Сай» Ниром. Сай говорил: «Оставь это мне, вот и все, оставь это мне». Когда все заканчивалось, этот парень спускался к «Сай» и заказывал выпивку для всех, кого видел, несколько раз. Затем он говорил: «Что я тебе должен, Сай?»

«Ты мне должен? За что?»

«Ну, знаешь ли, Сай, зачем ты уладил эту небольшую проблему?»

«А, вот что ты имеешь в виду. Слушай, ты мне ни копейки не должен, ни гроша». Сай размахивал толстой рукой в ​​воздухе. «Я не беру деньги за помощь друзьям. Я продаю лизунки, хорошие лизунки; это мой бизнес».

Парень покупал ещё несколько напитков, ещё раз благодарил Сая и направлялся к двери. Сай кричал: «Эй, Джордж, я забыл тебе сказать. Я разыгрываю лошадь и повозку, и тебе лучше взять полдюжины билетов. У тебя есть шанс выиграть хорошую повозку».

Примерно во время выборов Сай собирал всех, кого мог, напоминал им, что подружился с ними, и говорил: «Какая нам разница, кто президент?» [18]Соединенные Штаты? Нам нужен достойный мировой судья и городской шериф».

Я решил строить свою жизнь по образцу жизни Сая. Он был популярным и успешным человеком. Я начал размахивать руками, говорить громким, хриплым голосом, надевая шляпу на затылок. Сай курил большие сигары. Я попробовал одну и отказался от мысли о курении, по крайней мере, на некоторое время.

Вскоре мое влечение к владельцу салуна изменилось. Однажды вечером, когда прибыл поезд, из него вышел одинокий пассажир. Это был высокий, худой мужчина, шедший как солдат, прямой и уверенной походкой. У него были короткие, толстые седые усы. На нем был серый костюм, серая шляпа, и в руке он держал пару перчаток. Он быстро направился к передней части поезда и ждал у багажного вагона, пока оттуда не выбросили чемодан. Находившемуся неподалеку курьеру было велено отнести чемодан в гостиницу.

Я последовал за седовласым мужчиной в отель. Вскоре перед отелем оставили сундук, и я подошел его осмотреть. Это был кожаный сундук с латунной фурнитурой, весь обклеенный наклейками из множества отелей и пароходных компаний. Он был поцарапан, помят и испачкан следами путешествий. Эта вещь меня заворожила. Я стоял вокруг, ощупывал его, читал наклейки, некоторые из которых были из разных уголков мира, и гадал, что это за человек, раз у него такой замечательный сундук.

Я был беспокойным и встревоженным, когда носильщик унес его наверх, подальше от моих глаз. Он пробудил во мне странные мысли и желания, которые я тогда не понимал. Теперь я знаю, что он наводил на мысль о путешествиях, приключениях на суше и на море — о мире.

Я натянул шляпу на затылок. [19]Я надел головной убор и носил его как положено. Выпрямился, вынул руки из карманов, пошел быстрым шагом и принял уверенную, позитивную позу. Я даже начал думать об усах, жестких, подстриженных, как у седовласого человека. Мне нужен серый костюм, серая шляпа, перчатки и кожаный сундук. Большая проблема для парня без дохода.

Я решил заработать немного денег и стал искать подработку после школы. После отца я считал владельца салуна, Сая, самым мудрым человеком в нашем городе. По какой-то причине, которую я так и не смог понять, я не стал обсуждать это с отцом, а пошел к владельцу салуна. Возможно, потому что с ним было проще поговорить. Мы тщательно обсудили ситуацию. Никакой работы, по нашему мнению, не нашлось. Наконец Сай сказал: «Ну, если ты так хочешь работу, я найду тебе».

Сай был холостяком и жил в отдельной комнате в отеле. Он открывал и закрывал свой бар, выполнял всю работу сам, постоянно пил, но никто никогда не видел его пьяным.

«Ты можешь прийти сюда утром перед школой и навести порядок. Подметать — это всё равно не мужская работа, и я от неё устал. Мой стаканы и протирай пыль у барной стойки. Днём, когда вернёшься из школы, можешь быть рядом на случай, если кто-то что-то сделает. Вечером можешь присмотреть за бильярдным столом, собрать деньги за игры и проследить, чтобы шары не украли. Можешь подавать напитки во время карточных игр и приносить новую колоду, когда какой-нибудь проигравший порвёт старую».

Я была так благодарна Саю, что выразила ему свою самую искреннюю благодарность. Это был шанс продвинуться в жизни, заработать собственные деньги и стать независимой. [20]Пообщаться с мужчинами — чтобы узнать что-то о мире. Эта мысль меня так захватила, что я разыскал метлу, изношенную до ниток, и начал подметать бар. Посетителей в заведении не было. Сай стоял рядом, шляпа надвинута на одну сторону головы, большая сигара во рту, руки в карманах, и задумчиво смотрел на меня. Когда я подмел примерно наполовину, Сай подошел и выхватил метлу из моих рук. Он повернул ее, внимательно осмотрел. «Джонни, я думаю, ты со мной прав, и я буду с тобой честен. Сходи в магазин и купи себе новую метлу».

Я так и сделал, а потом снова всё подмел. Начав работать без разрешения отца, я решил ничего не говорить, пока не устроюсь на работу. У меня было предчувствие, что он может наложить вето, если я скажу ему всё сразу, но если я подожду немного и накоплю немного денег, он, возможно, позволит мне продолжить.

Отец очень хорошо знал Сая. В редких случаях он заходил в бар, выпивал и разговаривал с ним.

Я добросовестно работал, рано утром и поздно вечером. В конце недели, после обеда, когда не было ни одного клиента, Сай таинственным образом позвал меня в свой «кабинет» — небольшую чуланную комнату в одном конце бара. Она была обставлена ​​просто: стол, стул, большая плевательница, одна картина на стене напротив стола. Картина с изображением могучего Джона Л. Салливана в боевой позе. Сай сел за стол, надел очки и достал небольшой блокнот. Он внимательно осмотрел комнату. Увидев, что дверь его кабинета открыта, он велел мне закрыть её.

Для меня Сай всегда был загадкой. [21]Он побывал «на Диком Западе» — в Лидвилле, Дедвуде и Сан-Франциско. У него была новейшая модель многозарядной винтовки и пара «сорок пятых». Он играл в покер. Я думал, что теперь меня посвятят в некоторые тайные дела его жизни. Может быть, он попросит меня сделать что-нибудь опасное. Что бы это ни было, я соглашусь. Он что-то написал в блокноте, затем достал из кармана три серебряных доллара и осторожно, не звеня, положил их мне в руку.

«Джонни, сегодня день зарплаты».

Я вернулся на работу довольный. День зарплаты, три доллара из моих собственных денег. В мгновение ока у меня будет серый костюм, серая шляпа, перчатки и кожаный чемодан. Скоро я стану высоким, красивым, представительным джентльменом на деньги Сая. Я громко звенел своими тремя долларами и едва мог дождаться, когда отец вернется домой, чтобы рассказать ему о своей работе и попросить его присмотреть за моими деньгами.

Наличие трёх долларов мгновенно изменило меня. Я стал независимым, уверенным в себе, самодостаточным. Когда отец вошёл, я подошёл к нему без малейшего сомнения, будучи уверенным, что он одобрит. Деньги были у меня в руке, и настроение было приподнятым. Я сказал ему, что всю неделю работал у мистера Нира; что у меня есть три доллара зарплаты, и я хочу, чтобы он позаботился о них. Он взял деньги, положил их в карман и сказал: «Хорошо. Дай мне знать, когда тебе понадобятся».

«И вы не против, если я буду работать на Сая?»

«Нет, я не против. Сай мне всё рассказал. Тебе всё равно придётся научиться работать. И многому другому тоже придётся научиться. Так что можешь начинать у Сая».

[22]Он перевернулся к своей газете, и я подумал, что дело решено, но, выходя из комнаты, я увидел, как он закручивает кончик своей длинной бороды.

Учеба не доставляла мне никаких хлопот. Я отработал год, и каникулы наступили почти незаметно. Я копил все деньги, заработанные в качестве помощника Сая, и с нетерпением ждал возможности заработать больше во время каникул. Я принес отцу домой отчет из школы, который, казалось, показывал мои хорошие успехи. Он взглянул на карточку и отбросил ее в сторону.

«Полагаю, на этот раз у тебя есть таблица умножения, Джон?»

«О да, наконец-то я это выучил».

«Сколько из них восемь умножить на девять, Джон?»

«Семьдесят два, сэр».

«Хорошо. Семь раз по шесть?»

«Сорок два, сэр».

«Верно, Джон».

Его, похоже, не особо интересовали мои правильные и быстрые ответы; он всё время смотрел в свой листок бумаги. Наконец, он посмотрел на меня и сказал: «А восемь раз по тринадцать, Джон?»

Я снова застрял. Этот случай меня просто парализовал. Я разозлился, лицо у меня покраснело. Я достал из карманов карандаш и бумагу, разобрался и показал ему результат. Казалось, он меня использует. Никто в школе никогда не задавал мне такого вопроса. Я чувствовал себя обиженным. Я подумал о своих деньгах и двух больших пистолетах. Если со мной так обращаются, я заберу свои деньги и пистолеты и уйду туда, где получу справедливую сделку. А если не получу, то приму её.

[23]Отец посмотрел на бумагу, которую я ему дал. «Ну да, ты всё правильно понял, Джон. Это хорошо, очень хорошо». Он задумчиво поглаживал бороду, и я не мог понять, улыбается он или морщится.

Каникулы подходили к концу. Мне нужны были новые книги к предстоящему сезону, и однажды вечером я поговорил об этом с отцом.

«Сейчас о них можно забыть. Разберёмся с ними позже. Мы уезжаем, в Канзас-Сити. Меня повысили после всех этих лет».

«Но я потеряю работу», — возразил я.

«Я найду тебе другую работу. Не волнуйся. Ты хочешь постоянную работу, с дневным графиком, или хочешь продолжить обучение?»

Я решила устроиться на работу на весь день и оставить школу.

«Хорошо, — сказал он, — посмотрим».

Мой отец не стал поднимать шумиху по поводу отъезда из маленького городка, где он провел десять лет своей жизни. У него не было близких друзей или приятелей. После смерти моей матери он редко разговаривал с кем-либо, кроме меня, и, думаю, он был рад уехать. Он был холодным, жестким, молчаливым шотландско-ирландцем. Он не принимал участия в светской жизни, никогда не ходил в церковь, не состоял ни в каких клубах; его также не интересовала политика настолько, чтобы стать гражданином и воспользоваться высокой привилегией — голосовать в день выборов.

Мои прощания не заняли много времени. Сай сожалел о моем отъезде. Он кропотливо написал мне прекрасное рекомендательное письмо, которое подарил мне вместе с большими, потертыми серебряными часами, заводившимися ключом. Часы весили почти полкилограмма, и я ими очень гордилась. Мои друзья-бойфренды завидовали мне, уезжая в большой город, и внушали мне необходимость... [24]Беру с собой пистолеты. Излишний совет; я не собирался их оставлять.

И наконец, я разыскал старого Беверли Шеннона, этого злодея. Это был старик с крючковатым носом, суровыми глазами и длинной бородой на подбородке, с которой капал табачный сок. Он носил форму северян и получал небольшую пенсию за «больную ногу». Бывало, когда он был полупьяным и хромал по городу в поисках выпивки, кто-нибудь говорил: «Берегись, Бев. Ты хромаешь не на ту ногу». Это всегда вызывало у него поток красноречивых проклятий и предупреждение: «Будьте осторожны. Я не перестал убивать шутками только потому, что Авраам Линкольн сказал, что война окончена».

В те дни все дороги вели к конюшне, и там, когда «старый Бев» был трезв, его всегда можно было найти возле мастерской на скамейке под деревом. Там он встречал всех фермеров, страдающих от засухи, и развлекал их рассказами о войне и своих странствиях «на Запад». Его всегда приглашали выпить с ними. Пенсия обеспечивала его едой. В его жизни не было серьезных проблем.

Я застал его на скамейке, трезвого и сожалеющего о случившемся. Он поболтал со мной, и я сказал ему, что ухожу и пришел попрощаться.

«Едете в город, да? Ну, не позволяйте им издеваться над вами. Вы не очень сильный мальчик». Это был хитрый старик. Он ухмыльнулся мне своими проницательными глазами. «У вас есть какое-нибудь оружие?» Пират Лонг Джон Сильвер не мог бы лучше похвалить мальчика. Я был довольно заинтригован. Я заверил его, что я хорошо обеспечен, раз у меня два пистолета.

«Это хорошо. У вас всё получится. Теперь вы…» [25]Иди-ка. Мне нужно найти фермера. Я еще не выпил виски.

Я поспешно достал из своих скудных карманных денег достаточно серебра на пару выпивок и отдал ему. Уходя, я подумал, что он похож на старого паука, высматривающего муху в своей паутине.

ГЛАВА IV
На новой должности отцу приходилось много путешествовать, часто оставляя меня на произвол судьбы на недели, а иногда и на месяцы. Меня поселили в небольшой пансион, который содержала вдова с двумя детьми. Она была переутомлена, болезненна и капризна. У нее было полдюжины постояльцев. Перед отъездом отец дал мне накопленные деньги и сказал поискать работу.

В отеле не было никого, кто бы меня заинтересовал. Вдова постоянно ныла, и я держалась от нее подальше. Ее дети были слишком маленькими для компании, и я видела других постояльцев только во время еды, когда они много ели и мало разговаривали.

Вдова отдала мне целый сундук книг, которые она взяла в качестве платы за проживание. Среди них я нашел потрепанный старый том «Графа Монте-Кристо» Дюма, за чтением которого я провел много ночей. Это разбудило во мне аппетит к чтению, и я стал ходить по букинистическим магазинам, раздобыл рассказы Д'Артаньяна и проглотил их. Затем «Отверженные», а потом и сам мастер Диккенс. Эти книги так пробудили во мне жажду путешествий, приключений, романтики, что я был [26]Большую часть времени я был несчастен. Когда мои деньги начали заканчиваться, я решил найти работу. Я собирался спросить совета у хозяйки квартиры.

Я нашла её перед домом, она мыла ступеньки, лицо у неё было красное, а взгляд злобный. Я сказала ей, что собираюсь на работу.

— Ну, тебе давно пора было об этом подумать, — огрызнулась она, — валяясь тут, читая и пожирая деньги отца. Ты можешь найти работу, как я, когда мой муж сбежал и оставил меня с двумя сорванцами на руках. Я просто начала с нуля и просила об этом везде, куда бы ни приходила, пока не получила, вот и все. И ты тоже сможешь, если у тебя хватит смелости.

Я оставила её и начала поиски. Если в городе была работа, я решила её получить. Я обходила квартал за кварталом, магазин за магазином, час за часом. В основном получала отказы, но некоторые отвечали любезно, записывая моё имя и адрес. Я продолжала поиски, пока однажды утром не остановилась перед сигарным магазином — безжизненным местом, без покупателей. Мужчина читал газету, разложенную на прилавке. Я зашла и задала ему свой вопрос. Когда он встал, я увидела, что он очень высокий и очень худой. Он выглядел больным. Я никогда не видела таких глаз. Они меня странно привлекли. Тогда я не смогла бы их описать, но сейчас могу. Это был воровской взгляд. Он был очень милым, задавал много вопросов. Сколько мне лет? Работала ли я раньше? Где? Я передала ему письмо Сая. Он прочитал его и задал мне ещё вопросы. С тех пор я никогда не отвечала на столько вопросов, разве что в полицейском участке. Наконец он уволился и, словно выйдя из транса, очнулся, ударив костяшками пальцев по прилавку.

«Знаешь, что я с тобой сделаю, парень? Приходи». [27]Каждое утро в девять часов открывай это заведение и оставайся здесь до часа дня. Потом я прихожу, а ты уходишь до шести вечера. В шесть ты приходишь и остаешься до десяти, а потом заканчиваешь. Можешь идти на работу прямо сейчас. Чем раньше, тем лучше. Через неделю ты будешь знать цены на разные товары так же хорошо, как и я, и я смогу оставить тебя одного. Твоя зарплата будет три доллара в неделю, и ты сможешь курить сколько угодно сигар.

«Но я не курю».

«Ну, это твоя неудача, парень, а не моя. Что скажешь? Хочешь рискнуть и устроиться на работу?»

Я сразу же встал за прилавок, и он показал мне разные сигары, сигареты и табак, а также назвал цены. За неделю я узнал всё о «магазине» и научился обслуживать немногочисленных заходящих покупателей и правильно давать сдачу. Я также узнал, что магазин был всего лишь «прикрытием» или «тайником» для игры в покер и кости в подсобке, и что я был частью этого «прикрытия». Моя работа заключалась в том, чтобы подметать помещение по утрам, стоять за прилавком на случай, если кто-то захочет сигару, и следить за «новыми полицейскими на патрулировании» по вечерам. Работа была интересной. Вскоре я познакомился с игроками в покер, игроками в кости и акулами в кости, которые приводили своих жертв в подсобку, чтобы «очистить» их. Я часто проводил вечера в подсобке, наблюдая за играми и познавая эту жизнь.

Когда не было игры, акулы сидели, оттачивали свои трюки и оплакивали свою неудачу. Иногда игрок в покер показывал мне, как «перетасовать руку», или как разрезать карты в определенном месте, или как «выйти из игры» с определенной рукой. Эти трясущиеся кости и прочая ерунда. [28]Стрелки показывали мне свои любимые «приёмы». Я был способным учеником, впитывал всё, как молодая губка. «Текс», мой босс (если у него было другое имя, я его никогда не слышал), предостерегал меня от азартных игр. «Держись подальше, парень; это жёсткий бизнес. Посмотри на меня и мои сорокалетние сбережения. У меня нет ни гроша за душой; даже если бы шёл дождь из супа, я бы не смог купить себе даже оловянную ложку, и у меня целая вереница долгов, длиннее, чем бельевая веревка у вдовы».

По соседству с сигарным магазином находился небольшой молочный склад, которым управляли мужчина и его жена. Я каждый день заходил туда за стаканом молока и познакомился с ними. Он развозил молоко по своим маршрутам, а жена присматривала за магазином. Он постоянно жаловался на то, что не может получить деньги от «этих женщин». «Эти женщины» — это женщины, которые содержали «гостиницы» в районе Тендерлойн, в нескольких кварталах от его молочного магазина. Они хорошо платили, но он никак не мог отпроситься с работы в нужное время, чтобы их найти.

Однажды он сказал мне, что хорошо заплатит, если я буду собирать счета, ездить по разным местам и оставаться там, пока не соберу деньги. Это был шанс заработать больше, и я им воспользовался. Я зашел и спросил у Текса, моего босса, когда лучше всего заехать в эти места, чтобы собрать счета за молоко.

Если Текс и не накопил много мирских благ за свои сорок лет, то, по крайней мере, кое-что узнал о привычках «этих женщин». «Скажу вам, — сказал он. — Если вы пойдете утром, то застанете их спящими; днем ​​они катаются верхом или ходят по магазинам; а вечером они либо слишком заняты, либо слишком пьяны. Послушайте моего совета и идите примерно в пять часов вечера…» [29]вечером, а потом вы застанете их за обедом, завтраком или как там это называется».

В тот вечер я последовал совету Текса и собрал три купюры из пяти. Молочник был доволен моей находчивостью и дал мне доллар. После этого я стал собирать его купюры в районе Тендерлойн. Я посещал определенные места еженедельно и получал оплату вовремя. Женщины, которых я встречал, были ко мне добры, и я ничего не видел об их другой стороне жизни. Я добросовестно работал на двух работах, копил деньги и начал искать в витринах магазинов свой серый костюм и серую шляпу. Работа занимала меня так много времени, что я мало читал. Мысли о путешествиях и приключениях крутились у меня в голове, но это могло подождать. Я был молод; сначала мне нужны деньги. Мои два старых, ржавых пистолета, почти забытые, лежали заброшенными на дне моего маленького чемоданчика.

Тексу «повезло», и он повысил мне зарплату до четырех долларов в неделю. Я собирал больше купюр для молочника. Некоторые из них он называл «плохими». Я настойчиво добивался их возврата и почти всегда получал деньги. Чем безнадежнее была купюра, тем больше была моя комиссия. Мне нравилось заниматься этим. Женщины из Тендерлойна обеспечивали гарантированный доход; а бедные семьи были хороши, всегда имели деньги наготове. Я раз десять заходил к одному суровому салуну в грязной маленькой забегаловке, чтобы получить двухдолларовую купюру.

Однажды, когда я зашёл, он обслуживал нескольких мужчин в своём баре, и, увидев меня, сказал: «Бесполезно заходить сюда с этим счётом, парень. Я платить не буду. Если твой босс сюда подойдёт, я ему нос врежу. От его молока никуда не годится, и он сам никуда не годится».

«Мистер, — сказал я, — я знаю, что он ни на что не годится, но мне нужно работать, и я хочу сохранить свою работу. Если бы вы только знали…» [30]«Какой же я строгий начальник, что вы бы меня пожалели, а не злились. Он такой строгий и никчемный, что сказал мне: если я сегодня не возьму с тебя две доллара, то завтра мне не нужно будет приходить на работу, вот почему я здесь».

Покупатели посмотрели на меня. Я стоял на своем.

«Черт возьми, — сказал мужчина, — я не думал, что он такой уж плохой. Вот, бери эти жалкие деньги».

Я поспешил обратно к молочнику. «Вот два доллара мистеру Финукейну».

«Как тебе вообще удалось это собрать?»

«Ну, он просто устал и заплатил мне, вот и всё».

«Что ж, я сделаю тебе из них подарок», — сказал он, протягивая мне деньги. «Ты их, безусловно, заслужила».

На следующей неделе я зашел к мадам Кейт Синглтон со своим счетом. Чернокожая горничная, открывшая дверь, показала мне место в прихожей и попросила подождать. Мадам как раз одевалась. Я посидел там несколько минут, и тут раздался звонок в дверь. Горничная открыла ее, и вошел возбужденный невысокий мужчина, за ним – двое крупных мужчин, которые были совсем не взволнованы. Когда дверь закрывалась, я мельком увидел на ступеньках полицейского в форме.

Один из двух мужчин поговорил со служанкой, которая поднялась наверх, и через минуту спустилась хозяйка. Она жестом пригласила мужчин в комнату, расположенную рядом с коридором, и закрыла дверь. Я прислушался, но они говорили слишком тихо, чтобы я мог расслышать, что они говорят. Вскоре хозяйка открыла дверь и крикнула: «О, девочки, спускайтесь все вниз!» Словно по волшебству, появилось полдюжины девушек. Всех их привели в комнату, и дверь снова закрылась.

Никто не обращал на меня внимания. А теперь я услышал. [31]В комнате раздавались громкие голоса, но говорили так много людей одновременно, что я ничего не мог разобрать. Затем вышел один из здоровяков, подошел к входной двери, открыл ее и сказал полицейскому: «Отправьте Майка в заднюю часть здания; скажите ему, чтобы он никого не выпускал. Я вызову фургон. Нам придется отвезти их всех в участок. Они не будут разговаривать».

Он скрылся в комнате. Я встал и открыл входную дверь.

«Куда вы направляетесь?» — спросил полицейский.

«Я ухожу, пожалуйста».

«Возвращайтесь туда, пожалуйста, — прорычал он, — и оставайтесь там».

Пока офицеры ждали повозку, один из здоровяков поднялся наверх и привёл двух «гостей». Они были полусонные и выглядели так, будто напились до беспамятства. Они сели рядом со мной на диван. Один из них крепко уснул, а другой сел, уперев локти в колени и положив руки на виски. Никто из них не говорил. Через несколько минут прибыла повозка. Девушкам приказали выйти и сесть в неё, что они и сделали. Затем нам с двумя мужчинами приказали сделать то же самое. Хозяйка и один из здоровяков сели в экипаж, который, по-видимому, ждал их, и уехали.

Взволнованный маленький человечек, который и устроил все эти неприятности, сел в повозку к другому, большому человечку, и сел рядом с ним.

Когда меня сажали в фургон, я протестовал и пытался объяснить ситуацию, но детективы грубо приказали мне замолчать. «Сотрудник конюшни», который стоял у входной двери, вернулся на свой участок. Я ничего не видел. [32]Ничего не говорил Майк, которому было приказано оставаться у задней двери.

Девушки смеялись и шутили по дороге в участок, крича «недалёкий!» всем, кто заглядывал в заднюю часть открытого фургона. Полицейский участок находился на одном из углов Рыночной площади, одного из самых оживлённых в городе. Сотни людей ежедневно продавали там свои продукты. Их время примерно поровну делилось между обслуживанием покупателей и наблюдением за тем, как патрульный фургон выгружает своих пассажиров в городскую тюрьму. Мне показалось, что все они были там, когда мы высаживались и спешили сквозь сплошную толпу в полицейский участок. Мадам Синглтон была там перед нами, и с ней был высокий, представительный мужчина, седой, лет пятидесяти. Я так и не узнал, кто он, но он выглядел как адвокат.

Мадам, высокий мужчина и двое крупных мужчин, детективы в штатском, отошли в сторону и несколько минут оживленно разговаривали. Остальные просто стояли и ждали. Один из детективов вошел в кабинет, расположенный рядом с большой комнатой, где мы находились, и тут же вышел с человеком в форме, которого он назвал «капитаном». Капитан был крупным, краснолицым, седовласым, добродушным ирландцем. «Ну, что это все значит?» — спросил он, улыбаясь. Детектив подошел к невысокому, нервному мужчине и сказал капитану:

«Капитан, этот мужчина жалуется, что одна из девушек в доме Кейт Синглтон взяла у него сто долларов, две пятидесятидолларовые купюры, где-то прошлой ночью или сегодня утром. Мы съездили к ней и увидели девушку. Она отрицает, что брала деньги».

«Мы обыскали её комнату, но не нашли». [33]Остальные, по их словам, ничего не знают. Он хочет, чтобы их всех обыскали. Мы не смогли сделать это там, поэтому задержали всех в доме, и вот они, десять человек, семь женщин и три мужчины».

Капитан взял человечка за руку. «Кто ты?» — спросил он. Маленькое существо замялось.

«Ну же, говори прямо. Если хочешь получить помощь, должен признаться во всем».

Маленький человечек назвал ему имя. Я не смог его расслышать.

"Откуда ты?"

«Эмпория, штат Канзас, — мой город».

"Кем вы работаете?"

«Я занимаюсь свиноводством».

«Когда вы приехали в город?»

"Вчера утром."

«Зачем вы сюда пришли?»

«О, просто чтобы осмотреться».

Капитан улыбнулся. «Сколько денег у вас было, когда вы вчера утром сошли с поезда?»

«У меня было двести долларов наличными и немного мелочи».

«Сколько вы потратили с момента приезда сюда?»

«Я потратил двадцать пять долларов на костюм и пятнадцать долларов на пальто. За номер в отеле я заплатил доллар, а на прогулки по городу потратил около пяти долларов».

«И это всё? Теперь вы уверены? Подумайте ещё раз.»

«Да, это всё», — сказал свиновод.

«Вы лжец», — холодно и спокойно произнесла мадам Синглтон. «Вы дали Джулии десять долларов».

«Ну-ну, Кейт, — сказал капитан, — не лезь не в своё дело». [34]взволнован. Я со всем этим разберусь. Затем обратился к свиноводу:

«Похоже, ты забыл про те десять долларов, да?»

«Да, я забыл об этом», — кротко ответил он.

«Хорошо; а теперь, сколько у вас в карманах?»

Он достал несколько купюр и пересчитал их. «У меня всего сорок пять долларов».

Капитан пересчитал их и вернул. «Всё верно. А теперь, какая девушка взяла ваши деньги?»

Мужчина указал на самую молодую девушку из всей компании. Ей было около двадцати или двадцати двух лет, она была полной, с мальчишеским лицом и густыми черными волосами. На вид она была приятна, но не красавица, и не выглядела такой изможденной и уставшей, как остальные.

Она посмотрела ему прямо в глаза, но не открыла рта. Мужчина, похожий на адвоката, спросил ее: «Джулия, вы взяли деньги у того мужчины?»

«Нет», — ответила она.

«Заведите всех этих женщин и поручите надзирательнице их обыскать. Мадам Синглтон, вы ведь не возражаете против обыска, не так ли?» — улыбнулся капитан.

«Никакого, капитан, просто скажите коротко и по существу. Я теряю время и деньги».

Все они разошлись по комнатам в конце коридора.

Из-за стола вышел офицер и обыскал меня и двух пьяных. У нас не было пятидесятидолларовых купюр, поэтому он велел нам сесть на скамейку перед его столом. Адвокат, или поручитель, или посредник, или кто бы он ни был, нервно расхаживал по комнате. Капитан вернулся в свой кабинет.

Через несколько минут появилась крупная, мужеподобная женщина с красными руками и суровой походкой.

[35]«Итак, что же вы обнаружили?» — спросил адвокат.

«Ничего. У них не было ни ста долларов».

Затем адвокат разыскал детектива и свиновода. Детектив разыскал капитана. Начальница полиции составила протокол, и офицер, который обыскивал меня и двух других, сделал то же самое.

Капитан повернулся к свиноводу.

«Всех этих людей обыскали, а ваши деньги не нашли. Что вы хотите делать теперь?»

«Я хочу, чтобы эту девчонку посадили. Я знаю, что она забрала мои деньги. Я знаю, что у меня было две пятидесятидолларовые купюры, свернутые вместе с другими купюрами, когда я зашел в тот дом, а когда я добрался до своей комнаты, я посмотрел на деньги, и их там не было».

«Сколько времени прошло, прежде чем вы добрались до своего номера после того, как покинули дом мадам Синглтон?» — спросил адвокат.

«О, я погулял час или два».

«Ага, да? Наверное, тебя украли прямо на улице».

Капитан громко рассмеялся и сказал адвокату:

«Должно быть, это был карманник из Эмпории, штат Канзас. Ни один житель Миссури не стал бы брать его сигарету, вытаскивать две пятидесятидолларовые купюры и класть остальное обратно в карман».

Адвокат, казалось, рассердился. «Вы обыскали всех, кроме меня».

Он яростно повернулся к свиноводу. «Хотите, чтобы меня обыскали?»

«Нет, не хочу».

«Что ж, я хочу, чтобы вас обыскали. Вы как раз из тех, кто…» [36]«Это какой-то болван, который встает посреди ночи и так тщательно прячет свои деньги, что утром ему приходится просить полицейского их найти. Можете обыскать его», — сказал он детективу.

«Хорошо, давайте», — сказал свиновод.

Детектив тщательно порылся в брюках, положив все на прилавок, затем в жилет, потом во внутренний карман пальто. Денег не было. Затем, словно на всякий случай, чтобы не переборщить, он пошарил в карманах пальто. В первом лежал пакетик с табаком, а когда он вытащил платок из последнего кармана, две купюры упали на пол.

Адвокат наклонился, поднял две купюры, посмотрел на них и передал капитану. Глаза свиновода вылезли из орбит, как будто вот-вот выпадут. Он издавал сухой звук в горле, похожий на кряканье утки. Капитан передал ему купюры.

«Это ваши деньги?» — нахмурился он.

Осмотрев счета и придя в себя, свиновод сказал: «Да, думаю, это так».

Адвокат схватил его за лацкан одной рукой, а другой потряс перед лицом. «Ты, грязный маленький мерзавец, убери свои вещи с этой стойки. Убирайся отсюда и возвращайся на свои свинофермы, пока я тебя не запер».

Ошеломлённый и насквозь раздавленный пострадавший поспешно собрал свои вещи и вышел, держа их в руках.

Я был поражен таким стремительным и сокрушительным поворотом событий. Двое пьяных рядом со мной проявили лишь слабый интерес. Никто, от капитана до обвиняемой Джулии, не казался удивленным. [37]Я не мог понять, почему вся толпа не набросилась на свиновода и не разорвала его на куски. Капитан скрылся в своем кабинете. Детектив вышел на тротуар. Адвокат повернулся к Кейт и девушкам, поклонившись:

«Мадам и дамы, давайте отправимся?»

«Давно пора», — сказала хозяйка дома довольным голосом. «Я так голодна, что готова съесть сырую собаку».

Все они вышли на улицу. Я остался сидеть на скамейке с двумя пьяницами. Детектив неторопливо вернулся. Дежурный указал на нас.

«Что мне делать с этим нарядом, Хейз?»

Хейз выглядел возмущенным. «О, пусть их обвинят в пьянстве».

«Ребёнок не пьян».

«Тогда трахни его».

«А что ты вообще там делал?» — спросил меня.

«Я зашёл туда, чтобы получить счёт за молоко, сэр, и ждал денег, когда всё это произошло».

«Где счет?»

Я его создал.

«Вы работаете на этого человека?» — спросил он, осмотрев предмет.

«Да, сэр».

«Почему, чёрт возьми, ты не сказал об этом с самого начала?»

«Я пытался, сэр, но все вели меня заткнуться. Полицейский не отпускал меня».

Он повернулся к пьяным и спросил, есть ли у них десять долларов, чтобы внести залог и явиться утром. У них были, и дежурный отвел их в другую комнату. Я больше их не видел. Когда он вернулся, Хейс сказал:

[38]«Отведите мальчишку наверх: заприте его с Джорджем. Я о нём узнаю».

Женщин не было, пьяные вышли, и я был единственным задержанным. Мне всё это показалось неправильным. Сержант отвёл меня в конец коридора и открыл железную дверь. Словно он открыл дверь в ад. У меня остановилось кровообращение. Мы вошли внутрь, и он запер дверь за нами. С тех пор, разве что в полусонных опиумных снах, я никогда не был так парализован ужасом. Мы стояли на балконе, с которого открывался вид на полуподвал, служивший городской тюрьмой. Перед нами была решетчатая железная дверь, которая вела к железной лестнице, спускающейся в тюремный корпус. Камеры были построены по четырем сторонам квадратного помещения с цементным полом и выходили в него. Было время ужина, и царил хаос.

Сержант постучал в железную дверь тяжелыми ключами, пытаясь привлечь внимание кого-то внизу. Не сумев привлечь к себе внимание, он велел мне оставаться там, пока он не найдет «доверенного лица», которое отведет меня наверх. Он вышел тем же путем, каким мы вошли, оставив меня запертым между двумя дверями на балконе. Все камеры внизу были распахнуты, и на открытом пространстве находилось около пятидесяти заключенных. Казалось, что негров и белых всех возрастов было примерно поровну. Воздух душил меня; он был гнилостным, тяжелым и густым от зловония отвратительной пищи, грязной одежды, грязных тел и грязной канализации. В самом дальнем углу площади стоял огромный чернокожий охранник у огромного дымящегося котла.

Он был без рубашки и босиком. Кожаный пояс поддерживал его комбинезон — единственную одежду. Пот блестел на его теле. [39]Он был вооружен длинной ручкой половника, которой разливал «рагу» или отгонял более сильных и смелых заключенных, которые слишком тесно толпились вокруг котла.

Я не видел ни тюремщиков, ни охранников. Не было никаких попыток соблюдать порядок. Молодые и сильные мужчины, толкаясь и пинаясь, пробивались к большому котлу с тушеным мясом, рыча и огрызаясь друг на друга, как стая голодных собак. Старики и юноши стояли вокруг, смиренно ожидая, пока сначала накормят сильных.

Крупный негр размахивал половником, наполняя ближайшие к нему жестяные формы. В другом месте из большого ящика раздавали хлеб, но его, казалось, было достаточно, и никакой давки не было. Несколько новоприбывших заключенных ходили вокруг, не пытаясь раздобыть еду. Это были «свежие рыбы», новоприбывшие, у которых еще не развился «ужасный голод» — это ужасное животное желание поесть, которое появляется после пропуска шести приемов пищи.

Наконец, более слабых покормили. Ругательства, крики и драки утихли. Крупный негр откатил свой котел с тушеным мясом, а пустая хлебница исчезла. Некоторые заключенные пошли есть в свои камеры; другие сели на пол снаружи, третьи ели стоя. У одних были ложки, другие ели руками, обмакивая кусок хлеба в дно кастрюли.

Трапеза быстро закончилась. Немытые жестяные кастрюли бросили в камеры. Молодые негры начали петь и танцевать. Белые мужчины, которые десять минут назад дрались друг с другом вокруг большого котла, теперь смеялись и дружелюбно разговаривали, и все закурили. [40]Воздух был настолько пропитан табачным дымом и паром от тушеного мяса, что я едва мог различить фигуры внизу.

Сгущались сумерки, газовые горелки горели, но света не давали. Я услышал звон ключей; где-то кто-то крикнул: «Внутрь!». Теневые фигуры зашагали в свои камеры, и раздался оглушительный грохот захлопнувшихся железных дверей. Тюрьма была закрыта на ночь.

Я не знаю, сколько времени я там простоял. Не больше пятнадцати минут, но мне показалось, что прошла целая вечность. Рядом со мной появился верный заключенный.

«Ну же, ты».

Я последовал за ним по короткой лестнице, где он открыл дверь, и мы попали в небольшой коридор с камерами по обеим сторонам. Он находился прямо над городской тюрьмой. Проходя по коридору, я услышал женские голоса; одна из них крикнула: «Свежая рыба, девочки!»

За зарешеченными дверями появились лица. Проходя мимо камеры, мы увидели темнокожую девушку, которая спросила: «Привет, парень, чем вы все занимались?»

В конце коридора мой верный спутник остановился у большой комнаты с зарешеченной дверью. Я смог заглянуть внутрь. Комната была хорошо освещена. Вокруг валялись газеты. Я увидел две чистые на вид койки, стол, на котором стояли книги и коробка сигар, и пару стульев.

Мужчина расхаживал по комнате взад и вперед, куря. На нем были удобные на вид тапочки, и он был в рубашке с закатанными рукавами. Он не обращал на нас внимания, пока верный слуга не сказал: «Джордж, капитан прислал за тобой команду».

Он резко повернулся и направился к двери. Это был хорошо выглядящий мужчина лет сорока, ну... [41]Аккуратный, свежевыбритый. Высокий. Седые волосы. Приятное на вид лицо. Возможно, он был врачом или юристом. Я задумался, что же он мог сделать, чтобы попасть в тюрьму. Он внимательно смотрел на меня минуту. Когда он заговорил, его голос оказался на удивление приятным. В его протяжном произношении чувствовался южный акцент.

«Я не хочу тебя обидеть, малыш, но если ты плохой, просто не заходи сюда».

Верный друг заверил Джорджа, что я не никудышный человек, что против меня нет никаких обвинений и что я выйду через час-два.

Я был заперт.

Тогда у меня совсем не было тюремных манер, поэтому я просто стоял у двери в шляпе, намереваясь подождать, пока кто-нибудь не придет и не отпустит меня. Все заключенные так делают в первый раз. Вскоре мой сокамерник велел мне снять шляпу, сесть и постараться устроиться поудобнее.

«Ты можешь выйти через час, а можешь и нет. Никогда не знаешь наверняка. Ты начинаешь в юном возрасте. Сколько тебе лет?»

"Шестнадцать."

«За что тебя ущипнули?»

Я ему всё рассказала.

«Здесь это обычное дело, — сказал он. — Обычно лох — женатый мужчина, и он не может ворчать. Но когда он ворчит, как в этом случае, единственное, что остается, — это вернуть деньги. Либо адвокат, либо одна из девушек незаметно подложили их ему в карман пальто. Это лучше, чем вернуть ему деньги и признаться, что они пытались его ограбить».

«Всё это было подставой, начиная с капитана. Все довольны. Лох получил своё». [42]Деньги закончились, все девочки ушли, Кейт возьмет с Джулии пятьдесят долларов за услуги адвоката, и на этом все заканчивается.

«Похоже, ты единственный настоящий лох во всей этой компании. Боже мой! Эти копы — свирепые. Они оставят тебя здесь, пока ты не сгниешь. Я всегда говорил, что коп — это коп, пока тебе не отрубят голову».

Он взял жестяную кружку и провел ею по решетке двери. Верный друг вбежал внутрь. «Спустись вниз и позови дежурного сержанта».

Я никогда не видел, чтобы с заключенным обращались так быстро. Сержант прибыл немедленно.

«Это просто ужасно, что этого парня держат взаперти, Сэм. Ты слышал его историю? Сходи, забери Хейса и скажи ему, чтобы отпустил его домой. Отправь гонца к его боссу. У меня там полно денег; запиши их на мой счёт».

Сержант вышел, пообещав «немедленно разобраться». Наша камера — скорее, комната — находилась в узком коридоре, отведенном для женских камер. В конце коридора я слышала, как они перекликаются и переговариваются из своих камер. Где-то темнокожая женщина пела скорбную погребальную песню о «том плохом Стакэли». Куплеты были бесконечны. Смысл песни, казалось, заключался в том, что негр-хулиган Стакэли был убит «из большого ружья 44-го калибра из-за проклятой старой шляпы-стетсона». В конце каждого куплета самым душераздирающим тоном певица стонала печальный припев: «Этот плохой Стакэли».

Позже я узнал, что эта песня очень популярна среди негров, когда они попадают в большие неприятности, например, оказываются в тюрьме, их обманывает друг или они проигрывают деньги в игре в кости. В такие моменты [43]Тридцать или сорок куплетов «Стакали» неизменно возвращают обиженному человеку добродушное настроение и детскую уверенность в себе.

Мы услышали звон ключей и открывающуюся дверь. Джордж прижался щекой к двери камеры, чтобы видеть, что происходит в коридоре.

«Бери свою шляпу, парень; вот они».

Детектив подошел вместе с моими двумя начальниками — молочником и Тексом, игроком в азартные игры. Верный друг открыл дверь.

«Выходи, — сказал детектив, — и в следующий раз, когда тебя загонят в угол, скажи что-нибудь, прежде чем тебя забросят внутрь. Кричи, прежде чем тебе причинят вред; это мой девиз».

Я попрощался со своим благодетелем, Джорджем, и неловко поблагодарил его. Когда я встретил его много лет спустя и получил возможность отплатить ему за доброту, я узнал, что он был весьма известным преступником; человеком, который грабил целые состояния и тратил их, убил своего нечестного приятеля и отсидел множество тюремных сроков.

«Забудь об этом, парень, и не позволяй им отпугнуть тебя от работы. Вернись на следующей неделе и забери свои счета».

Текс и молочник проводили меня в сигарный магазин. Вечерние игры еще не начались, когда мы вошли в заднюю комнату, поэтому я снова рассказал свою историю. Молочник посочувствовал мне и пообещал увеличить мою комиссию с векселей. Текс с облегчением узнал, что я не упомянул его «магазин» полиции.

Настал очередной день сбора пожертвований, и я без происшествий обошел всех, пока не добрался до дома мадам Синглтон, последнего. Дверь открыла темнокожая служанка, единственная, кому удалось избежать ареста на прошлой неделе. [44]Увидев меня, она закричала во весь голос:

«О, мисс Кейт, вот и мальчик, который кормит бедняг молоком».

«Приведи его сюда, Джо, немедленно».

Служанка проводила меня наверх, затем по коридору в комнату хозяйки. Она как раз одевалась к вечеру, но когда я появился в двери, она остановилась, отбросила кучу одежды в сторону, подошла и, обняв меня, повела в комнату.

«Ну, бедняга», — она похлопала меня по спине. — «Нам стыдно видеть тебя после того, как мы ушли и забыли о тебе в тюрьме. Джулия вспомнила о тебе около девяти часов вечера, и я сразу же передала ей весть. Они сказали, что ты вышел и уехал домой. Мы никак не ожидали увидеть тебя снова. Ты должен поужинать с нами. Ужин уже готов, и Джулия хочет перед тобой извиниться. Не то чтобы это была ее вина», — быстро добавила она. — «Просто так получилось. Эти деревенские парни постоянно… ах… теряют свои деньги. У нас постоянно с ними проблемы».

Она была такой очаровательной, дружелюбной и естественной, такой непохожей на сварливую вдову из моего пансиона, единственную женщину, с которой я общался, что я задумался, не был ли Джордж слишком строг в своих суждениях о них.

Она продолжала одеваться, а я с любопытством оглядела комнату. У меня смутно сохранилось воспоминание о комнате матери — простая кровать, комод, большое кресло-качалка и лоскутный ковер. Я также заглядывала в комнату вдовы в пансионе. Она была проще, чем комната моей матери. Там стояла дешевая односпальная кровать; [45]Упаковочный ящик, накрытый простыней, и треснувшее зеркало, прислоненное к стене, служили комодом. У изголовья кровати стоял жесткий на вид стул. На полу перед окном не было ковра.

В комнате мадам Синглтон были ковры толщиной в дюйм, самая большая и мягкая кровать и самые толстые подушки, какие только можно себе представить. Ее комод был вдвое меньше кровати, но казался слишком маленьким для всего, что на нем лежало — коробок, бутылок, щеток, расчесок, украшений и сотни других предметов, которых я никогда не видела и не могла понять, для чего они нужны. Зеркала были повсюду; с того места, где я сидела, я могла видеть свое лицо, свой профиль или свою спину. В углу стоял огромный сундук, размером с бунгало. Его крышка была откинута назад, а поднос стоял на полу. Он был доверху завален письмами, открытками и фотографиями мужчин. Сундук был переполнен чулками, подвязками, лентами, перьями и мягкой, шелковистой одеждой. Мой взгляд скользнул к открытой дверце шкафа. Он был полон пальто и плащей, длинных и коротких, некоторые из меха разных цветов, а другие из дорогой ткани. Повсюду висели шляпы с широкими полями и перьями, а ковер был наполовину завален туфлями, туфлями, сандалиями, перчатками и шелковыми платьями. Над всем витал аромат духов. Спустя годы я услышал, как мадам Синглтон описывали как очень красивую женщину. Когда она отвернулась от зеркала, мне показалось, что она выглядит так, как и должна выглядеть королева.

Высокая, стройная, темноволосая, с большими, смелыми черными глазами; теплая, яркая, сияющая; властная женщина.

Я услышал звон маленького колокольчика внизу.

«Это значит, что пора ужинать, молодой человек. Пойдем со мной».

[46]
ГЛАВА V
« Назовите мне любое имя, какое захотите», — сказала хозяйка, когда мы спускались вниз. «Я хочу, чтобы вы познакомились с моими девочками. Все они будут рады вас снова видеть».

У меня тогда было только одно имя, поэтому я назвала его, и меня представили девушкам, которые ждали в столовой, тем же шести девушкам, которых арестовали. Если они и заметили мое смущение, то не показали его. Две или три из них кивнули, посмотрели на меня с полулюбопытством, полузабавно; остальные, за исключением Юлии, даже не взглянули на меня. Она подошла ко мне, обняла за шею и поцеловала.

«Ах, бедняжка, мне никогда в жизни не было так жаль ничего».

Я сидел между хозяйкой и Юлией. Ужин был чудесным — жареная курица, горячие булочки, зеленые овощи. Подавали пиво, но оно мне не понравилось, и горничная принесла мне молока. Хозяйка и Юлия ели вдоволь. Остальные ковырялись в еде, зевали и переглядывались с прищуренными, кошачьими, расчетливыми взглядами, почти не разговаривая. Они выглядели и вели себя устало, изможденно, старо, раздраженно, разочарованно. Крупная темноволосая женщина напротив меня взяла бутылку с буфета и налила себе что-то выпить.

«А теперь, дорогая, будь осторожна», — сказала хозяйка дома.

«Почему вы не сказали этого год назад, мисс Кейт?»

Она взяла в руки кусочек курицы и пошла в комнату напротив, где сыграла на пианино "Энни Руни" и пела с набитым ртом. [47]еды. Две другие встали и вышли. Светловолосая девушка отодвинула стул, закурила сигарету и начала делать маникюр. Горничная подошла и что-то прошептала другой, которая быстро вскочила и исчезла.

Юлия доела курицу и хрустела костями между своими крепкими белыми зубами. Последняя из усталых девушек встала, поставила ногу на стул и засунула руку по локоть в чулок. Она достала небольшую пачку купюр, которую угрюмо бросила через стол хозяйке. «Слава Богу, это закончилось», — сказала она и вышла.

Хозяйка дома тщательно пересчитала деньги, наклонилась и спрятала обе руки под стол; когда она выпрямилась, денег уже не было.

Джулия болтала без умолку и ела все, что попадалось ей на глаза. Она хотела узнать, жил ли я когда-нибудь в деревне, умею ли я ездить верхом, ловил ли я когда-нибудь рыбу, умею ли я «стрелять из револьвера».

Ужин закончился, и я думала о счете за молоко. После этого чудесного часа я колебалась, стоит ли предъявлять его хозяйке. Возможно, она поняла, что у меня на уме, потому что сказала: «Джулия, ты так много говорила с этим мальчиком, что он забыл, зачем пришел».

«Я еще не закончила говорить, мисс Кейт. Вы знаете, что воскресенье — мой выходной, и я решила покататься на лошади за городом. Я мечтала об этом с тех пор, как приехала сюда, и вот мой шанс. Местный парень умеет ездить верхом, и я возьму его с собой. Если вы согласитесь», — повернувшись ко мне.

Я колебался.

«Ну же, я заплачу за лошадей и…» [48]«Все делайте, и убедитесь, что вернетесь до наступления темноты», — засмеялась она.

«Хорошо, я пойду», — сказал я.

Джулия посмотрела на хозяйку. «О, я не возражаю, Джулия. Вы на один день не будете шалить, да и вы всего лишь дети».

Она взяла мой счет, отдала мне деньги и ушла.

Джулия прыгала вокруг, как воробей. «Так, — сказала она. — Будь здесь в воскресенье утром, ну, в десять часов. Нет, не здесь, это не годится. Будь в аптеке на углу в десять. Я встречу тебя там».

Я пообещал быть там и ушёл. По дороге домой я прошёл мимо полицейского участка и представил себе адское пламя внутри — здоровенный негр, размахивающий половником над рычащей, ругающейся толпой полуголодных заключённых в вонючих недрах городской тюрьмы.

В «Мадам Синглтон» мой мальчишеский ум не осознавал всей трагедии. Свежий воздух, свет, мясо, питье и музыка — вот и все, что я тогда там видел. Но усталые женщины были заключенными, более безнадежными, чем дикие мужчины, боровшиеся за еду в тюрьме. Физические удобства, которые они имели в «Мадам Синглтон», лишь усиливали их оковы. Пожизненные узники общества, они медленно тонули, не имея ни малейшей возможности ухватиться за соломинку.

Время пролетело незаметно, до воскресенья оставалось совсем немного. Я осмотрел свою одежду и пожалел, что у меня нет серого костюма и серой шляпы. Я копил деньги, но их всё ещё не хватало, чтобы их купить.

Я с опаской относился к встрече с Джулией. Я представлял, как она войдет в аптеку ко мне в шикарной большой шляпе, шелестящем шелковом платье, дорогих туфлях, вся напудренная, надушенная и раскрашенная так же, как и раньше. [49]У мадам Синглтон. А я в слишком коротких брюках, с рукавами пальто, задравшимися до запястий, и рубашке, расстегнутой у воротника. Мне хотелось пойти, но временами сердце меня подвело, и когда я легла спать в субботу вечером, я все еще колебалась.

В воскресенье утром я встал рано, полный решимости разобраться с этим делом. Я также уладил еще один вопрос, который в последнее время не давал мне покоя. Я побрился. Я походил вокруг, пока не нашел бездельничающего парикмахера в его пустой парикмахерской. Он обслужил меня с такой же торжественностью, как если бы я был его давним клиентом.

В десять часов я был в аптеке, и внутри меня ждала Джулия. Мне пришлось дважды взглянуть, чтобы убедиться, что это она. На ней был выцветший синий костюм, широкополая соломенная матросская шляпа с лентой и пара поношенных, но прочных туфель. Ни пудры, ни краски, ничего, что напоминало бы мне о мадам Синглтон.

«Не обращайте внимания на мою одежду». Она увидела, что я на нее смотрю. «Вот та, что была на мне, когда я туда ходила. У меня много другой, но мисс Кейт не разрешает мне ее надевать, когда я выхожу куда-либо, если я не с ней. Я ей столько денег должна, что она боится, что я сбегу. Все девушки ей должны. Они всегда в долгу перед ней; вот так она держит их там».

Мы разыскали конюшню неподалеку. За ней стоял крупный, добродушный толстяк, и мы сказали ему, что нам нужны спокойные верховые лошади. Он посмотрел на Джулию. Она выглядела самоуверенной и вела себя скорее как мальчик, чем как девочка.

«Хочешь покататься верхом, расставив ноги в стороны, девчонка? Если да, то у меня есть кое-какие штучки-блумеры».

Юлия не покраснела и не заикалась. «Нет, я не хочу ездить верхом верхом. А ты кого за меня вообще принимаешь?» [50]Она была рассержена. «Ты купи мне костюм для верховой езды и седло для езды в дамском седле, а сам занимайся своими делами».

Он отправился за лошадьми.

«Мы спустимся к реке, сядем на паром и поедем в лес. Надеюсь, там найдем, где можно поесть. Я уже проголодалась», — сказала она.

Я была слишком занята, чтобы думать о завтраке, и к тому же проголодалась, поэтому предложила перейти улицу и перекусить. Когда мы вернулись, лошади уже были готовы. Толстяк посадил Джулию в седло, и мы помчались прочь, как индейцы. Путь к реке пролегал мимо дома мисс Кейт. Когда мы оказались перед рекой, Джулия остановила лошадь, и мы остановились.

«Там все мертвы, кроме Джо, темнокожей девушки. Они проснутся только в четыре часа дня. Боже, какое место! Как же я ненавижу туда возвращаться!»

Когда мы добрались до деревни, нас настигли коварные апрельские ливни, которые загнали нас в заброшенную хижину на покинутой заросшей сорняками ферме. Я развел огонь в старом камине. В углу мы нашли пару самодельных трехногих табуретов, а в коробке, прибитой к стене, лежала самая жирная колода карт, которую я когда-либо видел. Мы взяли доску, поставили ее на табуреты, сделав стол, и начали играть в казино. Крыша протекала в сотне мест, хижина была полна дыма, дождь лил со всех сторон, и Джулия выигрывала каждую партию. Она болтала без умолку, надеясь, что будет «настоящий циклон». Расстроенный, я бросил карты в огонь. Мы были наполовину мокрые и со слезами на глазах от дыма, лошади беспокойно ковырялись в протекающем сарае за хижиной. Джулия посмеялась надо мной и обвинила меня в том, что я плохо переношу поражения. Я не мог соображать. [51]Я ничего другого не ел, поэтому сказал: «О, я полуголоден, и в радиусе нескольких миль отсюда нет ничего съедобного».

Она была просто здоровым молодым животным, всегда голодным, как и я, и мысль о еде, особенно когда она была так далеко, приводила ее в бешенство. Ничего не оставалось, кроме как отправиться домой. Полдень уже прошел, дождь прекратился, и снова выглянуло солнце. Я топнул ногой и потушил огонь.

Юлия забралась на пень перед хижиной, где и начала привыкать к верховой езде. Я подвел ее лошадь, и она, словно акробатка, вскочила в седло. Лошади, направлявшиеся домой, не нуждались в подгоне. Мы отпустили их с той скоростью, с которой они хотели, и вечером благополучно остановились перед конюшней, где Юлия настояла на оплате счета. Толстяк потянулся за предложенными мной деньгами, но она выхватила их у меня из рук и заставила его взять свои.

«Это за мой счёт, — сказала она, возвращая мне деньги, — и ужин тоже. Пойдём, найдём хорошее место, где можно поесть».

Толстяк хитро посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но передумал. Он боялся Юлии.

Любое место — хорошее место, чтобы поесть, когда ты молод, голоден и не обременен деньгами. Мы не теряли времени и зашли в первый попавшийся ресторан. Мы даже не стали торговаться по поводу меню. Джулия нашла курицу, и на этом мы остановились. Казалось, ей никогда не хватало её. Ужин ждали очень долго; она каждую минуту высовывала голову из коробки, ища занятого официанта.

«Интересно, что с ним случилось. Он либо внезапно умер, либо приехала полиция и арестовала его». [52]Она как раз это говорила, когда он появился. Мы набросились на ужин и съели его, как пара наемных рабочих. Она попросила официанта принести сигару. Я справился довольно неплохо.

Её болтовня прекратилась. Она сидела тихо, положив локти на стол, лицо прикрыв руками — сильными, большими, умелыми, но белыми и красивыми. Я курил и размышлял о ней. Какой бы она была для меня партнёршей, если бы не была девушкой! Она отодвинула стул, положила руки на колени и посмотрела на свою потрёпанную соломенную шляпу на крючке. Я подумал, что она готова уйти, и встал, чтобы взять её.

— Не трогай это, я ненавижу это! — воскликнула она. — Я ненавижу эти туфли. — Она подняла ногу. — И это платье, и каждый стежок на моей спине. Знаешь почему? Потому что каждый из них означает разного мужчину. Хочешь, я тебе расскажу об этом, о том, как тяжело мне было? Но ты бы не понял. Ты всего лишь ребенок, как и я пару лет назад.

«Скажи мне, пожалуйста, Джулия».

Ее история, тогда еще новая для меня, была стара как мир, как мужское лицемерие и врожденное женское желание быть любимой и защищенной. Преданная и брошенная, боясь встретиться лицом к лицу со своей семьей, она украла достаточно денег отца, чтобы уехать в город и попасть в больницу, где родился ее ребенок. «И, — продолжила она, — я была рада, когда он умер, это была девочка. Когда я достаточно поправилась, чтобы покинуть больницу, они не смогли найти мою одежду. Какой бы дешевой она ни была, кто-то ее украл. Мужчина может выйти на улицу без шляпы и пальто, малышка, но дай женщине попробовать, даже если у нее хватит наглости, и посмотри, что с ней случится. У меня не было [53]Деньги. Доктор дал мне это платье; то есть, он продал его мне, и я заплатила за него, когда он впервые напился. Один из интернов обменял мне эти туфли. Он был просто грязным маленьким зверьком и не ждал, пока напьется. Потом больничный повар достал мне эту шляпу и дешевые чулки и нижнее белье. Так уж получилось, что он был белым, — с горечью сказала она. — Полагаю, я бы взяла их так же, если бы он был негром или китайцем. После пьяного доктора я все равно думала только о самоубийстве. Но мне нужно было достаточно одежды, чтобы пройти по улице и спуститься к мосту, где я могла бы прыгнуть в реку.

«Повар сказал мне, что устроит меня на работу в ресторан в центре города, и это отбило у меня желание ехать к реке. Он дал мне денег на пару ночей проживания и еду, а также подсказал, где снять комнату. Он пришел ко мне в комнату той же ночью. Когда он ушел утром, его последними словами были: «Я сейчас же пойду и устрою тебя на работу».

«Я ждала весь день, но он так и не вернулся. Он был лжецом; я больше его не видела. На третью ночь у меня не осталось денег. Я умирала от голода, а нужно было платить за аренду. Мне хотелось пойти к реке, но я была так голодна, что не смогла заставить себя это сделать».

Она говорила яростно, обрушивая на меня шквал горьких слов. Теперь она остановилась и улыбнулась. «Да, этот мой аппетит спас мне жизнь. Я никогда не умру от голода, если смогу этого избежать».

«В общем, — продолжила она, — вот в чем суть. Примерно в девять часов вечера подошла хозяйка квартиры и потребовала плату за аренду. Я сказала ей, что у меня нет денег, и попросила подождать немного». [54]дней, пока я не найду работу или не получу какое-нибудь занятие, чтобы заработать на аренду.

«Что ты думаешь, она натворила, малышка — эта большая, хищница! Она схватила меня за руку, вытащила в коридор и столкнула вниз по лестнице. Потом вернулась, забрала мою шляпу, ту соломенную шляпу, которая висела там, и бросила ее вслед за мной на тротуар».

«Там стоял полицейский и видел, как она это сделала. Он подошел ко мне и спросил, в чем дело. Вот тут-то я и могу получить помощь, подумала я, поэтому сказала ему, что только что выписалась из больницы, что все мои деньги потрачены и меня выселили из комнаты. Он спросил, сколько мне лет. Я сказала, что мне восемнадцать — это было два года назад, сейчас мне двадцать. Он спросил, живу ли я здесь, в городе. Я сказала, что живу за городом, но собираюсь остаться в городе и работать. Он написал что-то на карточке и дал мне, сказав: «Я вызову водителя, чтобы он отвез вас в гостиницу. Когда приедете, отдайте эту карточку хозяйке».

«Водитель отвёз меня на несколько кварталов, остановился, высадил и помог подняться по ступенькам. Позвонил в звонок и уехал. Я дала карточку темнокожей девушке, которая открыла дверь. Через минуту она вернулась и пригласила меня войти — и, — устало закончила она, — с тех пор я постоянно хожу к мисс Кейт, малышка».

«Мисс Кейт приняла меня и нарядила. Она взяла с меня двойную плату за одежду. Я плачу ей, она платит шляпнице. То же самое со всеми ее девушками. Ни одна девушка не приходит к ней, если она не разорена, оборвана, больна и голодна. Я там уже два года, и если я останусь там еще двадцать лет, я все равно буду ей должна. Чем дольше я там остаюсь, тем больше я должна». [55]Все берут с нас двойную плату за все, что мы покупаем. Нам приходится ходить в одну аптеку, где нас грабят. В наши выходные мисс Кейт водит нас к своим друзьям в салуны и рестораны, и они нас грабят. Мы ходим с ней, потому что можем надеть свою лучшую одежду и хорошо выглядеть, а она хвастается нами перед своими клиентами.

«Иногда девушка настолько отчаивается, что выбегает на улицу в одной лишь одежде, но не выходит из дома. Дверь какой-нибудь другой трактирщицы открыта, и она заходит, надеясь на более справедливое отношение и возможность отложить часть заработанных денег, но всё повторяется. То, что не получает хозяйка, идёт к врачам, аптекарям, водителям экипажей и посыльным. А мы получаем только еду, одежду и много питья, если мы достаточно глупы, чтобы пойти этим путём. Бог знает, что становится с этими девушками, когда они становятся слишком старыми и некрасивыми. Они спускаются с одного места на другое, пока наконец не оказываются на улице, старые, изношенные, развратные и больные. Ни один мужчина их не возьмёт. Наверное, они идут к реке или в больницу».

«Как бы плохо ни было в магазине мисс Кейт, это лучше, чем обменивать себя на несколько потрепанных лохмотьев, как это было со мной. Мисс Кейт не позволит пьяным мужчинам приходить, избивать нас и оскорблять. Мужчины, которых мы встречаем, не лгут нам и не обманывают нас, как это делают в реальной жизни. Они приходят и осматривают нас так же, как мясник осматривал жирных свиней моего отца осенью. Мы знаем, зачем они приходят; они знают, что мы знаем. Так что никакой лжи, обмана и обещаний работы. Конечно, они украдут ваши деньги из ящиков комода, или из вашей расчески, или из пары подвязок, или из шелка». [56]Чулки, но ты быстро учишься защищаться. Иногда, когда они напиваются, они дают тебе несколько долларов для себя, или теряют их на полу, и ты наступаешь на них ногой. Иногда девушка так сильно влезает в долги, что крадет несколько долларов у мужчин, чтобы потратить их прилично, когда ей удается выбраться из дома одной».

«Джулия, — спросил я, — ты взяла деньги у свиновода?»

«Нет», — резко ответила она, ощетинившись. Она солгала смело, и я это понимал, и почему-то уважал её за это. Это была одна из тех лжей, которые ты знаешь, что это ложь, и всё же веришь. Прелесть её лжи заключалась в том, что она просто отпустила её, коротко и ясно сказав: «Нет!». Она не стала вдаваться в долгие объяснения или оправдания, не стала обвинять кого-либо ещё. Это была идеальная ложь, как ни посмотри.

Она солгала мне и заставила меня полюбить это. Эта ужасная история, такая новая для меня, сильно меня потрясла, и я придумал сотню планов, как ей помочь, но она казалась такой независимой, уверенной и находчивой, что я засомневался.

Она ударила кулаком по столу. «Если я еще раз высуну ногу из этого места, я больше туда не вернусь. Я была глупа, что вышла сегодня; теперь мне гораздо сложнее вернуться после всего того веселья, что мы там пережили. Если бы у меня была сменная одежда, я бы держалась подальше, попыталась бы найти работу и начать все сначала. Мне нужно выбраться оттуда, пока я молода и достаточно сильна, чтобы работать».

«Не возвращайся, Юлия, — посоветовал я. — Возьми мои деньги, сними комнату и купи кое-какую одежду. Я помогу тебе найти работу. Я знаю, как. У меня накопилось сорок долларов. Возьми их, и мы заработаем больше. Деньги у меня в комнате. Подожди здесь, пока я их принесу».

[57]«Садись, — сказала она. — Садись. Бедняжка, я бы и на твои деньги не поспорила. Я бы лучше сгнила у мисс Кейт. Разве ты не знаешь, что ты единственный человек, которого я встретила с тех пор, как уехала из дома, кто не пытался меня очернить? На этой неделе я начну копить каждую копейку, и если мне удастся вытащить оттуда хоть какую-то одежду, я навсегда попрощаюсь с мисс Кейт».

Вот он, шанс для приключений. «Я заберу твою одежду оттуда, Джулия», — я представлял, как войду в магазин мисс Кейт со своими двумя ржавыми пистолетами и потребую отдать Джулию. Я представлял, как хозяйка будет разглагольствовать и протестовать, девушки соберутся вокруг, а я буду стоять там, непреклонный.

«Никаких отговорок, мадам, пожалуйста. Мне нужна одежда Юлии и сама Юлия».

Ничего сложного, всё просто!

«Как ты это сделаешь?» — спросила Джулия. «Если ты попытаешься их забрать, тебя выгонят».

«Итак, как мне это сделать? Любым способом, каким вы скажете».

Она долго думала, прежде чем ответить: «Я могла бы связать их простыней и выбросить в окно в переулок, малышка».

Это было недостаточно героично для меня, но звучало практично. Я хотел ей помочь, поэтому согласился.

«А как ты собираешься сбежать, если я заберу твою одежду?»

Она снова задумалась. «На этой неделе, малышка, найди какого-нибудь водителя грузовика, которому можешь доверять, и скажи ему, что хочешь сделать. Он может быть в переулке со своим грузовиком. Я выброшу одежду. Ты положишь ее в грузовик. Потом я спущусь вниз и выйду через...» [58]кухня, а затем через задний забор в переулок. Никто не обратит внимания на то, что я выхожу в своей домашней накидке без шляпы.

«В следующую субботу, когда ты придёшь со счётом, я увижу тебя в холле и скажу, в какой вечер и в какое время». Джулия снова стала собой; вся оживлённая, болтала, как воробей. «Всё получится, малышка. Я уже чувствую, как выбираюсь оттуда. Всё, что тебе нужно сделать, это найти водителя, большого, крепкого, который не испугается и не убежит. С этим всё решено, и мне пора возвращаться к мисс Кейт. Теперь уже не так сложно».

Она снова настояла на оплате счета. Я пожелал спокойной ночи перед рестораном. Она крепко, по-мальчишески пожала мне руку; ее рука была твердой, крепкой, а ее хватка внушала доверие. «Суббота», — сказала она и убежала.

Я вернулся домой с высоко поднятой головой, расправив плечи и вскидывая руки. Я думал обо всех своих героях. Нет, я бы ни за что не поменялся с ними местами. Предстояла настоящая работа. Мне нужно найти водителя-маневровщика, «крупного и крепкого».

Наглый МакАллистер был и так достаточно крут. Худой, голодный пират с косым взглядом, который разъезжал по моему району на своих хромых лошадях и разваливающейся повозке.

Я сказала ему, чего хочу.

«Пусть никто не говорит, что я отказываюсь помочь молодому человеку найти девушку и добиться успеха в жизни», — заявил он. «Скажите, когда. Я буду на месте, и это ничего вам не будет стоить».

В субботу, когда я пришла к мадам Кейт, меня ждала Джулия.

[59]«Ты нанял водителя, парень?»

"Да."

«Будьте завтра вечером в восемь».

Я обещала быть там. В тот вечер я нашла Коки и подготовила его к воскресному вечеру. Он появился ровно в назначенное время, и мы рано утром оказались в переулке возле дома мадам Кейт. Джулия ждала у окна, и оттуда выскочил сверток. Я бросила его в конюшню. Минуту спустя Коки схватил ее с забора, оставив часть обертки. Еще часть обертки вываливалась из двери конюшни, когда я захлопнула ее, и мы уехали.

Она вытерла с лица пудру и румяна. «Больше никакой этой гадости», — сказала она.

По дороге обратно в мой район она заметила вывеску «Сдаются комнаты» в окне обшарпанного дома. Она остановила меня и дала мне денег. «Беги туда, парень, и сними комнату, любую свободную».

Я быстро снял комнату, спустился вниз и забрал её. Коки последовал за мной с пачкой одежды. Я поджег газ, Коки бросил одежду на кровать.

«Это самая грязная комната, которую я когда-либо видела, — сказала Джулия, — но она лучше, чем у мисс Кейт, и я чувствую себя здесь как дома. Спокойной ночи и всего доброго. Увидимся позже, малышка».

Вернувшись в сигарный магазин, я угостил Коки хорошей сигаретой. «Парень, — сказал он, восхищенно глядя на меня, — у тебя золотая жила; эта дама — настоящая кладезь денег. Она молода, здорова и еще долго будет работать. Слушай, выпусти ее прямо на улицу. Пусть ходит по кварталам. Тогда она будет работать на тебя, а не на хозяек и владельцев. Держи ее подальше от других женщин. Они ее раскусят, и ты ее потеряешь». [60]Или же столкни её с Хопом, и у тебя будет бомж. Вот и всё. Ты собираешься начать с ней сегодня вечером? Чем раньше, тем лучше.

«Нет, Мак, — я отчаянно хотела от него уйти. — Она устала и нервничает. Думаю, я дам ей отдохнуть сегодня ночью».

В ту ночь полиция арестовала Коки. Я больше его не видел. Он так и не узнал о моей измене, когда я позволил Джулии не появляться на улице.

Через несколько дней она пришла в сигарный магазин, сияя от счастья. «У меня есть работа, парень, в «Комике», разливаю пиво. Не очень хорошая, но лучше, чем у мисс Кейт. Сойдет, пока не найду получше. Приходи и посмотри, как я работаю».

«Комик» — это старомодное эстрадное шоу с раскрепощенными девушками, давно вытесненное современным водевилем. Дюжина девушек продавала напитки посетителям за комиссионные. Девушка могла прожить на эти деньги, но мало кто из них мог. Думаю, Джулии это удавалось. Я зашел к ней и застал ее, полную энергии.

«Я уже заработал сегодня три доллара, парень, и все они мои».

Я подождал, пока она будет готова идти домой, и проводил её до дома. Она так хорошо убрала комнату, что она стала выглядеть более-менее прилично. «Тебе не нужно уходить; это место принадлежит тебе так же, как и мне», — сказала она, когда я уходил. Я не подумал о том, что она девушка; я пошёл домой, потому что это было моей привычкой. Если бы она была парнем, я бы поступил так же.

Я все время был занят тем, что учился играть в азартные игры в «Тексе», собирал счета для молочника и отвозил Джулию домой после работы. На следующий день о ней никто не упоминал. [61]Когда я однажды зашла к мадам Синглтон, о ней забыли, и меня никто не заподозрил.

Я копил деньги, надеясь когда-нибудь купить себе серый костюм, шляпу и чемодан. Я рассказал Юлии о своем желании заполучить костюм и кожаный чемодан.

«Я куплю их тебе, малыш, как только сам кое-что приобрету».

«Неважно, Джулия, я за них заплачу», — сказала я, вспоминая о самодовольном МакАллистере.

Я каждый вечер слонялась возле «Комика», ожидая Джулию. Она знала всех «актеров» и рассказывала мне о них.

Красивый молодой человек в зеленом костюме, исполнивший танец в деревянных башмаках и спелший песню «Это горсть земли», с таким чувством работал днем ​​в расположенной неподалеку стейк-хаусе. Две девушки в юбках почти до колен, исполнявшие танец «бак и вингер», продавали пиво в ложах. Комики, избивавшие и колотившие друг друга на сцене, голодали между выступлениями в местных театрах. Силач, мой любимец, оказался барменом наверху; он также выполнял обязанности вышибалы.

Джулия стремилась заработать больше денег и каждый вечер репетировала танцы в надежде когда-нибудь выступить в театре. Я был её зрителем, сидел до поздней ночи и часто засыпал на стуле или на кровати. Однажды мы поспешили домой из-за грозы, и я уже спал на кровати, прежде чем она приготовила ужин. Она разбудила меня, дергая за руку. «Вставай, бедняжка; сними одежду и иди спать, если ты так устал». Она помогла мне снять туфли, и вскоре я снова уснул. Она легла спать, не разбудив меня, но... [62]Я ворочался в ночи, зная, что она рядом, и был этому рад. Как только мое тело коснулось ее — стало жарко и липко. Я откинул простыню между нами и отвернулся. На следующее утро, когда мы шли в ресторан на завтрак, тяжелая рука легла мне на плечо; я повернулся лицом к отцу.

Отец тяжело держал меня за плечо, толкая в дверной проем. Он выглядел печальным, и его строгий голос дрожал. «Джон, ты знаешь, кто ты? Ты сутенер».

Джулия ни разу не остановилась, не оглянулась, просто продолжала идти, и это было правильно. Вероятно, она подумала, что меня забрала полиция. Нет смысла арестовывать и её.

Хотя я годами внимательно за ней наблюдал, я больше никогда ее не видел; то есть, не знал ее. Конечно, седовласая старушка, сидевшая рядом со мной в машине сегодня утром, могла быть Джулией. Но в любом случае, если она жива и это ей покажется странным, я хочу, чтобы она знала, что я ни на минуту не сомневался в том, что она держалась подальше от той жизни, которую оставила у мадам Синглтон.

Позже, когда я зашел в ее комнату, она оказалась пустой. Начальник сказал мне, что к ней заходил странный бородатый мужчина с полицейским — без сомнения, мой отец, — после чего она собрала вещи и ушла, не сказав ни слова.

Я позвонил в театр и уточнил, но о ней забыли.

[63]
ГЛАВА VI
По дороге в пансион я рассказал отцу всю историю о своей работе в сигарном магазине, о том, как я собирал деньги для молочника, о своем аресте и о спасении Джулии. Он слушал без комментариев, а когда я закончил, сказал: «Ну, Джон, ты станешь тем, кем станешь, и я ничем не могу тебе помочь или помешать. Можешь вернуться к своей работе утром, если хочешь».

Это были его последние слова мне. Они были добрыми, и я всегда помнил их и их оттенок трагичности. Я больше никогда его не видел. Позже я узнал, что он прожил свою жизнь благоразумно и умер достойно. Он уехал на следующий день, а когда вернулся, я был далеко, направляясь на запад в поисках приключений.

Мне надоели Текс и его компания, их прокуренная задняя комната и дешевые обманы. Меня тошнило от вида сварливой вдовы в пансионе. Была весна. Закат застал меня в нескольких милях отсюда, на проселочной дороге, идущим на запад. Да, я шел в правильном направлении. Солнце садилось вдалеке, передо мной. Сгущалась темнота, но меня не удивляло, что у меня нет ни ужина, ни места для ночлега.

Я подъехал к мосту и остановился, услышав голоса внизу. Я посмотрел вниз, и раздался голос: «Спускайся, парень. Не бойся, мы всего лишь пара безобидных бродяг».

Я осторожно спустился к ровной площадке у небольшого ручья, где они находились. Один из них разворачивал «сверток» из одеял, другой мыл большую жестяную банку в ручье.

[64]«Вытяни ноги, парень, и принеси дров, пока не стемнело. В любом случае, у нас будет костер и банка кофе».

Дров было в избытке. Вскоре я вернулся с охапкой. Другой бродяга принес банку из ручья и начал ломать ветки, чтобы развести костер. Он почти не взглянул на меня. «Осмотрись в джунглях, парень, и посмотри, не найдешь ли ты там кастрюлю», — приказал он.

«Зачем тебе, черт возьми, сковородка?» — спросил тот, кто послал меня за дровами. «Ты что, собираешься пожарить воду?» Другой, стоя на четвереньках, раздувал слабый огонь. Он встал и посмотрел на говорящего с самым высокомерным видом. «Не так быстро, брат, не так быстро. У меня в пачке лежит каша».

Он развернул одеяла и достал живую курицу, большую и толстую.

Другой бродяга был унижен. «Какой же я дурак!» — пробормотал он, — «и я всю неделю таскаю с собой сковородку». Он нырнул в свой узелок и достал сковородку.

Хозяин курицы взял сковородку и, прижав её к огню, стал искать в ней дырки. «Сойдёт», — сказал он. «Ещё дров, парень», — приказали они оба.

Мы были тремя незнакомцами, которых приятно встретили под мостом; у одного была курица, у другого — кофе и черствый хлеб. У меня были ловкие ноги, и я собрал дрова.

Кусок хлеба был очищен, вычищен и аккуратно положен в форму с такой скоростью и быстротой, которая бы пошла на пользу любому повару. Кофе ароматно кипел в жестяной банке. Владелец черствого хлеба его измельчил. [65]Разделив курицу на три равные части своим крепким карманным ножом, а торговец курами ловко переворачивал части птицы остроконечной палкой.

«Здесь довольно мерзкие джунгли, — сказал он, — никаких банок. Отбрось ноги, парень, и принеси банки для кофе».

Я пошарил вокруг и, к счастью, нашел в темноте одну маленькую банку. Повар осмотрел ее. «Спустись вниз и вымой ее, принеси обратно наполовину наполненную водой, а я ее выкипятю».

Я вымыл банку и принес ее обратно. Курица и кофе были приготовлены и остывали у огня. Повар ошпарил маленькую банку и наполнил ее кофе. Он протянул сковородку с курицей другому бродяге, а затем мне, взяв себе кусочек последним. Маленькая банка с кофе уже достаточно остыла, чтобы ее можно было пить, и ее передавали по кругу в том же порядке. Первый бродяга сделал несколько глотков и передал мне. Я передал ее повару, не выпив ни капли. Он впервые посмотрел на меня.

«Слушай, сопляк. Если бы ты был каким-нибудь отъявленным болваном, тебя бы сюда не пригласили. Не думай, что раз ты не умеешь продавать кофе, то не имеешь права на него».

«Ты совершенно прав, Джек», — сказал бездельник, принесший кофе. «Давай, парень».

Я допил свой кофе и передал банку дальше. Мы ели молча. Курица и хлеб быстро исчезли. Мои спутники закурили трубки и курили, пока мы допивали кофе.

Я быстро училась. Я взяла сковороду, наполнила её водой и поставила на огонь, не дожидаясь указаний. Когда вода закипела, я вымыла её. [66]ручей, отчистил его песком и вернул владельцу.

«Откуда ты, парень?»

«Город», — ответил я.

«Как давно вы в дороге?»

«Это мой первый день».

«Есть ли у вас гости?»

«Нет, они все мертвы».

«Куда ты идёшь?»

«О, просто на запад, куда угодно, везде».

«У вас есть хоть копейки?»

«Никаких копеек. У меня есть пара долларов». Я перевел взгляд с одного на другого. «Вам кому-нибудь из вас что-нибудь нужно?»

«Нет», — ответили они оба. «Но, — сказал повар, — если бы мы были в городе, я бы тут же взял пятьдесят центов и купил себе четырехбитный микс».

«Что?» — недоуменно спросил я.

«Четырехбитный микстейп, пятидесятицентовая бутылка алкоголя — доктор Холл, белая линия», — перевел он с отвращением. «Если вы собираетесь на запад, вам лучше научиться говорить по-западному».

«Да, — ответил другой, — и „пенни“ — это не просто пенни. Это деньги, которые нужно заработать в дороге».

Между собой они почти не разговаривали; вероятно, они обменялись впечатлениями еще до моего приезда к мосту. Обоим было за пятьдесят, на них были чистые комбинезоны, массивные ботинки и чистые на вид синие рубашки. Месяц спустя я мог бы с полным правом отнести их к профессиональным бездельникам, слишком старым для поездок на поездах, довольным тем, что могут бродить по «звездным дорогам», или проселочным тропам, где редко отказывались от еды, и спать в своих пледах или одеялах под звездами.

Пришло время «плюхнуться». Они сняли обувь. [67]и пальто. Туфли были аккуратно сложены на ровной поверхности; пальто было сложено и положено сверху, образуя неплохую подушку и одновременно защищая их от кражи. Каждый из них бросил мне кусок одеяла. Я сделал подушку из пальто и туфель, завернулся в одеяла и вскоре уснул.

На рассвете нас разбудила фермерская упряжка, переходившая мост. Я тут же встал, замерзший и весь измученный твердой землей, и развел костер. Двое других вылезли из-под одеял и спустились к ручью умыться. Я последовал за ними. У обоих было мыло, завернутое в бумагу. Один из них дал мне свой кусочек. Я умылся и вернул его. Он положил его на камень, пока оно не высохло, затем завернул и положил в карман пальто. У них также были карманные расчески и маленькие круглые зеркальца.

Мы вернулись к костру и обсудили завтрак. «Только кофе», — сказал бродяга, принесший кофе.

«Я пойду на ферму, — предложил я, — и что-нибудь куплю».

«Ничего, ничего», — сказал один; «ничего не покупай», — сказал другой, — «это вы, ребята, создаёте нам проблемы, покупая всякую ерунду. Они начинают ждать денег. Иди в тот дом», — указал он на место на небольшом холме, примерно в пятнадцати минутах ходьбы, — «и скажи женщине, что ты и двое других детей сбежали из дома в городе три дня назад, и с тех пор, как вы ушли, у вас ничего не было, кроме кочана капусты, который выпал из фермерской телеги. Скажи ей, что ты возвращаешься домой, а двое других детей у моста так голодны, что не могут идти. По дороге приготовь вымышленное имя и номер дома на случай, если она задаст тебе вопросы. Скорее всего, она усадит тебя, но принеси нам что-нибудь „кусок“. Ты…» [68]«Прилично выглядящая девчонка; она может расстроиться из-за твоих проблем и задать кучу глупых вопросов. Прекрати с ней общение. Скажи ей, что тебе стыдно сидеть там и тратить время, пока другие парни голодают под мостом».

Прежде чем я добрался до дома, выбежали две собаки, яростно лая. Вышла здоровая, дородная женщина, успокоила их и вопросительно посмотрела на меня. Я сказал ей, что мы с двумя моими парнями, сбежавшими из дома, голодны и мне нужна еда, что я с радостью заплачу ей за все, что она сможет дать, и если она упакует еду, я поспешу с ней к мосту, где меня ждут мои друзья.

«Да, — любезно ответила она, — заходите. У меня здесь немного, но, может быть, я найду достаточно». Она усадила меня снаружи, у кухонной двери, где я подождал и подружился с собаками. Вскоре она вышла с большим пакетом и отказалась от предложенных мной денег. Я поблагодарил ее и спустился к мосту со своей «шишкой».

У бродяг кипел кофе. Мы нашли достаточно жестяных банок, чтобы попить, и открыли посылку. Внутри были холодная жареная курица, холодные булочки и половина пирога.

«Ты отличный посредник, парень; ты уверен, что не заплатил за это?» — спросил один из них.

«Нет, и мне не пришлось отвечать ни на какие вопросы. Всё было легко, за исключением собак».

«Не позволяй собакам тебя пугать, парень; они трусы. Я это знаю не понаслышке, я с ними борюсь уже двадцать лет. Они укусят тебя, если ты отвернешься или убежишь, а если их стая, то повалят на землю. Если столкнешься с агрессивной собакой, бросишься на нее, и она ослабнет. Меня укусили всего один раз, и то только один раз». [69]Я был в городе Пуэбло. Я как раз закончил шестимесячный отпуск в Денвере и поехал в Пуэбло, чтобы немного покататься на лаванде для себя. Я купил себе пучок лаванды и дукат.

Другой бомж засмеялся, с набитым курицей ртом. «Ты говоришь с этим пацаном на языке чинук. Что он вообще знает о наркотиках, лаванде и дукатах?»

«Ты прав», — сказал я. «Я не понимаю, о чём он говорит». Мне очень хотелось узнать, но я не любил задавать вопросы.

«Ну, вот как это было», — продолжил он. «Я притворялся, понимаете? Имитировал глухонемого. Понимаете? Вы наверняка знаете, что такое лаванда — это вещество, которое женщины наносят на одежду. Вы кладёте примерно ложку в маленький конвертик. У вас всегда наготове карман, чтобы сделать свой «рывок». Потом вы получаете свой дукат, понимаете? Это главное. Я попросил бармена написать его для меня на обороте визитки адвоката. Когда женщина открывает дверь, вы передаёте ей свой дукат, и она читает:

«Я глухонемой. Меня сбил трамвай, и я только что выписался из окружной больницы. Я пытаюсь собрать семь долларов, чтобы оплатить проезд домой в Шайенн. Пожалуйста, возьмите с собой букет лаванды и пожертвуйте столько, сколько сможете».

Иногда они забирают вашу лаванду, а иногда нет, но обычно они что-то отдают, и они не могут задавать вам много вопросов, а если вас схватит полицейский, у вас будет лазейка. Вы же не попрошайничаете.

«Как я уже говорил про собак, я избивал частных домов, понимаете? В частных домах. Женщина только что подсунула мне десять центов и стояла у входной двери». [70]Я наблюдал, чтобы убедиться, что я уйду с территории. Я был примерно на полпути к воротам, когда услышал рычание собаки, которая приближалась сзади. Я же DD, понимаете, и не хотел набрасываться на эту чертову собаку и кричать перед женщиной, поэтому я стоял на месте, надеясь, что она его остановит. В следующее мгновение он оторвал мне половину штанины и вырвал кусок с одной из голеней. В общем, я загнал его под дом. Женщина приютила меня, обработала арникой и перевязала. Потом она достала мне хороший костюм от своего отца, дала два доллара и держала собаку под домом, пока я не выберусь через главные ворота. Вот вам и собаки, — закончил он, — и женщины.

У меня был вопрос, но другой бездельник задал его за меня. «Что делать, если во время занятий DD наткнешься на настоящего манекена?»

«Ну что ж, — сказал эксперт по собакам, — я никогда с ними не сталкивался, но если бы это случилось, я бы, наверное, поступил так, как поступают все, кто ошибается, — меня бы поймали на этом. Я бы разозлился и обругал бы их как следует».

Завтрак закончился, бродяги побрились. У обоих были бритвы. Все бродяги носят с собой бритвы, чтобы бриться, драться или разрезать одежду спящего, чтобы добраться до его кармана. У одного из них был большой шелковый платок, на котором он точил бритву, другой использовал свой пояс. Они нагрели воду в жестяной банке, намылили руки и натерли ими лица. Один воспользовался зеркалом, другой — нет. После бритья они тщательно высушили лезвия и спрятали их при себе. Одеяла были свернуты, и бродяги были готовы отправиться в путь. Водитель DD собирался уехать в город на несколько дней. «До свидания». Он взобрался на берег к дороге.

Другой двигался в моем направлении, [71]Он вызвался подсказать мне, где я смогу сесть на поезд, идущий на запад.

«Можешь поехать со мной, парень, если хочешь пожить в джунглях месяц-другой», — сказал мой спутник. «Скоро созреют фрукты, появится зелёная кукуруза и молодой картофель, а цыплята уже растолстели. Обещаю себе несколько знаменитых удачных попыток в этих краях».

Многие мальчишки ухватились бы за этот шанс, но я отказался. Возможно, это была неприязнь к попрошайничеству, или амбиции, или мое воображение тянуло меня на запад. Не знаю; но я уверен, что дело было не в трудностях. На перекрестке мы расстались.

«Прощай, парень. Возможно, увидимся на Западе следующей осенью, когда я буду развозить припарки».

«Что это?» — спросил я.

«Это южная Юта, малыш, земля молока и меда. Ты всегда можешь рассчитывать на большую кастрюлю молока и свежий домашний хлеб — вот такой способ с припаркой, понимаешь? До свидания».

Когда я подъехал к железнодорожным станциям, медленно отъезжал длинный, тяжелый товарный поезд, направлявшийся на запад. По нему проехал вагон с пиломатериалами, чистый и белый, доверху набитый, с открытой, манящей дверью. Я ловко забрался внутрь.

Внутри вагона я огляделся в поисках места, где можно было бы спрятаться. Доска была примерно на шесть футов короче вагона, поэтому с одного конца оставалось большое пространство. Я спрыгнул туда, снял пальто и растянулся на полу, будучи уверенным, что поездка будет долгой. Ни один тормозной кондуктор не стал бы перелезать через эту кучу досок, даже зная, что с одного конца есть укрытие.

[72]Днем, после одной из многочисленных остановок, я услышал шум сверху, и молодой человек примерно моего возраста легко опустился рядом со мной. Я так долго ехал в машине, что полумрака было достаточно. Я увидел, что он был оборван и ужасно грязный, дорожная пыль — угольный дым, зола, пепел, смазка. Его пальто, слишком большое для его худощавого телосложения, было полно дыр, а подкладка висела в клочьях. Его брюки были замасленные и полны дыр от раскаленной золы. Его хлопчатобумажная рубашка была расстегнута спереди, кожа грязная. У него был острый взгляд и худое лицо. Он смотрел на меня хищным взглядом.

«Как давно вы здесь?»

«Весь день».

«Куда ты направляешься?»

«Денвер».

«Есть сигарета?»

"Нет."

Он вытащил из заднего кармана грязную газету, аккуратно оторвал от края кусок, рвая его по направлению волокон, пока не получился кусочек размером с сигаретную бумагу. Обыскав карман пальто, он нашел сигару, которую раздавил в руке, а затем завернул в ту же бумагу, которую держал во рту.

«Есть спичка?»

"Нет."

Он посмотрел на меня с отвращением, достал одну из своих сигарет и закурил. Запах сигареты был резкий. Затем он снял ботинки. Один из них был зашнурован грязной белой веревкой. Носков не было, ноги были грязные и воняли. Затем он снял пальто; из него и ботинок он сделал подушку и растянулся на полу.

«Разве тормозник не почувствует запах дыма?» — спросил я.

[73]«К черту его и тебя!» — и больше он ничего не сказал. Докурив сигарету, он поправил подушку и уснул. Я свернул пальто, сделал подушку и задремал. Я боялся, что он украдет мои туфли, поэтому не снимал их.

Вечером меня что-то разбудило. Думаю, это было смещение досок. Поезд спускался с горы, вагон скрипел и раскачивался. Мы находились в передней части. Внезапно мой спутник вскочил на ноги. Он выглядел испуганным и начал ползти на доски. Но было уже поздно. Раздался скрежет и грохот. Примерно четыре фута верхней части досок сползли вперед, ударившись о переднюю часть вагона, и его раздавило, зажав между ними. Я же оказался внизу в плену, невредимый. Это смещение досок перекрыло свет из открытой боковой двери, но их вес, давивший на конец вагона, открыл несколько трещин, и вскоре я смог смутно разглядеть что-то вокруг. Мальчик умер мгновенно. Его тело, от пояса и выше, было зажато между досками и передней частью вагона. Его ноги свисали вниз, туда, где я был зажат, с каждым движением вагона, как ноги пугала на ветру.

Я не помню, чтобы меня что-то шокировало или напугало, но точно знаю, что как только я понял, что оказался заперт в этой машине, меня пробрал голод. Я не ел с утра и был голоден ещё до того, как это случилось. Но потом я понял, что могу выйти и поесть на любой остановке. Теперь же я не мог, и голод стал невыносимым.

Место, где я находился, было таким же большим, как и прежде, за исключением высоты. Из-за смещения досок она уменьшилась примерно до метра. Я не мог встать на ноги. Мне ничего не угрожало. Доски внизу не могли сдвинуться. [74]Вес всего этого сверху был слишком велик. У меня был крепкий перочинный нож, и я принялся за работу над боковой частью машины ближе к концу. Обшивка была тонкой, прогнившей от непогоды и старой. За пару часов я почти полностью перепилил один конец трех досок. У меня на руках появились мозоли. Я сел и стал ждать, пока не услышу свисток, оповещающий о прибытии в город.

Когда поезд въехал на станцию, я оттолкнул доски сверху, где они были срезаны, и оторвал их снизу, где они были прибиты. Это образовало достаточно большую дыру, чтобы вылезти, что я и сделал, ногами вперед, натянув пальто, когда поезд остановился. На главной улице я узнал, что нахожусь в Додж-Сити, штат Канзас, городе, который в то время был в основном одержим азартными играми, драками и распитием виски. Меня тогда эти развлечения не интересовали. Я поел и отправился в дешевую комнату на ночь. Уставший, я проспал до полудня следующего дня. Затем я спустился на станцию, чтобы поискать другой поезд. Недалеко от депо я встретил какого-то типа, похожего на бродягу. Он бросил на меня острый взгляд.

«Спускаешься во двор, парень?»

«Да, а почему?»

«Лучше подождите до ночи, если хотите успеть на поезд. Железнодорожный бык настроен враждебно. Сегодня утром в вагоне с пиломатериалами нашли мертвого бродягу, и им пришлось оторвать заднюю стенку вагона, чтобы вытащить его тело. Должно быть, он был ужасным геем, раз залез в заднюю стенку вагона с пиломатериалами. Это самоубийство».

Я вернулся в верхнюю часть города и зашел в закусочную. Официант был бездельничал и много разговаривал.

«Путешествуете?» — спросил он.

"Да."

[75]«В какую сторону?»

«Денвер».

«Побеждаете?»

"Да."

«Послушай, тебе понадобится три-четыре дня, чтобы добраться до Денвера. Ты испортишь одежду, а может, тебя схватят с поезда и посадят на тридцать дней в Колорадо-Спрингс — там большая каторжная бригада, они убирают улицы. Если найдешь пять долларов, я дам тебе визитку носильщика на поезде «Оверленд» сегодня вечером. Дай ему пять, и он все сделает сам».

«Спасибо, я попробую».

Я встретил поезд и носильщика, который взял карту и мои пять долларов, спрятал меня в бельевом шкафу и запер дверь. Я чуть не задохнулся. Однажды ночью он открыл шкаф. «Как дела, приятель?»

«Хорошо», — сказал я, и дверь снова заперли. На следующее утро он дал мне кусок стейка между ломтиками хлеба и бутылку кофе. После этого я почувствовал себя лучше и задремал в тесном сидячем положении в углу.

В тот же день в Денвере меня отпустили, я был счастлив, голоден, чувствовал себя стесненно и устал. Я снял дешевую комнату на неделю, сходил в парикмахерскую и принял ванну. Я подумал, что двадцать пять центов за ванну — это ужасная трата денег, и решил найти место для купания. Через несколько дней я его нашел.

На берегу реки, под деревьями, располагался своего рода лагерь для бродяг. Они разводили там костры и варили кофе в банках. Они валялись, стирали и кипятили одежду, купались. [76]Они воровали кур по всему району и все, что попадалось им под руку.

Однажды днем ​​я плавала, когда внезапно раздалась тревога, и все бросились бежать. Сначала я не обратила на это внимания; потом я выскочила из воды и побежала за одеждой. Я уже почти надела ее, когда приехала полиция и схватила меня.

Меня посадили в патрульную машину. Я был единственным, кого они взяли. Позже они подобрали еще одного или двух человек в лесу и отвезли нас всех в тюрьму. Я был до смерти напуган.

Нас всех поместили в одну большую комнату с кучей других бродяг, которых они подобрали. Полиция получила общий приказ навести порядок в городе.

Утром нас всех отвезли в суд. Я впервые оказался в суде. Нас всех обвинили в бродяжничестве. Когда назвали мое имя, я возразил. Я сказал: «Судья, вы не можете называть меня бродягой. У меня двадцать долларов в тюремном кабинете».

Он посмотрел на меня так холодно и безразлично, словно я был блюдом из пастернака. «Пятнадцать дней в каторжной бригаде. Следующее дело».

ГЛАВА VII
Меня спустили вниз и заперли в камере; я больше не видел «загона для быков», где провел ночь. Моим сокамерником был красивый, улыбчивый молодой человек лет двадцати двух или двадцати трех. Он выглядел как деревенский парень, крепкий, румяный, голубоглазый, светловолосый. Казалось, он был хорошо знаком с заключенными в тюрьме.

[77]Кто-то крикнул: «Кто эта свежая рыба, „Улыбашка“?»

«Еще одна вагина», — ответил он. «Пятнадцать дней».

Я сразу же рассказала ему о своей ситуации. Я была возмущена.

«Забудь об этом, парень. Твои пятнадцать дней истекут раньше, чем высохнет твоё имя в протоколе. Тебя не возьмут в банду. Ты найдёшь надёжную работу. Я как раз заканчиваю десять дней, ещё не выходил из этой камеры, сегодня днём выйду и из этого города тоже», — улыбнулся он. «Давай поедим. У тебя есть деньги в офисе. Я пошлю за посыльным».

«Хорошо, — сказал я, — сделай это».

Один из моих доверенных лиц записал мое имя и наши заказы. Смайлер также заказал табак и бумагу. Через час пришел посыльный с двумя обедами и всем необходимым для приготовления сигарет. Я подписал чек, и ему заплатили в офисе. После еды Смайлер пел песни, танцевал или стоял у двери, ожидая, когда его отпустят.

«Я еду на Запад, парень; надеюсь, мы встретимся на дороге, чтобы я мог ответить на твой призыв», — сказал он, когда верный пёс пришёл его отпустить.

Мне нравился «Улыбающийся» и я мечтал быть с ним. По утрам в камерах подавали кофе и черствый хлеб. Через пятнадцать минут раздался стук в двери. Кто-то крикнул: «Каторжники!». Моя дверь открылась.

«На улицу, малыш», — сказал ему верный друг.

Я последовал за другими заключенными по коридору в большую открытую комнату, где они умывались под проточной водой в раковине и вытирались платками. Верный мне человек пришел со своей шляпой.

«Пальто тебе не понадобится, малыш. Я присмотрю за ним».

Офицер открыл дверь, ведущую на улицу, и встал. [78]Внутри был еще один; снаружи стоял другой; каторжники вышли и забрались в открытую повозку с сиденьями по бокам, обращенными друг к другу. Вокруг повозки стояла толпа любопытных мужчин и мальчиков. Когда подошла моя очередь, вместо того чтобы сесть в повозку, я инстинктивно, как дикое животное, бросился бежать по улице. Охранники не стали меня преследовать, опасаясь, что другие сбегут. Толпа кричала и приветствовала меня. Я был свободен.

В моей комнате ничего не было. Я не подходил к ней. Денег у меня не было, и меня сразу же одолел голод. Я вышел из города, шел весь день и до наступления темноты, пока не оказался изможденным в лагере бродяг в двадцати милях отсюда, на окраине небольшого городка. Уверенно я подошел к огню. Я был одним из них. Я сбежал; я был голоден; я был готов ко всему; мое место у костра. Я услышал восклицание. Из-за костра поднялась фигура и схватила меня обеими руками. Это был Смайлер.

«Это уже срок, парень, что?! Ты убежал? Где твоё пальто?»

«Да. Моё пальто в тюрьме».

«Отдохни часок, а потом мы поедем в городок. Я тебе один куплю».

По дороге в город он объяснил: «Примерно в десять часов здесь будет поезд, парень; я заберу первый попавшийся частный дом. Наверняка найдем пальто, может быть, несколько долларов и что-нибудь поесть, если будет время».

Он пристально оглядел дома. Через дорогу мы услышали, как захлопнулась дверь. Из ворот вышли женщина и мужчина, в коттедже было темно. Мы обошли квартал и вернулись к коттеджу. Смайлер уверенно вошел в ворота, я последовал за ним. [79]Он позвонил в дверной звонок, ответа не последовало. Мы обошли дом сзади, где он обнаружил открытое кухонное окно, залез внутрь и открыл мне дверь.

«Осмотрись, парень, и оставайся здесь, пока я не вернусь». Он исчез. Через минуту-две я огляделся и осмотрел кладовку. Я нашел хлеб и мясо и завернул их в ткань.

Смайлер вернулся с фронта, неся связку одежды, и мы вышли. Я нашел пальто, которое подошло мне по размеру. Мы оставили остальных и ушли незамеченными.

Поезд подъезжал, и мы побежали к водонапорной башне, где он должен был остановиться, а к тому времени, как мы нашли машину, в которую могли бы сесть, он уже отъезжал.

Обед был разложен на бумаге и быстро исчез. У Смайлера были дешевые украшения, старые серебряные часы и несколько долларов наличными. Он разделил деньги, а после осмотра оставшейся добычи выбросил ее в дверь машины. «За этот хлам нам бы пять лет тюрьмы досталось, парень, если бы нас с ним схватили, да он и двух долларов не стоит».

Это приключение меня заинтриговало. Я не думал о краже. Мне казалось правильным иметь пальто и еду. Мои деньги остались в тюрьме. Я не мог их купить. Я их украл. Каким-то образом я почувствовал удовлетворение, словно свел счеты с кем-то.

«Ну как тебе этот шум, малыш?» — спросил Смайлер, когда мы свернули куртки, чтобы использовать их в качестве подушек.

«Это здорово. Как давно вы этим занимаетесь?»

«О, пару лет назад. С тех пор, как полиция выгнала меня из родного города, Детройта. Это была та ехидная выходка, которую мы там провернули, и я бы не стал…» [80]«До него можно было дотронуться, только нужно было надеть пальто. Как тебе нравится быть охотником, малыш?»

Он мне нравился, всегда улыбался, всегда был готов помочь, когда это было необходимо, и отличался дружелюбным характером.

«Думаю, мне бы понравилось; это захватывающе».

«Хорошо, парень. Когда мы доберемся до Солт-Лейк-Сити, я тебе покажу, что здесь всё вживую».

«Хорошо, — сказал я. — Сколько времени нам понадобится, чтобы добраться до Солт-Лейк-Сити?»

«При таком темпе это займет примерно неделю».

«Давай прокатимся на пассажирских поездах», — сказал я, с нетерпением ожидая своих первых уроков по взлому.

«Мы отправимся на пассажирском поезде из Шайенна, парень, если сможем избежать встречи с Джеффом Карром», — сказал Смайлер. «Никогда о нём не слышали? Он железнодорожный болван и „простак-бродяга“ — простодушен в вопросе убийства бродяг. Если ты побежишь, он тебя застрелит; если ты будешь стоять, он даст тебе шесть месяцев, и он предпочтёт, чтобы ты убежал».

О Карре я узнал позже, и о его вражде с бродягами я узнал только потом. Они много раз пытались его убить, но так и не преуспели. Позже его назначили командиром отряда по борьбе с грабителями поездов на железной дороге, но он так и не убил ни одного грабителя, и бродяги спокойно разгуливали по Шайенну.

Мы уехали поездом, не попав в ловушку к кровожадному Карру, и доехали с багажом до перевалочного пункта, где была двадцатиминутная остановка на ужин. Оглядываясь в поисках места, где можно выпить кофе, мы прошли мимо ювелирного магазина. Ювелир работал за своим верстаком перед магазином. Когда мы дошли до переулка, Смайлер сказал: «Мы сделаем поднос с часами в витрине, парень. Возьми горсть камней, обойди магазин сзади и бросай их в дверь ювелира, пока он не откроет». [81]Это. Когда он это сделает, я займу переднюю часть. Не бросайте их слишком сильно, чтобы не напугать его. Легко — достаточно, чтобы вызвать у него любопытство.

Я следовал указаниям и уже собирался бросить четвертый камень, когда дверь открылась. Ювелир вышел и внимательно осмотрелся. Я прошел по переулку к улице и вскоре догнал Смайлера, который быстро удалялся.

«Мы должны посадить этот хлам, парень. Нельзя рисковать, таская его с собой».

Мы уже были на сортировочной станции, и Смайлер с любопытством разглядывал вагоны, мимо которых мы проезжали. Он остановился рядом с вагоном с углем и посмотрел на прикрепленную к нему карточку. «Выставлено в Бьютт, Монтана, — сказал он, — сойдет». Он завязал часы, которые достал из кармана пальто, большим платком. Мы забрались на вагон, посылка была положена в один угол, а сверху насыпано много угля. Снова оказавшись на земле, Смайлер оторвал уголок карточки с адресом назначения. «Не забывай об этом, парень; если со мной что-нибудь случится, ты узнаешь этот вагон».

Всё это было сделано менее чем за двадцать минут, и у нас было предостаточно времени, чтобы успеть на пассажирский поезд, что мы и сделали, оставив добычу позади, но обязательно последуя за ней.

«Он может и не заметить эту дрянь, пока не придёт закрывать депо, парень, а может, и уже заметил. В любом случае, нас точно обыщут в Эванстоне. Всё, что нам нужно сделать, это сказать правду, сказать, что мы выехали на этом локомотиве из Шайенна и не покидали депо в Рок-Спрингс. И они нас не задержат. Они не могут понять, как мы могли попасть туда и уехать тем же поездом. Мы всё равно остановимся в Эванстоне и будем ждать…» [82]наш угольный вагон. Затем, вместо того чтобы ехать в Солт-Лейк-Сити, мы поедем на товарном поезде через перевал в Покателло, и я получу деньги за эту хлам через час от Мэри».

«Кто такая Мэри?» — спросил я.

«Подожди, завтра увидишь её. Она купит всё что угодно, от бочки виски до детской коляски».

Ночь была тёплой, и ехать в передней части конного экипажа было довольно приятно. «Если быки нас схватят, парень, ты ничего не говори; я буду говорить и расскажу им, кто мы и куда едем. Ты просто слушай, вот и всё».

— Скажите, — вдруг сказал он, — снимите пальто, дайте мне посмотреть. Он внимательно осмотрел его при свете двигателя. Пальто было сшито на заказ, и он обнаружил имя владельца на кусочке белой ткани, пришитом к внутреннему карману. Он вырвал его, и я надел пальто.

«Никогда не поздно быть осторожным, парень. Нам следовало подумать об этом раньше. Если бы Джефф Карр забрал нас в Шайенне, тебя бы уже давно обвинили в этом отвратительном ограблении».

Как мог мальчик не восхищаться такой мудростью? Мне было приятно, что меня взял под свое крыло такой опытный, уверенный в себе и активный в своей работе, и к тому же такой беззаботный, счастливый и улыбчивый.

В Эванстоне нас никто не беспокоил, мы сошли с поезда и стали ждать товарный поезд. Он прибыл на следующий день, и той же ночью мы высадились на нем в Покателло, штат Айдахо.

Покателло в то время был всего лишь небольшим железнодорожным городком. Известное место остановки для бродяг, направлявшихся на восток, запад, север и юг. У небольшой чистой реки раскинулись огромные джунгли, где они варили свою зараженную паразитами одежду, или «тряпки», как их называли. [83]Они всегда созванивались, готовили свои «на потом» или, если собиралось достаточно бродяг, устраивали «съезд». Эти съезды, как и многие другие, были всего лишь предлогом для того, чтобы хорошенько напиться. Иногда они заканчивались убийством, или какой-нибудь пьяный бродяга падал в огонь и сгорал заживо, после чего они тихонько убегали. Чаще всего съезд продолжался до тех пор, пока не заканчивались деньги на алкоголь, любимый напиток бродяг. Тогда бродяги начинали «приставать к туземцам», попрошайничая и воруя, пока весь город не приходил в себя.

Затем появлялся городской шериф с отрядом, вооруженным молодыми деревьями («сапсами»). Он стоял на страже с дробовиком, пока отряд нападал на собравшихся, «нападал» на них, прогонял их по железнодорожным путям и выгонял из города.

Мы без труда нашли свой хлам и поспешили к «Мэри».

Если бы я лучше разбирался в композиции, письме и устной речи, я бы, возможно, достойно описал Мэри, скупщицу краденого и подругу бродяг и воров.

Попытка уместить её память в несколько абзацев или даже главу – это несправедливо по отношению к Мэри, или, как её ласково называли бродяги, «Мэри-кусок соли». Ей бы посвятили целую книгу.

«Вы уже поели?» — это было первое, что вы слышали, войдя в ее дом. «У меня на плите кастрюля с фасолью и отличный кусок соленой свинины». Она неизменно доставала фасоль и «отличный кусок соленой свинины» и всегда ела с таким же аппетитом, как и любой из ее голодных гостей.

Её основным бизнесом была продажа вина, женщин и песен железнодорожникам и игрокам. Она правила [84]Ее полдюжины «девушек» действовали грубо. Ее дом на окраине города представлял собой обшарпанное старое двухэтажное каркасное здание с парой пристроенных комнат, где она жила и принимала своих подруг с дороги.

Смайлер знала её, и нам были рады. Нам накрыли тарелку с фасолью и солёным мясом. Она заперла дверь, и пока мы ели, эта необычная женщина оценила стоимость нашей добычи, разложенной на одном конце кухонного стола, покрытого клеёнкой, за которым мы сидели.

Мэри, эта «Соленая Кусочка», не стала обрабатывать часы кислотой и вмешиваться в их механизм. Она умело подняла желтые часы и лишь изредка взглянула на белые.

Я разглядывал её, пока ел. Ей было около сорока лет, лицо суровое, а руки грубые. Волосы были цвета выгоревшего на солнце кирпича, а маленькие голубые глаза сверкали, как лёд, под мартовским солнцем. Она могла сказать «нет» быстрее любой женщины, которую я когда-либо знал, и ни одна из них никогда не имела в виду «да».

Она зашла в соседнюю комнату и вернулась с пачкой купюр. «Четыреста долларов, Смайлер».

«Отлично! Дай нам мелкие купюры, Мэри».

Он разделил деньги поровну между нами, и мы встали, чтобы уйти.

«Давай зайдём и купим девчонкам пару бутылок пива, парень, просто на всякий случай».

«Нет, не тащи этого мальчишку туда — и вот еще кое-что, послушай», — сказала эта простая, прямолинейная женщина Смайлеру. «Думаю, с этим мальчишкой все в порядке, иначе он бы не был с тобой. Если меня схватят с этим хламом, я сгнию в тюрьме, прежде чем укажу на тебя пальцем, и если кого-нибудь из вас схватят (она смотрела на меня) и он подумает…» [85]Пусть получит лёгкий толчок, если сдаст меня, он не прав. Я выброшу его в реку, а он пусть гниёт в тюрьме».

Мы сняли комнату, чтобы отдохнуть, и перед сном решили, что Солт-Лейк-Сити слишком мал для нас. Сан-Франциско был лучше. Смайлер никогда там не был и так же сильно хотел его увидеть, как и я. Покупка билетов была пустой тратой денег. Поэтому мы «проскочили» до Огдена и перебрались через Южный Тихий океан, двигаясь в передней части пассажирских поездов ночью, совершая длинные прыжки, избегая лагерей бродяг, оплачивая еду и ничего не воруя. Мы благополучно добрались до Сакраменто, отдохнули пару дней и отправились дальше к «городу». Нас «бросили» с поезда в Порт-Косте, и мы забрались на ночь в вагон-фургон с сеном. В вагоне уже было несколько бродяг, а позже пришли ещё и плюхнулись.

Рано следующим утром нас разбудил стук в бок машины. «Выходите оттуда!» — крикнул мужчина, засунув голову в дверь, — «вы все зажаты». Мы упали на землю, нас было восемь человек, молодых и старых, больших и маленьких. Снаружи стояли двое мужчин с укороченными бильярдными киями.

«Марш!» — приказал один из них.

Один из бродяг двинулся в путь, и остальные последовали за ним. Казалось, он точно знал, что делать и куда идти. Короткая прогулка через железнодорожные пути привела нас к большому дому, похожему на сарай, с вывеской гостиницы и широкими ступенями. Бродяга повел нас прямо по ступеням в бар, где прислонился к стене напротив барной стойки. Мы сделали то же самое. Крепкий, сероватый, краснолицый мужчина с очень позитивным видом был занят раздачей напитков. Он сделал паузу и заговорил с одним из наших похитителей:

[86]«Что у тебя там, Майк?»

«Восемь бездельников, судья».

Он подал еще одну порцию напитков и снова повернулся к нам.

«Вы виновны или невиновны?»

Тот здоровенный бродяга, который нас ввёл, тут же ответил: «Мы все виновны, судья, и голодны».

Судья — а это был не кто иной, как судья Кейси, известный и прославленный в песнях и сказаниях за свои быстрые судебные процессы и гуманный характер своего правосудия, — махнул короткой, волосатой, мускулистой рукой в ​​сторону столовой.

«Сначала покорми их, Майк».

Мы последовали за нашим лидером в столовую и все сели за один большой стол, где плотно позавтракали. Когда последний бездельник наелся досыта, мы вернулись в бар и снова выстроились вдоль стены.

«Все готово, судья», — сказал Майк.

Судья прекратил раздавать напитки и вынес приговор. Его голос звучал устало, изможденно; в нем слышалась нотка доброты.

«Ну что ж, Майк, пусть большие бездельники отсидят свои дни, а маленькие — пять».

Он вернулся к своей работе. Этот здоровяк вывел нас наружу и отвел к стоявшему неподалеку товарному вагону, который служил нам в качестве вагона-карабина. Одна боковая дверь была прибита гвоздями, а обе торцевые двери были заперты снаружи. Мы забрались внутрь, а другая боковая дверь была закрыта и заперта на замок снаружи.

Смайлер сел в машину и рассмеялся. «Что дальше, интересно, малыш?»

Из темноты кто-то ответил: «Они прицепят этот товарный вагон к первому же грузовому поезду и повезут нас». [87]«Отправляйтесь в Мартинес, административный центр округа, и посадите нас в окружную тюрьму».

Я рассказал Смайлеру о том, что вылез из машины, когда моего спутника убили.

«Лучше займись своим „колотым“ ножом, парень». Я начал резать с той стороны, что напротив пансиона. Бродяга, который признал себя виновным за всех нас, увидел, что я делаю, и запротестовал: «Эй, парень, прекрати. Хочешь получить нам всем шесть месяцев за разрушение железнодорожного имущества?»

Смайлер набросился на него, как тигр, и бил его наручниками, пока тот не начал скулить. «Иди в тот угол и ляг, ты, жирный, большой гей-кот, или я отрежу тебе хвост». Бомж сел и замолчал. Через час мы выбили доски.

«Ты первый, малыш».

Я выскочил из машины, и Смайлер последовал за мной. Пока мы пробирались через дворы, я оглянулся. Вылезли еще двое бездомных. Остальные четверо решили остаться в машине, слишком ленивые, чтобы убегать.

Мы весь день прятались под складом, а с наступлением темноты сели на товарный поезд до Окленда, где переправились на паром. Мы купили новую одежду, сняли комнату и привели себя в порядок. Сан-Франциско очаровал нас. Мы проводили дни на набережной, наблюдая за кораблями и моряками, или в Cliff House, где я впервые увидел океан, и в парке. Ночи мы проводили на «Побережье», на Бродвее и Пасифик-стрит, в Bottle Koenig's или Bella Union, или в центре города в Pete Dorsey's и других танцевальных залах.

Азартные игры были повсюду; мы экспериментировали и проигрывали. Мы тратили деньги впустую на представления, танцевальные залы и хип-хоп-клубы, которые были открыты. [88]Нас никто не беспокоил из-за полиции. Через месяц мы были почти на мели и готовы отправиться в путь. Мы выбрали Солт-Лейк-Сити, где у Смайлера были особые планы.

Спокойная неделя в дороге привела нас в Солт-Лейк-Сити.

Затем быстро наступила трагическая ночь, которая навсегда разлучила нас — меня в тюрьму, а доброго и милого Смайлера — в могилу.

ГЛАВА VIII
В дороге ходила легенда, что Мормонская скиния в Солт-Лейк-Сити была настоящим хранилищем золота, серебра и драгоценных камней, и именно это привлекло Смайлера обратно в этот город. В то время высокий глинобитный квартал, на котором стояла Скиния и тогда еще недостроенный Мормонский храм, был окружен высокой глинобитной стеной. Мы осматривали его несколько дней и ночей, но не смогли найти ничего существенного для работы. В воскресенье мы посетили службу, и там были видны серебряные и золотые тарелки; их было больше, чем мы могли бы унести, если бы нашли. Наконец мы решили перелезть через стену и хорошенько разведать это место. Если бы это оказалось осуществимо, мы могли бы взять пару других бездельничающих грабителей и хорошенько его разграбить.

На вершине стены мы подняли нашу лёгкую лестницу и поставили её внутрь. Смайлер спустился первым. Я едва успел оторвать ноги от лестницы, как из кустов поднялось около дюжины мужчин с дробовиками и окружили нас. Мы замерли у стены. Один из них строго и ровно произнёс: «Возвращайтесь через эту стену».

[89]Мы и представить себе не могли, какие мормоны нас окружают. Мы поднялись по лестнице, вытащили её и спустились вниз, прочь.

Когда к Смайлеру вернулось хорошее настроение, он поднял руку. «Парень, я больше никогда не буду пытаться ограбить другого мормона. Сначала я пойду работать».

На следующий день мы зашли в небольшой игорный дом, где провели время за чтением газет. Мы сели за стол возле большого сейфа в углу комнаты. Мужчина в комбинезоне разбирал замок. Заведение сменило владельцев несколько дней назад, и новые хозяева меняли кодовую комбинацию. Закончив работу, механик написал несколько цифр на двух листках бумаги. Он бросил их на пол рядом со своими инструментами и вернулся в бар выпить. Смайлер наклонился, поднял листки, внимательно их рассмотрел и бросил обратно на пол.

На улице он сказал: «У нас есть комбинация от этого ящика, парень. Эти два листка бумаги предназначены для новых владельцев, их новая комбинация».

Ни один из нас не разбирался в сейфах настолько, чтобы быть уверенным в их открытии, даже имея под рукой номера. Смайлер знал парня, отбывающего срок в тюрьме, который знал о сейфах всё. «Ситуация» находилась всего в миле от города, и мы решили поехать туда и получить консультацию специалиста.

На следующий день мы посетили эксперта в «перегонном аппарате», который с радостью дал нам указания и заявил, что готов отдать нам любые деньги, которые мы получим.

В ту ночь Смайлер открыл коробку так же легко, как если бы она принадлежала ему, и снова запер её. Мы получили всего несколько сотен долларов, тогда как ожидали несколько тысяч. У новых владельцев не было никаких денежных средств, только... [90]Они открылись с минимальными средствами, надеясь на удачу и победу. На следующее утро они обвинили друг друга в краже, чуть не подрались на пистолетах и ​​расторгли партнерство, назвав друг друга ворами.

Деньги были разделены на троих. Мастер подтасовки принял свою долю с презрением, намекая, что мы получили больше, чем делили, и что мы воры. Когда мы уходили, Смайлер сказал: «До свидания, „Коротышка“. Теперь всё в порядке, правда?»

«Ну да, конечно», — проворчал он. — «Всё в порядке — прямо как в Дании».

«Парень, мы поедем туда и дадим им шанс отыграть свои деньги», — сказал Смайлер. «Мне повезло».

Мы пошли туда, но они были закрыты, и нам пришлось искать другое место, чтобы поиграть в азартные игры. Привычка засела в его голове. Он стал заядлым игроком. Когда у него закончились деньги, я позволил ему сыграть мои, и он разорил нас. Через несколько дней деньги от нашей последней авантюры закончились, и мы начали бороться за новые.

Самый старый и распространенный способ, используемый домашними грабителями для поиска денег и драгоценностей, — это дежурить возле театров, кафе и дорогих магазинов, наблюдая за посетителями и прослеживая их путь до дома, если они демонстрируют богатство. Однажды вечером мы со Смайлером проследили за женщиной и мужчиной до их дома от театра. Женщина была украшена таким количеством бриллиантов, что могла бы ошеломить любого вора или ростовщика. Они вошли в ухоженный двухэтажный дом, расположенный в большом дворе, полном деревьев и кустарников, всего в десятке кварталов от главной улицы. Они открыли дверь ключом и, похоже, были единственными обитателями дома.

Мы осматривали это место несколько дней, и [91]Вечерами. В доме была служанка, но не было ни детей, ни собак. Это было хорошо. Дети, особенно маленькие, часто нуждаются во внимании ночью, что мешает грабителю. Собаки, молодые или старые, — это бич жизни грабителя. Собака в доме, где спят люди, препятствует взлому, и чем она меньше, тем громче она отпугивает. Насколько мы могли видеть, это место выглядело так, будто создано специально для нас. Домовладельцы-грабители обычно действуют в одиночку. Двое мужчин, рыскающих по дому в темноте, могут запутаться, если кто-то из них проснется, и застрелить друг друга. Такое случалось.

«Жаль, что эта луна, эта доносчица, сегодня так ярко светит, парень», — сказал Смайлер, пока мы ждали в кустах, когда наши люди выключат свет и лягут спать. В одиннадцать часов дом погрузился во тьму. «Ещё примерно три часа, парень, и мы займёмся делом».

Мы были во дворе с девяти часов, напряженно наблюдая, прислушиваясь. Шесть часов лежали на влажной траве, промокшие от обильной росы. И все еще вор удивляется, как он подхватывает эти ужасные простуды, которые затягиваются и в конце концов перерастают в туберкулез.

Было решено, что я останусь снаружи и помогу, если что-то случится в доме со Смайлером. Внутри дома, будучи неопытным, я буду мешать. Смайлер в сотый раз взглянул на часы.

Он снял туфли, засунув по одной в каждый задний карман, плотно застегнул пальто и натянул шляпу на глаза. Всегда чистый, красивый, улыбчивый, сейчас он выглядел не очень привлекательно. Мы направились к дому, стараясь по возможности избегать лунного света. На задней веранде [92]Смайлер проверил дверь и окна — все были заперты. Он жестом попросил меня остаться на месте и скрылся за боковой стеной дома в поисках незапертого окна. Ни один грабитель не применяет силу, пока не убедится, что ни одно окно или дверь не открыты.

Он отсутствовал так долго, что я начала волноваться, когда он бесшумно появился с другой стороны; он обошел дом. Я сошла с крыльца и подошла к окну, которое он обнаружил незапертым. Он указал на растущие неподалеку виноградные лозы, и я заняла позицию, чтобы подождать, пока он вернется. Я внимательно наблюдала за ним, как ученик, способный к обучению. Нижний край окна был примерно на уровне его плеча. Он стоял, подняв руки, опираясь ладонями на оконную раму, медленно и бесшумно поднимая ее. Я слушала, но он не издал ни звука. Ночь была спокойной, тихой, мертвой.

Затем последовала ослепительная вспышка огня и смертоносный рев винтовки. Разбившееся стекло зазвенело, и женщина истерически закричала.

Мои глаза не отрывались от Смайлера. Он, пошатываясь, отступил от окна, схватившись обеими руками за горло; ноги его дрожали, как у изможденного бойца, когда он медленно опустился на колени.

На мгновение я, охваченная страхом и шоком, застыла в холоде и беспомощности, забравшись в заросли винограда рядом с домом. Вспышка и оглушительный взрыв, донесшиеся из тишины ночи, когда мои нервы были на пределе, повергли меня в шок. Затем мои ноги сами собой понеслись, и я оказалась у задних ворот переулка, тем же путем, которым мы вошли, неуклюже пытаясь открыть защелку. Мой разум начал проясняться. Ворота были открыты. Я размышляла, бежать ли вверх или вниз по переулку, в город или из него. Я ожидала услышать [93]Ещё несколько снимков. Потом я вспомнил о Смайлере и оглянулся назад.

Он стоял перед окном в лунном свете, теперь уже на четвереньках, медленно покачивая головой из стороны в сторону.

Тревоги пока не было. Ночь снова была спокойной и тихой. В воздухе витал запах горелого пороха.

Это был мой первый опыт отчаянной ситуации. Я не знала, что делать. Мне хотелось бежать и спастись, и мне хотелось помочь Смайлеру. Что-то — я не знаю, что это было, но не думаю, что это была смелость или отвага — заставило меня развернуться, и я побежала обратно через кусты к месту напротив окна, из которого был произведён выстрел. В ясном лунном свете я увидела, что оно приподнялось примерно на шесть дюймов, а одно из нижних стекол было разбито.

В доме всё ещё было темно. Внутри не было слышно ни звука. Должно быть, я всё ещё была в панике. Ни один здравомыслящий человек не сделал бы того, что сделала я. Я выбежала к окну к Смайлеру и, стоя над ним, подхватила его под руки, медленно поднимая на ноги. Из его рта хлестала кровь. Он медленно и слабо обнял меня одной рукой за шею. Я держала её, схватив за руку, безвольно свисавшую у меня на плече, а другой рукой, обхватив его за талию, медленно потащила его к воротам и в переулок, где он рухнул. Его мёртвый вес был для меня слишком велик. Я позволила его телу мягко опуститься на землю. По его телу пробежала дрожь. Он выпрямился на спине и широко раскинул руки. Он был мёртв.

Из дома по-прежнему не доносилось ни звука. Соседний дом... [94]Вдруг я услышал, как взметнулось окно, раздались голоса, и появился свет. Казалось, прошла целая вечность с момента выстрела, но прошло не три минуты. Смайлер был уже беззащитен. Мне нужно было уходить. Я был весь в крови, которая хлестала из раны на его шее. Она была на моем лице и руках. Передняя часть моей рубашки была пропитана ею. С моего пальто капала кровь. Я подумал о нашей комнате в центре города — в таком состоянии у меня не было шансов выжить.

Цепочка часов Смайлера блестела в лунном свете. Я порылся в его карманах и нашел деньги. Я перерыл их все, забрал все и побежал через переулок к окраине города. Рассвет приближался быстро. Мне нужно было спрятаться. Я свернул из переулка на улицу и пошел дальше, размышляя, что делать, куда идти.

Вывеска «Сдается в аренду» на большом, заброшенном на вид доме остановила меня. На улице не было ни души. Я нырнул во двор, обошел дом сзади и обнаружил, что кухонная дверь не заперта. Войдя внутрь, я прошел в бывшую столовую и, измученный, нервный и весь в крови, сел на пол.

Когда немного рассвело, я осмотрел старый дом, но не нашел там ничего, кроме тряпок и старых бумаг. Воды в нем не было, и о стирке не могло быть и речи. Я набрал охапку тряпок и бумаг, сделал из них подстилку у окна наверху в гостиной, откуда мог смотреть на улицу. Я сел на подстилку и начал обдумывать ситуацию. Это был первый хороший шанс с тех пор, как я покинул отца. Я от всей души желал вернуться к нему. Если это было приключение, то я больше не хотел его. С меня хватит. Оно привело меня к этому. Уставший, голодный, весь в крови, [95]Я боялся засыпать, даже если бы мог, опасаясь, что меня найдут, посадят в тюрьму и непременно осудят. Смайлер был мертв. У меня не было никаких привязанностей к дороге.

Да, я бы как-нибудь выбралась из этой передряги и вернулась к отцу. Мне было жаль бедного Смайлера, и я бы осталась с ним в дороге, но теперь все было по-другому. Я не испытывала угрызений совести ни за что из того, что мы сделали. Я не сожалела. Я даже не думала, что они были неправы. Эта мысль мне даже в голову не приходила.

Затем я погрузился в размышления о трагической гибели Смайлера, пытаясь понять: почему женщина закричала, почему дом оставался таким темным и тихим, и почему меня не застрелили, когда я пришел ему на помощь. На все это не было ответа. Теперь, когда я решил сойти с дороги и вернуться домой, мне стало легче, и я с нетерпением ждал ночи, когда смогу покинуть свое укрытие, смыть кровь с рук и лица и надеть чистую одежду.

С течением дня, чувствуя себя все увереннее, я растянулся на своей постели из тряпок и бумаги и попытался заснуть, но сон не приходил. Позже, днем, я снял пальто и обувь и беспокойно дремал до вечера. Когда стемнело настолько, что можно было безопасно ходить по улицам, я вышел из дома и направился к горячему серному источнику, бьющему из склона холма в миле от меня. Там я разделся и отмылся, как мог, в темноте и без мыла. Моя одежда была огрубевшей от засохшей крови. Я выбросил рубашку и нижнее белье, повесил платок на шею и, застегнув пальто, отправился на поиски магазина, где можно было бы купить новую одежду.

С той ночи, когда Смайлер украл для меня пальто, мы никогда не позволяли себе разоряться. Несмотря ни на что. [96]Из-за своей страсти к азартным играм он оставлял себе несколько долларов. Найдя у него и свои собственные деньги, я насчитал тридцать долларов. Его часы стоили не более двух долларов, дешевые, купленные в Сан-Франциско. Я сохранил их на память. Больше ничего ценного в его карманах не было.

Через несколько минут я нашел один из многочисленных маленьких универсальных магазинов, которые в то время процветали в Солт-Лейк-Сити, и купил костюм, самый дешевый из всех, за двенадцать долларов, и рубашку за пятьдесят центов. Я вернулся к источнику со своим кошельком, где надел дешевый шерстяной костюм и выбросил свой хороший. Уставший и голодный, я дополз до трамвая, следовавшего из серных источников в город.

В машине я внимательно осмотрел свои руки и увидел, что вокруг ногтей еще осталась кровь; на обуви тоже были темные пятна. Будучи голодным, я сначала зашел в парикмахерскую, принял душ и почистил обувь. Затем в ресторан, и во время еды решил пойти в номер, хорошо выспаться и взять комплект нижнего белья и еще кое-что, что мне понадобится по дороге домой. Я все это обдумал и убедился, что идти в номер не опасно.

Я сидел за столиком, ближайшим к кухне, и доедал свою еду, когда вошел полицейский и сел напротив меня. Официант принес стейк, который уже был готов и ждал его.

«Уже установили личность погибшего грабителя?» — спросил официант.

«Нет, на нем ничего нет».

«А как это вообще произошло?»

«Всё как написано в утренней газете. Женщина…» [97]Мужа неожиданно позвали. Наёмная работница провела ночь вне дома и осталась одна, бессонно бродя по комнатам, когда в окне появилась птица. Испугавшись до смерти, она схватила винтовку мужа и выстрелила в него; затем она упала в обморок. Когда она пришла в себя, вызвали соседей и полицию. Птица добежала до переулка и упала замертво. Пуля перерезала артерию на его шее.

Из ресторана я сразу же отправился в номер и лег спать, где проспал изнурительный сон до следующего утра, когда меня разбудил сильный стук в дверь. Когда я открыл ее, двое крупных мужчин с красными лицами ворвались внутрь, сказали, что я арестован, и приказали мне одеться. Я умылся и оделся. Один из них надел на меня наручники и посадил на стул, пока они обыскивали комнату, не найдя ничего, что их заинтересовало.

Затем другой достал окровавленный клочок бумаги и, протянув его мне перед глазами, сказал:

«Вы когда-нибудь такое раньше видели?»

Я посмотрел. Это была квитанция арендодателя за аренду комнаты. Ее нашли в углу одного из карманов Смайлера. Смайлер постоянно внушал мне, чтобы я никогда не отвечал на вопросы, на случай, если нас арестуют.

«Просто замолчи, парень. Скажи им, что ты предпочитаешь ничего не говорить, пока не наймешь адвоката. Они могут тебя ударить, но молчи; это твое единственное спасение».

Я вспомнил его совет и сказал им так уважительно, как только мог:

«Вы, господа, арестовали меня за что-то, я не знаю за что. Но я бы предпочёл не делать никаких заявлений». [98]«Заявление будет сделано до тех пор, пока я не смогу обратиться к адвокату и получить его консультацию».

В комнату вошел хозяин.

«Этот молодой человек был в этой комнате позапрошлой ночью?»

«На этой кровати никто не спал», — ответил он.

«Хорошо, мы его посадим. Может, тогда он заговорит. Иди с нами тоже. Мы хотим, чтобы ты опознал погибшего».

Городская тюрьма находилась всего в нескольких кварталах, и мы вчетвером пошли туда вместе. Меня завели внутрь и сняли наручники. Мужчина за столом спросил мое имя и возраст. Затем меня вывели через заднюю дверь, через двор в здание тюрьмы и заперли в камере с массивной железной дверью, в отдаленном углу здания. Они не угрожали избить меня и больше не задавали вопросов. В полдень пришел тюремщик с доверенным лицом, который поставил в камеру кастрюлю с очень вкусным рагу, жестяную кружку кофе и половину буханки хлеба.

Я сказал тюремщику: «Господин, могу я встретиться с адвокатом?»

Он закрыл дверь и запер ее, не ответив мне. Дверь не открывали до полуночи. Я лежал без сна на койке, борясь с клопами в темноте. Казалось, они пытались съесть меня заживо.

«Выходи сюда, молодой человек».

Я вышла босиком.

«Наденьте обувь и идите с нами».

Это были те же двое мужчин, которые арестовали меня. Они вывели меня и повели по улице на следующий квартал, где мы остановились у похоронного бюро. Они отвели меня в заднюю комнату и подвели к столу, на котором лежала фигура, накрытая длинным белым полотном, похожим на простыню. Я стоял там, рядом со столом, между двумя офицерами. [99]На мгновение. Затем, внезапно, один из них выхватил простыню с верхней части фигуры. Другой резко потряс меня и закричал:

«Вы когда-нибудь видели этого человека раньше?»

Я понял, что Смайлер там, ещё до того, как он сорвал простыню. Когда мы вошли в похоронное бюро, мне показалось, что они собираются показать мне его тело, но я не понимал почему. Позже я узнал, что некоторые люди приходят в ужас при виде ужасного трупа и, слабея, начинают говорить.

Мне было больно смотреть на Смайлера: его улыбка исчезла навсегда, превратившись в отвратительную, похожую на рычание ухмылку, а в горле зияла огромная дыра.

Я больше ничего не мог придумать, поэтому сказал: «Пожалуйста, я хочу встретиться с адвокатом».

«Когда мы с вами закончим, вы наймете адвоката. Вы были с тем парнем, когда его застрелили, и мы предъявим вам обвинение в попытке совершения кражи со взломом, если вы не скажете нам, где были позапрошлой ночью».

Меня снова заперли.

На следующий день двое полицейских отвели меня к стойке регистрации, где мне официально предъявили обвинение, а утром третьего дня я явился в полицейский суд на слушание. Ко мне подошел один из мошенников-адвокатов, или «подставных лиц», как их называют бродяги.

«Они говорят, что вам нужен адвокат», — сказал он, указывая на полицейских.

"Да."

«У вас есть деньги или друзья?»

«У меня в офисе пятнадцать долларов — и ни одного друга».

[100]«Дайте мне распоряжение на деньги, и я о вас позабочусь», — сказал он.

Я отдал ему приказ, он минуту поговорил с двумя офицерами, а затем попросил судью отложить исполнение приговора на двадцать четыре часа. Просьба была удовлетворена, и меня отвели обратно к клопам в темную камеру.

На следующий день, когда вызвали меня на заседание, адвокат встал и начал говорить.

«Сядьте!» — взревел судья.

Он послушался.

Вызвали женщину в плотной вуали. Я не смог различить ее черты лица. В нескольких словах она рассказала о том, как застрелила мужчину у своего окна. Она видела только одного мужчину, того самого, в которого и выстрелила. Ее отпустили, и она поспешно покинула зал суда.

Вызвали моего домовладельца, и он дал показания, что я был соседом по комнате убитого грабителя; что меня не было в комнате в ночь его убийства, и что, когда я появился на следующую ночь, на мне был другой, новый костюм.

Сотрудники полиции дали показания о том, что арестовали меня в комнате и что я отказался давать какие-либо показания. Прокурор встал.

«Офицер, когда вы обвинили этого подсудимого в соучастии с погибшим, он это отрицал?»

«Нет, сэр, он этого не делал».

Прокурор выглядел мудрым и сел с довольным видом — как будто меня признали виновным.

«Что-нибудь ещё?» — спросил судья.

Прокурор снова поднялся. «Всё предельно ясно, Ваша честь. Погибший и этот парень пошли грабить тот дом. Когда другого застрелили, этот парень попытался помочь ему уйти, но тот уже был слишком далеко. И что он сделал потом?»

[101]«Ваша честь, — зловеще сказал он, указывая на меня пальцем, — он ограбил своего убитого товарища. Карманы покойника были вывернуты наизнанку. Но в спешке этот человек не заметил вот этого — вот этого красноречивого окровавленного чека», — и он с большим эффектом размахивал им.

Судья нахмурился, глядя на меня. Люди, сидящие в зале суда и подогревающие кресла, вытянули шеи в мою сторону.

«А как же тот новый костюм, который на нем?» — продолжил прокурор. «Он либо купил его, либо украл после стрельбы. Почему? Потому что на костюме, который он носил в ту ночь, была кровь. Кровь, Ваша честь, кровь», — хрипло закончил он.

Я посмотрела на свои туфли, гадая, не укажет ли волшебник на темные пятна, которые мне так и не удалось полностью оттереть.

«Что-нибудь в поддержку защиты?» — поинтересовался судья.

«Мы отказываемся от защиты», — сказал «подстрекатель». Он вышел из комнаты, и, к счастью, я его так и не увидел.

«Подсудимый оставлен под стражей до вынесения решения большим жюри».

Меня увели.

Я почувствовал облегчение, попав в окружную тюрьму, подальше от клопов. Там было чисто. Меня поместили в камеру с пожилым фермером-мормоном, обвиненным в многоженстве — незаконном сожительстве, если использовать юридическую терминологию. Он был хорошо обеспечен табаком и едой от друзей извне, которыми делился со мной. Мы все время были заперты в камерах, и я не заводил там никаких знакомств. Я даже не пытался. Меня очень обескуражил такой поворот событий, но я все еще надеялся выбраться и вернуться к отцу.

«Вам предъявлено обвинение большим жюри», — сказал он. [102]Однажды утром, примерно три недели спустя, тюремщик сказал: «А сегодня вы идете в „большую тюрьму“».

В то время Юта была территорией, и всех обвиняемых немедленно передавали под стражу маршалу Соединенных Штатов, который, помимо прочих обязанностей, исполнял функции начальника территориальной тюрьмы. Час спустя меня вывели из камеры и передали крупному, худощавому мужчине с потертым пистолетом, болтающимся в кобуре на поясе.

«Молодой человек, я ни на кого из них не надеваю карабины», — сказал он мне, постукивая по пистолету. «Если хочешь бежать, это твоё дело».

Через час я был в тюрьме, где завел друзей и навлек на себя обязанности, которые отвлекли мои мысли от дома и заставили меня снова отправиться в путь.

ГЛАВА IX
Сказать , что я был шокирован, ошеломлен или унижен, попав в тюрьму, было бы неправдой. Это было бы неправдой в девяти случаях из десяти. Это было бы правдой, если бы человека подобрали на улице и отвезли прямо в тюрьму, но так не делают. Сначала его бросают в грязную, мерзкую, вонючую камеру в какой-нибудь городской тюрьме, иногда с ужасным избиением в придачу, и после двух-трех дней в таком состоянии ничто в мире не может его шокировать, ошеломить или унизить. На самом деле он рад, что его переводят в окружную тюрьму, где он, возможно, сможет избавиться от паразитов и вымыть тело. К тому времени, когда его судят, признают виновным и выносят приговор, он уже узнает от других заключенных, что такое... [103]Тюрьма – это то, что нужно знать и чего ожидать. Вы начинаете отбывать срок в тот момент, когда на ваши запястья надевают наручники. Первый день в заключении самый трудный, а последний – самый легкий. Когда тюремные ворота поглощают вас, отрывая от солнечного света и цветов окружающего мира, возникает чувство беспомощности, но это чувство быстро проходит, если у вас хватает смелости. Некоторые мужчины впадают в отчаяние. Я уверен, что я – нет.

Внутри тюрьмы меня привели к клерку-заключенному, который записал мое имя, возраст и место рождения. Я солгал обо всем этом. Я не мог обмануть весы или измерительную машину, и они правильно определили мой вес и рост. Я немного исказил лицо, когда меня фотографировали, и чувствовал себя хорошо. Мою одежду не забрали, и волосы мне не подстригли. Меня вымыли и выпустили во двор, где находилось около ста заключенных, некоторые, как и я, в обычной одежде, ожидая суда, а другие в тюремной форме, отбывая срок. Тюрьма тогда была небольшой. Работы, кроме земледелия и садоводства, не было, и все это делали «сожительствующие» — мормоны, осужденные за незаконное сожительство, — очень порядочные люди, никогда не жаловавшиеся на преследования, всегда готовые помочь своим сокамерникам и свободно делящие еду, деньги и табак, которыми их щедро обеспечивали друзья и родственники.

Остальные заключенные целыми днями играли в покер во дворе на одеялах, а иногда, когда у них хватало сил, в бейсбол. Еда была неплохой. Дисциплины не было. Заключенные должны были являться в свои камеры вечером, чтобы их заперли, и оставаться в них до тех пор, пока их не запрут. [104]Их выпускали утром. Но так было не всегда. На тюремном жаргоне это место называлось «театр развлечений».

Первым, кто заговорил со мной во дворе, был Шорти, эксперт по сейфам, к которому мы приезжали. Он подошел прямо ко мне и протянул руку. «Парень, это было жестко с Смайлером. Я хотел увидеть вас обоих и извиниться. Я думал, вы загнали меня в яму ради каких-то денег, но оказалось, что люди проиграли ровно столько, сколько вы оба сказали. Я не мог представить себе игорный дом с банкроллом в шестьсот долларов».

Шорти был одним из аристократов тюрьмы, «человеком из ящика», отбывавшим срок за ограбление банка. «Я тебя сведу с нужными людьми, парень. Ты сам по себе крутой, иначе бы не был со Смайлером».

У меня там не было друзей. Но тот факт, что я был со Смайлером, что я держал рот на замке, и что Шорти вызвался мне помочь, придал мне определенный, незыблемый статус в тюрьме, который ничто не могло поколебать, кроме моего собственного поступка. Естественно, я был рад оказаться в окружении «лучших людей», как называли себя Шорти и его друзья, и быть принятым как один из них.

Шорти отвел меня в тюрьму, где мы нашли главного надзирателя, который сам был одним из «лучших парней», закоренелым бродягой с улицы. Здесь слово «бродяга» используется не в каком-либо уничижительном или пренебрежительном смысле. В те времена оно означало любого странствующего вора. Сейчас оно давно вышло из употребления. Сегодняшний бродяга — это тот же самый бродяга, что и двадцать лет назад.

«Эта компания, — сказал Шорти, — одна из „семьи Джонсонов“». (Бродяги называли себя «Джонсонами», вероятно, потому что их было очень много.) «Он хороший». [105]«Мы с людьми хотим помочь ему попасть в камеру к нужным людям».

«Почему бы тебе не сходить к Джорджу и его банде? В их камере есть свободная койка».

Мы разыскали «Джорджа и его банду». По-видимому, они всё обо мне знали, потому что Джордж сказал: «Конечно, запиши его к нам. Иначе они засунут туда какого-нибудь гея, и нам придётся выгнать его посреди ночи».

«Что они на тебя нашли, парень?» — спросил Джордж.

Я сел и обсудил с ними все обстоятельства, начиная с момента убийства Смайлера и заканчивая моим прибытием в тюрьму.

«И вы до сих пор не сделали никакого заявления?»

"Нет."

«Даже мошеннику не сказали?» — поинтересовался Джордж.

«Даже мошеннику я этого не сделаю», — ответил я.

Джордж повернулся к остальным. «Он выиграет это дело».

«Конечно, он это сделает», — сказали все.

«Судья Пауэрс может выиграть это дело до обеда в любой день», — сказал Шорти.

«Как он собирается добиться от судьи защиты? У него нет ни гроша, а вы говорите о лучшем адвокате в штате», — хотел знать Джордж.

Теперь настала очередь Шорти проявить себя с лучшей стороны. «Откуда у меня эти двести долларов, которые лежат в офисе? Разве не он и Смайлер принесли их мне сюда, чтобы я отдал свою долю денег этому грязному игорному заведению? Судья возьмется за это дело за сто долларов; для него это всего лишь час работы».

Джордж улыбнулся. «Коротышка, я чертовски хорошо знал, что ты так сделаешь», — а мне ответил: «Малыш, вот что бывает, когда ты...» [106]на площади. Если бы ты сжег Шорти за его часть этой монеты, ты бы все равно оказался здесь, и тебя бы избили вместо адвоката и множества полезных советов от реальных людей».

Мое дело тут же закрыли. У меня был адвокат. Но эти мерзавцы уже судили меня, и меня признали невиновным. Все, что мне оставалось, это дождаться дня, когда я буду на свободе. Я был им всем очень благодарен и пытался им это сказать. «Да ладно, забудьте», — отвечали они.

«Вы можете заплатить мне деньги, когда выйдете на свободу и вам повезет», — сказал Шорти. «Я вызову судью Пауэрса утром».

К ужину я встал в очередь со своими новыми друзьями и поел за одним столом, после чего мы направились в свои камеры и были заперты. Эти коварные мерзавцы сумели заполучить самую желанную камеру в тюрьме, вероятно, подкупив верного заключенного, в обязанности которого входило следить за тюремным корпусом. По обе стороны камеры стоял каркас, искусно сделанный из уголкового железа, в котором размещались две койки, одна над другой. Матрасы были наполнены чистой соломой, одеяла были новыми и чистыми. Джордж дал мне маленькую перьевую подушку. В центре нашей камеры, в верхнем конце, стоял стол, на котором стояла прекрасная масляная лампа «Рочестер», дающая много света. Были подготовлены газеты, и «лучшие из лучших» устроились на вечер.

Джордж, который в силу своего возраста и опыта был «капитаном отряда», объяснил мне, что, будучи последним человеком в камере, моей обязанностью было утром опорожнять ведро с помоями и подметать.

Мне необходимо кратко описать моих трех сокамерников, все они [107]упорные и профессиональные преступники, из-за их влияния на мою загробную жизнь.

Имя в тюремном реестре обычно ничего не значит. Хотя позже я хорошо познакомился с Джорджем, я так и не узнал от него его фамилию или место рождения. Спрашивать об этом в преступном мире — значит вызывать подозрения. Все преступники тщательно скрывают эти вещи и не любят вопросов. Джорджа знали на улицах и в полиции как «Полтора фута Джорджа» из-за травмы одной из его ног, из-за которой он потерял пару пальцев и немного хромал. Это произошло так, как он мне рассказал однажды ночью, когда мы ждали, пока откроют пороховой склад в каменоломне и доставят свежий динамит, капсюли и взрыватели.

«Я всегда захожу в эти пороховые лавки за своей затяжкой по двум причинам: во-первых, она всегда в хорошем состоянии; во-вторых, если вы её покупаете, вам нужно оставить свою кружку у продавца. Он всегда с подозрением относится к любому, кто покупает взрывчатку, и может запомнить вас и создать проблемы позже, если возникнет необходимость».

«Эту болящую ногу я получил, — сказал он, выпятив ее и указывая на ботинок с загнутым носком, — купив рулон гнилого фитиля в каком-то захолустном универсальном магазине в Монтане. Тогда я выступал против почтовых отделений. Я всегда отдавал предпочтение почтовым отделениям, потому что в маленьких сельских отделениях почтмейстеру приходится самому обустраивать ящик и брать самый дешевый, какой только можно найти. Ему все равно, потому что убытки несет государство, если это просто ограбление снаружи».

«Кроме того, из каждого почтового отделения вы запросто сможете выбить немного денег и пачку наклеек. Марки можно продавать где угодно по цене в шестьдесят или восемьдесят процентов, и их невозможно будет идентифицировать. Хотя, если и удастся, то и вовсе невозможно». [108]«Осенью правительство не будет вешать на тебя кучу предыдущих судимостей и хоронить тебя. Предельный срок для условного осуждения — пять лет, и ты никогда его не получишь, если проявишь хоть немного здравого смысла. Да, я верен правительству», — задумчиво произнес ветеран.

«Эта афера, о которой я вам рассказываю, произошла в третьем классе почтовой службы за городом Бьютт, штат Монтана. Фитиль был слабый и стоил несколько сотен долларов, поэтому я решил действовать в одиночку. Нет смысла брать с собой кучу жаждущих бродяг и воровать деньги, чтобы они потом напились в каком-нибудь салуне на следующий день. В общем, через полчаса у меня в старой коробке была дыра и пуля. Я прикрепил фитиль к окну и поджег его снаружи. Он потрескивал по полу и долетел до дверцы коробки, но ничего не произошло. Через несколько минут я вернулся внутрь, чтобы прикрепить новый фитиль. Как только я подошел к коробке, раздался рев, дверца отлетела и сбила меня с ног. Край дверцы задел мою ногу об пол и раздавил все пальцы».

«Ты получил монету?»

«Черт возьми, да, я это сделал».

«Когда ко мне отступило дыхание, я взял монету и наклейки, хромая вышел на улицу, где у меня был старый стриж, привязанный к стойке для привязывания. У меня не было седла, и дорога до Силвер-Боу-Джанкшен была трудной. Но я добрался туда до рассвета, схватил гремучую змею и доехал до Покателло, где «Соляная Мэри» меня задержала, вызвала врача и избавилась от моих наклеек. Вот почему я так щепетилен в отношении своего фитиля», — заключил он.

Этот седой старый ягненок был побочным продуктом Гражданской войны. Будучи учеником деревенского кузнеца, он был призван в армию, где и освоил… [109]Разрушительная сила пороха и множество других полезных навыков, которые пригодились ему в профессии взломщика сейфов. Тяжелая военная служба, знания механики и взрывчатых веществ подготовили его к тому, кем он стал — одному из пионеров взлома сейфов. От черного пороха он перешел к динамиту, а затем одним из первых освоил «взбивание супа» — процесс, используемый бродягами для извлечения взрывчатого масла, нитроглицерина, из палочек «дан» или динамита. Он хвастался, что с момента демобилизации из армии ни дня не работал вне тюрьмы, за исключением одного года на заводе по производству сейфов на Востоке, куда он специально отправился и работал за мизерную зарплату, чтобы узнать кое-что о конструкции очень распространенной модели сейфа и его замка. Овладев этими знаниями, он следовал за этой конкретной моделью сейфа во многие уголки мира и, как он говорил, «взламывал их, как спелые арбузы».

Джордж унаследовал от своего отца весьма заурядные черты лица. Боевые шрамы и грубые выходки на дороге и в тюрьме нисколько не добавили ему изысканности. Его голова была заостренной со всех четырех сторон. «Лжецан», один из моих сокамерников, однажды сказал о Джордже: «Если положить монетку на макушку Джорджа и начать скользить ею вниз по затылку, она упадет ему под воротник рубашки; если начать скользить ею вниз по лбу, она окажется у него во рту, настолько сильно выступает его нижняя челюсть». Его глаза были маленькими и хитрыми. Казалось, их вынули, обжарили в масле и вставили обратно. Мертвые, бледно-голубые и безэмоциональные, они нисколько не выдавали хитрого, вечно занятого мозга, скрывающегося за ними. Его нос был совершенно незаметен. [110]На его лице виднелся лишь небольшой комок мягкой красной плоти, давно обмякший и свисающий, словно кулон, между глаз. Он был среднего роста, широкоплечий, крупный и коренастый. Несмотря на свою непривлекательную внешность и хромающую походку, которая, казалось, начиналась от плеч и спускалась к ногам, у него было золотое и дубовое сердце, и, зная его, легко можно было простить его неукротимую вспышку гнева и яростные приступы ярости. Он был прямолинейным. Его жизнь была бурной, а смерть внезапной и жестокой, как у «Улыбающегося». Но этому есть место в другом месте этой истории.

«Лицемерный парень» по возрасту и опыту был вторым после Джорджа, и, естественно, вторым по влиянию в камере. Все важные вопросы сначала обсуждались с Джорджем, затем с «Лицемером», и наконец, с «Солдатом Джонни», третьим человеком. Мне ничего не предлагалось. Я ни о чём не имел права голоса. Всё, что мне нужно было делать, это молчать и слушать всё, что я хотел.

У «Сэнка» было всё, чего не хватало Джорджу. Высокий, шесть футов ростом, стройный и с мягкой походкой, более активный, чем большинство мужчин вдвое меньше его, вы бы и не заподозрили в его двухсоткилограммовом весе, крепкий, как плоть и кости. Прямой, без скованности, естественный, как индеец. Темные волосы, глаза и кожа. Красивый, умный. Спустя годы я увидел его на скамье подсудимых в переполненном зале суда в большом городе. У него была самая красивая голова, самое красивое лицо и самая уверенная осанка из всех присутствующих, от судьи до запасного присяжного. Его нос, глаза и лоб могли бы принадлежать священнику или студенту богословского факультета. Но в его губах был жесткий взгляд, а в челюсти что-то напоминало мясника. Он был образованным и постоянно читал. [111]Я так и не узнал, что именно — его внешность или вычурная манера речи — привело его к прозвищу «Лжецена». Он отбывал короткий срок за кражу со взломом, в которой был настоящим мастером.

После его освобождения мы несколько лет путешествовали вместе, и я считал его одним из самых честных и находчивых воров, которых когда-либо знал. Наконец, после одного из самых ловких побегов из тюрьмы, он отправился в Австралию, где был повешен за убийство полицейского.

Солдат Джонни, отслуживший срок в армии, был самым молодым из троих. Он был трудолюбивым и надежным йеггом, зарабатывавшим на жизнь, выполняя роль «мишени», или «постороннего», для банд йеггом, которые грабили сельские банки. «Мишень» — самый надежный человек в банде. Ему поручают ограбить городского быка, если тот появится, пока остальные находятся внутри. В него первым и последним стреляют. Его задача — носить тяжелую артиллерию и защищаться от туземцев, пока остальные забирают деньги, а затем прикрывать отступление.

Ему повезло с рождением. Лицо и фигура были нейтральными. Трудно было определить его по описанию. Среднего роста и веса. Одного взгляда было недостаточно, чтобы сказать, каштановые у него волосы или черные, серые глаза или голубые. Тихий, незаметный, говорящий тихим голосом, полицейский бы замешкался, прежде чем остановить его на улице.

Таковы были мои спутники, наставники, друзья и философы днем ​​и ночью, вплоть до дня моего суда, который вскоре наступил.

Письмо Шорти судье Пауэрсу принесло одному из его [112]На следующий день ко мне пришли офисные работники, которые добились успеха в моем деле и ушли со ста долларами из денег Шорти. После его визита я почувствовал себя лучше, он был таким свежим, энергичным, уверенным. «Ничего сложного, молодой человек», — сказал он непринужденно, — «я буду в суде, когда вы явитесь, чтобы признать свою вину, и назначу день вашего судебного разбирательства; если, конечно, они захотят тратить время на то, чтобы судить вас».

Я вернулся во двор тюрьмы с его визиткой в ​​руке и отдал её Шорти. Он передал её Джорджу, а затем «Сэнку».

«Я его знаю, — сказал Санк. — Он работает в фирме Пауэрса. Пауэрс будет ему указывать, что делать. Вы правы. Да, он всего лишь второсортный человек, но это не так уж плохо. Эти второсортные юристы могут запросто расправиться с первоклассным болваном. Я не вижу причин, почему он не может расправиться с судьей третьего сорта в территориальном суде».

Вскоре я понял, что эти трое моих сокамерников практически контролируют внутреннюю часть тюрьмы. Они обладали умом и характером, подкрепленными мужеством и ценным опытом, основанным на репутации людей, совершающих противоправные действия за пределами тюрьмы.

Я говорю, что у них был характер, потому что, хотя они и совершали плохие поступки, они всегда старались делать их правильным образом и в нужное время. Вор, который ворует деньги, чтобы расплатиться за аренду комнаты, вместо того чтобы обмануть свою бедную хозяйку, обладает характером. Тот, кто убегает, не заплатив ей, не обладает характером. Вор, который предлагает своему приятелю женские часы, чтобы тот подарил их своей девушке, не обладает характером.

В преступном мире, как и в любом другом слое общества, есть люди с хорошим или плохим характером. Вор, который платит, [113]Вор, поступающий за счет заемных средств, долгов или обид, имеет хорошую репутацию среди своих товарищей; а вор, поступающий наоборот, имеет плохую репутацию. Воры стремятся к хорошей репутации и идут на такие же жертвы, чтобы ее сохранить, как и люди в любой другой сфере. У грабителя могут быть друзья, но он должен платить за аренду комнаты, иначе он их потеряет, и они будут его презирать.

Благодаря этому качеству у этих троих мужчин в тюремной канцелярии были деньги, присланные им друзьями, находящимися на свободе.

К ним часто приходили посетители, которые щедро снабжали их книгами и журналами. Вечером привозили газеты из многих городов. Они были хорошо информированы, особенно о криминальных и юридических делах. Газеты внимательно читали по вечерам, а на следующее утро, разорванные и изношенные, «передавали» по всей тюрьме, пока не доходили до рук самого низшего «заключенного» в самом дальнем углу двора.

Бывали времена, когда мы целую неделю не заходили в столовую. Каждый вечер у камеры оставляли ведро молока объемом полгаллона. Из пекарни тайком приносили свежий горячий хлеб, а из казарм охранников — сочные стейки. Эти бытовые удобства помогали снять гнет и смягчить тюремные муки. Свет выключали не тогда, когда звонил девятичасовой звонок, а когда Джорджу, или Санку, или Джонни хотелось спать. Охранники, проходя мимо в своих войлочных туфлях по ночам, закрывали на это глаза.

Во дворе тюрьмы находился глубокий колодец, из которого вода для купания и других нужд перекачивалась в большой резервуар на крыше тюрьмы. Насос обслуживался персоналом. [114]Четверо заключенных работали посменно по часу. Каждую неделю для этой работы выделяли бригаду из восьми человек, которая была несложной — всего лишь физическая нагрузка, — и никто никогда не жаловался. В один субботний вечер меня вызвали и приказали явиться к колонке в следующее понедельник утром. Я не придал этому значения и с радостью бы пошел работать. Но в тот вечер «Солдат Джонни», который был своего рода тюремным адвокатом и борцом за свои права и права своих друзей, заметил, что они неправы, заставляя меня работать, потому что я не был осужден ни за какое преступление, и что я должен отказаться. Двое других подняли этот вопрос, и состоялись споры «за» и «против». Они довольно формально подошли к этому, и большинство сошлось на том, что это создаст опасный прецедент для не осужденного человека, выполняющего любую работу в тюрьме, и что следует провести прецедентное дело.

Я был достаточно готов, и, оглядываясь назад, я думаю, что был рад возможности сделать что-то, что помогло бы мне подняться в глазах этих выдающихся личностей.

В понедельник утром я отказался работать, объяснив дежурному офицеру, что я не ленивый, но считаю, что у них нет права заставлять меня работать до вынесения обвинительного приговора. Он выглядел удивленным и отвел меня в кабинет начальника тюрьмы. Выслушав меня, он, повернувшись к охраннику, сказал: «Бросьте этого новенького в холодильник и оставьте его там, пока он не будет готов к работе».

Мне дали старый комбинезон и хлопчатобумажную рубашку, чтобы я носил их в «холодильной камере», где моя верхняя одежда была бы испорчена. Холодильная камера или темная камера была [115]Камера была похожа на другие, за исключением того, что внутри ничего не было, а дверь была сплошной и не пропускала свет. Пол и стены были из тонкой стали и очень холодные. Я спал на полу без постельного белья и одеяла. В камере был только один предмет — металлическое ведро, сильно пахнущее хлорной известью. В качестве наказания мне также понадобились хлеб и вода: один толстый ломтик в день и около литра воды.

В первый день после обеда охранник открыл камеру и поставил туда литровую жестяную кружку воды, но без хлеба. Закрывая камеру, он сказал, не без доброты: «Ты чертов дурак, парень. Лучше сдашься и пообещай пойти к насосу. Я сейчас скажу капитану, если хочешь, и тебе не придется мерзнуть здесь сегодня ночью».

«Нет, я не сдамся», — заявил я.

«Хорошо, но если передумаешь, просто постучи в дверь этой жестяной кружкой».

В тот вечер, ещё до девяти часов, у меня стучали зубы от холода. Я не мог спать на холодном стальном полу и всю ночь ходил босиком. На следующее утро стало теплее, и я спал рывками до полудня, когда пришёл охранник с хлебом и стаканом свежей воды. Хлеб был наполовину съеден, когда что-то застряло между зубами, и я перестал жевать, потому что был очень голоден.

Я осмотрел его, лежа на животе у дверного проема, где зияла щель. Это был кусочек куриного пера длиной около дюйма. Я не мог понять, как он попал в хлеб, и из любопытства, поскольку делать было больше нечего, я разломил его. Внутри был плотно свернутый лист бумаги, на котором было написано: «Палочка. Мы тебя сегодня покормим». [116]Ни имени, ни объяснения. Я знал, что это от моих сокамерников, и весь день пытался понять, как им удастся пронести еду в эту тесную камеру, на виду у охранника, днем ​​и ночью.

Камера надо мной была частью собственно тюрьмы и занимала двух заключенных, отбывающих срок. В тот день днем ​​я услышал в ней необычные звуки, которые указывали на то, что кто-то выходит или входит. Сразу после «заключения» вечером раздался еще один новый звук. Заключенные в подземельях почти полностью полагаются на звуки, чтобы понять, что происходит вокруг них. Каждый звук имеет свое значение. Ни один звук не ускользает от их внимания, и любой новый или необычный звук должен быть немедленно обдуман и классифицирован.

Звук, привлекший мое внимание, был низким, скрежещущим, хриплым, который, казалось, доносился с пола камеры сверху, то есть с потолка моей камеры. Один человек наверху ходил взад-вперед в обуви, издавая довольно громкий шум. Что-то очень необычное. Хрип становился все более отчетливым, и после часа размышлений я пришел к выводу, что кто-то наверху сверлит отверстие в тонком стальном полу, и что ходьба нужна, чтобы заглушить шум сверления и следить за охранником. До девяти часов в полу образовалось отверстие диаметром в дюйм, и в мою камеру начали спускать полоски нежного мяса, длинные куски поджаренного хлеба, сигареты и спички. За ними последовал длинный тонкий кусок резинового шланга, из которого я выпил около литра крепкого кофе.

Я провел около трех недель в холодильной камере и ни разу не пропустил ужин. Мои сокамерники подкупили меня. [117]Ночной охранник давал мне одеяло на ночь, которое он забирал у меня перед тем, как уйти с дежурства утром, чтобы защититься. В целом, мне было не так уж плохо, и я довольно хорошо освоился в темной камере, когда однажды вечером меня вывели и отправили обратно в камеру с указанием быть готовым утром к судебному заседанию. Я обнаружил, что моя одежда в хорошем состоянии, а мои сокамерники раздобыли для меня чистую рубашку.

Они, похоже, считали, что должны извиниться передо мной за то, что не могли доставить еду в темную камеру до второй ночи, подробно объясняя, как им пришлось перевести двух котов-геев из камеры надо мной и поместить туда двух членов «семьи Джонсонов», которые займутся этим делом. Они велели мне потребовать немедленного суда; капитан заявил, что будет держать меня в холодильной камере, пока меня либо не оправдают, либо я не начну работать насосом.

На следующее утро сотрудник канцелярии судьи Пауэрса был в суде и велел мне заявить о своей невиновности. После того, как эта формальность была соблюдена, он попросил назначить судебное разбирательство на максимально раннюю дату, заявив, что рассмотрение дела займет не более двух часов.

«Два часа, — сказал судья, просматривая свой календарь, — как же обстоят дела послезавтра?»

С обеих сторон возражений не было. Дело было назначено к рассмотрению в суде. Я вернулся в тюрьму и укрылся в холодильнике. Вечером, как обычно, мне выдали пайк. Охранник дал мне одеяло, но я не мог уснуть. Все были уверены, что меня оправдают, но я боялся. Я вспомнил свой опыт в Денвере, когда судья дал мне пятнадцать дней без... [118]слушание, а затем в Порт-Косте, когда Кейси дал нам десять дней. Я предполагал, что процедура в этом случае будет примерно такой же, и очень волновался.

На следующий вечер меня отправили обратно в камеру. Там меня ждала обильная еда, и после сытного ужина адвокаты моего сокамерника рассмотрели мое дело. Они обсудили его со всех возможных сторон и заявили, что если меня признают виновным, мне придется самому дать показания в суде. Они были настолько уверены, что я не вернусь, что Джордж дал мне десятидолларовую купюру.

«Вот тебе, малыш, тебе это понадобится. Можешь отправить обратно, когда почувствуешь себя в форме».

Я пообещала им написать, и мы договорились о вымышленном имени, которое я буду использовать. Все они пожали мне руки, попрощались и отпустили меня с большими надеждами.

На следующее утро в суде присутствовал сам судья Пауэрс. Высокий, седовласый пожилой джентльмен, он по-отечески похлопал меня по спине.

«Молодой человек, я собираюсь вызвать вас на свидетельскую трибуну и задать один вопрос: „Виновны вы или невиновны по этому обвинению?“ Вы отвечаете „Нет“ и не отвечаете ни на какие другие вопросы, если я вам этого не скажу».

Состав присяжных сформировался за десять минут. Свидетели, дававшие показания в полицейском суде, выходили на сцену в том же порядке и давали те же показания. Судья Пауэрс спросил женщину в хиджабе, которую мы собирались ограбить, видела ли она меня у себя дома в ту ночь или в любую другую. Она ответила, что видела только одного мужчину, того, в которого стреляла. Детективы ограничились правдой. Пауэрс посмотрел на часы с видом занятого человека, которого задерживают. [119]Он отмахнулся от них из-за пустяка и отпустил их без перекрестного допроса. Он махнул рукой домовладельцу, чтобы тот покинул трибуну, не задав ему вопросов. Когда прокурор сказал: «Это наше дело, Ваша честь», Пауэрс посмотрел на него, а затем на присяжных.

«И это всё?» — спросил он, нахмурившись.

Меня вызвали на свидетельскую трибуну, и я очень уверенно ответил «Нет» на его вопрос. У прокурора не было ничего, о чем меня можно было бы допросить. Он начал задавать несколько вопросов, но его остановили, и он сдался. Мой адвокат сделал какое-то предложение, но оно было отклонено. Затем он предложил прекратить дело без споров с обеих сторон, но прокурор хотел говорить, и судья разрешил ему продолжить.

Он спорил примерно так же, как и прокурор в полицейском суде, размахивал окровавленной квитанцией об оплате аренды комнаты и придирался к смене одежды, моему отсутствию в комнате и отказу давать какие-либо показания. Он продолжал говорить, пока судья не приказал ему остановиться.

Судья Пауэрс изучил дело за пять минут, присяжным дали инструкции еще через пять минут, и он ушел в совещательную комнату. Я нервничал. Мне казалось, что мой адвокат задал недостаточно вопросов, недостаточно аргументировал свою позицию. Судья ушел в свой кабинет. Судья Пауэрс последовал за ним на встречу. Несколько человек, зависевших в зале суда, встали и вышли. Никто не обратил на меня внимания. Судебный пристав, который меня курировал, расхаживал по залу, сплетничая. В зале суда не было скамьи подсудимых. Я сидел за огражденной оградой за столом адвокатов. Присяжные еще не вышли, прошло и пятнадцати минут, но я так нервничал, что не мог усидеть на месте и встал, чтобы размять ноги. [120]Судебный пристав был занят разговором с мужчиной, вошедшим с улицы. Он стоял ко мне спиной, когда я прошла несколько шагов по проходу в сторону двери, а затем вернулась обратно.

В следующий раз я подошла ближе к двери, прежде чем повернуться, и он все равно на меня не посмотрел. В третий раз я подошла к двери и вышла, плавно спустившись по широкой единственной лестнице на главную улицу. Проскользнув между двумя лошадьми у обочины, я перешла на противоположную сторону улицы и оглянулась на лестницу, ведущую в зал суда — тревоги пока не было. Прямо передо мной находился ресторан в подвале. Я спустилась вниз, прошла прямо через обеденный зал на кухню, во двор, а затем в переулок, и меня никто не тронул. Выйдя из переулка, я сворачивала за каждый угол в течение пятнадцати минут и инстинктивно закончила свой путь на железнодорожных путях.

Свистки гудели уже двенадцать часов дня. Я не увидел никаких признаков отъезда поездов и решил переждать ночь где-нибудь поблизости, пока не смогу безопасно сесть на поезд или пешком выбраться из города. Я нашел старый заброшенный сарай и, голодный и испытывающий жажду, спрятался на чердаке до наступления темноты.

Пассажирский поезд должен был отправиться по Рио-Гранде в восемь часов. С большой осторожностью я пробирался между рядами товарных вагонов, пока не приблизился к вокзалу настолько, чтобы забраться в багажный вагон с глухой стороны. Я задерживал поезд всю ночь, тщательно лавируя на каждой остановке.

На рассвете, когда поезд замедлил ход перед остановкой, рядом со мной поднялся мужчина. «Вы арестованы!» — крикнул он, постукивая по большому пистолету в кобуре.

Я был обескуражен. После всех моих попыток спрятаться и... [121]Избегая очередей и умирая от голода, я должен был вернуться в Солт-Лейк-Сити. Он вывел меня из поезда и держал за руку, когда поезд отъезжал. Мне было страшно и отчаянно. Я видел, как передо мной снова открывается вид на тюрьму и темницу. Когда последний вагон сравнялся с нами, я сильно толкнул констебля, вот кем он был, и он упал в канаву у железнодорожных путей.

Поезд двигался быстро, но с огромным усилием я ухватился за один из поручней, и инерция подбросила меня на заднюю ступеньку. Как только я приземлился, один из машинистов открыл заднюю дверь и увидел меня. Он уже собирался что-то сказать, когда увидел, как из канавы выползает констебль, стреляет в воздух из пистолета и подает ему знаки. Он дернул за звонок.

Когда поезд замедлил ход, появились ещё двое железнодорожников, и все трое начали меня пинать. Я спрыгнул и попал в руки констебля, который подошёл, подкреплённый туземцами с депо. Все они набросились на меня и безжалостно избили. Закончив с моими побоями, двое из них схватили меня за руки, а констебль сзади зацепил обе мои руки за воротник пальто. Те, кто не смог меня схватить, окружили нас, откуда ни возьмись появилась группа маленьких мальчиков, и меня потащили, толкали и пихали по полям до деревни, а затем бросили в тюрьму.

Когда меня благополучно заперли, констебль вытер лоб рукавом и, грозя мне кулаком, сказал: «Как Бог создал маленькие яблоки, так и я позабочусь о том, чтобы ты получил десять дней». После этого все ушли, кроме маленьких мальчиков. Они слонялись вокруг весь день, заглядывая в окна.

[122]Это была тюрьма, построенная по заказу: две стальные камеры на бетонном фундаменте. Вокруг камер построили дешевую деревянную хижину, чтобы защититься от непогоды. Дверь хижины всегда была открыта, и там было много света. Камера, в которую меня поместили, была чистой, и в ней лежал рулон новых одеял. Я был единственным заключенным.

Я развернул одеяла и, растянувшись на полу, попытался понять, что произошло. Я не мог понять угрозу констебля, грозившего мне десятью днями тюрьмы, и пришел к выводу, что он был так взволнован, что сказал десять дней, когда имел в виду десять лет.

Он оказался очень порядочным человеком. Он был почтмейстером, начальником отдела и констеблем. Вечером он появился в тюрьме с большим тазом, полным еды — хлебом, мясом, маслом, банкой фруктов, наполненной свежим молоком, и половиной пирога. Он извинился за то, что вышел из себя и так грубо со мной обошелся, спросил, не хочу ли я табака, и специально съездил к себе домой за старыми журналами.

Я с удивлением узнал, что меня арестовали за незаконное проникновение на чужую территорию, или, другими словами, за кражу попутки. Он объяснил, что бродяги подожгли вереницу товарных вагонов дальше по дороге, и «компания» отдала приказ арестовать их при первой же возможности и дать им десять дней.

«Удивительно, что кто-то по дороге вам об этом не сказал, — ответил он. — Вы первый, кого я вижу за месяц. Теперь все эти бездельники едут по Union Pacific вместо Рио-Гранде. Жаль, завтра утром точно получите десять дней отпуска. Приказ компании. Спокойной ночи».

Я провела почти всю ночь, пытаясь придумать речь для судьи на следующее утро. После того, как принесла свои [123]После завтрака констебль отправился за ним, и около девяти часов они появились, а за ними последовали несколько городских бездельников. Меня даже не вывели из камеры на «суд».

Судья спросил мое имя, зачитал закон из принесенного им свода законов, терпеливо выслушал меня и торжественно приговорил к десяти дням тюремного заключения. Я попросил его забрать мою десятидолларовую купюру и отпустить меня, но он отказал.

«Извините, молодой человек. Не могу. Приказ компании — десять дней».

Один из отдыхающих бросил мне газету из Солт-Лейк-Сити, другой дал мешок табака, папиросной бумаги и спичек. Когда они ушли, я открыл газету и обнаружил историю своего побега из зала суда. Репортер отнесся к этому с юмором и высмеял всех, кто был причастен к моему процессу. Я не понимал, что именно показалось ему таким смешным, пока не дочитал до конца, где он сказал, что присяжные вынесли вердикт «невиновен» еще до того, как я вышел из-под блока.

Это сняло с меня огромный груз; теперь бояться нечего. Я мог вернуться в Солт-Лейк-Сити и ждать, пока мои друзья выйдут из тюрьмы. Лицемерному Парню оставалось отсидеть всего две недели, Солдату Джонни — месяц. Джорджу оставалось отсидеть почти год.

Мысли о возвращении домой исчезли. Я был должен деньги Шорти и Джорджу. Это нужно выплатить. Все тревоги отступили, и я начал планировать, как раздобыть денег после освобождения. Моя голова была полна планов, которые я усвоил за месяц в тюрьме. Рассказы Джорджа о толстых почтовых отделениях и сельских магазинах снова всплыли в моей памяти. Целый день бездельничал в своей [124]В камере мои глаза и мысли обратились к большому универсальному магазину, расположенному прямо через дорогу от тюрьмы.

По вечерам, за ужином, констебль часто со мной разговаривал. От него я узнал, что все деньги в городе хранились в большом сейфе в магазине, включая деньги с почты и марки. Владелец магазина, как это часто бывало в маленьких городках, занимался банковским делом и накопил почти все деньги в городе.

Меня озадачило, как выбраться из города, когда мое время истечет, не потратив десять долларов на проезд. Об этом и думать не стоило. Констебль решил проблему, предложив посадить меня на товарный поезд, который останавливался здесь днем, и договориться с бригадой, чтобы я мог вернуться в Солт-Лейк-Сити, откуда смог бы двинуться на восток по железной дороге Union Pacific.

Утром, когда истекли мои десять дней, я пошел в магазин, купил табак и стал ждать поезда. Я узнал марку большого сейфа, его местоположение в магазине и любую другую информацию, которую смог, не задавая вопросов, и решил сообщить об этом своим друзьям в Солт-Лейк-Сити. Констебль, как и обещал, организовал мне попутную поездку, но вместо того, чтобы остановиться в Солт-Лейк-Сити, я поехал в Огден и написал письмо Санку, сообщив ему, где я буду, когда он выйдет. Я был осторожен со своими десятью долларами и имел половину из них, когда он появился в Огдене.

Я тут же рассказал ему о своем десятидневном заключении и о своем большом универсальном магазине. Он пообещал подождать солдата Джонни, который должен был прибыть через три недели, и предложил оплатить мои расходы до тех пор, пока не будет принято решение по поводу моего магазина.

Джонни был выписан в положенное время и прибыл в [125]Огден. У него было достаточно денег, и он никуда не спешил. Мы поговорили за прилавком магазина, но Джонни он не понравился. Ночные поезда не останавливались в городе, а от Солт-Лейка было так далеко, что о лошадях и речи не шло.

«Побега нет, — сказал он. — Я могу, конечно, обойти блокпост, но мы не сможем оттуда выбраться, если получим деньги». Санк согласился.

За десять дней пребывания в городе я перебрал в уме сотню планов, но только один казался осуществимым, и я почти боялся им об этом рассказать. Наконец, когда я понял, что они собираются отказаться от этой затеи, посчитав её неудачной, я сказал им:

«А вы оба не можете пойти туда, получить десять дней, как я, сделать ключ от камеры, а потом ночью выйти и забрать ящик? Вы могли бы подбросить деньги и снова запереться. А потом, когда ваш срок истечет, вы сможете уйти и вернуться за монетами, когда все успокоится».

Они посмотрели на меня и засмеялись. Час спустя Санк сказал Джонни:

«А может, в этом все-таки что-то есть? У нас будет идеальное алиби».

Странности привлекли внимание Санка.

После обсуждения они решили «изучить этот вопрос».

ГЛАВА X
Ученик в мастерской по вышивке яиц вынужден выполнять грубую, неквалифицированную работу, как если бы он учился чему-то новому. [126]Обмен с любым ремесленником. Меня отправили за динамитом, капсюлями и фитилями в железнодорожный строительный лагерь, и я благополучно вернулся с ними. Моей следующей задачей было купить несколько спиральных сверл. Джонни нанял лошадь, купил пару одеял и комбинезон и отправился осмотреть магазин. Динамит и сверла должны были остаться рядом с магазином, чтобы они были под рукой, если кто-то решит «ворваться» в тюрьму и избить кого-нибудь во время отбывания срока.

Он вернулся через неделю, очень воодушевленный. Ящик выглядел хорошо. В магазине были оружие и боеприпасы. Тюрьма была пуста. Там находилась кузница, где можно было достать другие необходимые инструменты, ночью в городе было тихо. Он установил ключи на замки обеих тюремных камер (все это было бы моей работой, если бы меня не знали в городе) и надежно заложил свой «дан», капсюли и взрыватель возле тюрьмы. Он выбрал еще одно место возле тюрьмы, куда и собирался заложить деньги.

Их план состоял в том, чтобы купить билеты до города, ближайшего к тому, где меня арестовали, на том же пассажирском поезде, затем выйти и сесть в багаж, где их найдет враждебно настроенный констебль. Мне дали достаточно денег, чтобы удовлетворить свои потребности до окончания дела. Они тщательно спрятали тюремные ключи в своих ботинках. Осторожный Джонни также подложил в пустые тюремные папки и заготовки ключей на случай, если они потеряют те, которые несли с собой.

«Единственная опасность заключается в том, — сказал Санк, — что других бездомных могут подобрать и бросить в эту тюрьму вместе с нами».

«В таком случае, — ответил Джонни, — нам придётся сделать следующее». [127]«На десять дней, а потом снова туда запрёмся и останемся там, пока тюрьма не окажется в нашем полном распоряжении».

«Малыш, — сказал Санк, когда они уходили, — следи за газетами. Если все пройдет хорошо, мы вернемся примерно через две недели. Если же что-то пойдет не так, а никогда не знаешь наверняка, то из газет ты узнаешь, что случилось. Тогда пошли кого-нибудь к Джорджу, и он скажет тебе, что делать».

Через десять дней о краже сообщили в газетах. Из магазина было украдено четыре тысячи долларов, и началась операция по розыску преступников. Грабители действовали тихо. Кража была обнаружена только к открытию магазина на следующее утро. Воры, очевидно, были экспертами и оставили после себя самый полный набор инструментов для взлома сейфов, который они видели за последние годы, и так далее. Они скрылись, взяв ручную тележку из депо. Ее нашли разбитой в нескольких милях от железнодорожных путей.

Джонни и Санк укрепили свое алиби и развеяли любые подозрения, которые могли бы на них обрушиться, взяв «Джон О'Брайен» — так бродяги называли ручную тележку, потому что в те дни каждого второго начальника участка звали О'Брайен, — и запустив ее по железной дороге. Там был небольшой уклон, и она проехала несколько миль, прежде чем соскочить с рельсов и упасть в канаву, где ее и нашли разбитой, «брошенной грабителями».

С этого момента началась охота. Привозили бездомных, ищущих работу, допрашивали, запирали на день-два и отпускали. Обыскивали поезда по всей линии. Бродяг привозили, они получали по десять дней тюрьмы, но грабители сбегали, и через неделю шумиха утихала. Прошло почти три недели. [128]До того, как в Огдене появились грабители, они были нервными и раздраженными, жаловались, что тюрьма за последние несколько дней их пребывания там неудобно переполнилась. Они подхватили чушь от тюрьм. Констебль был недоволен ограблением и не хотел уговаривать их подвезти до Солт-Лейк-Сити, как он это сделал для меня, и им пришлось заплатить за проезд из города. Их деньги почти закончились, а там, в этом маленьком городке, лежали четыре тысячи долларов, к которым нельзя было прикасаться как минимум месяц, и кто-то мог их «украсть». Я тоже занервничал.

Мы решили отправиться в Покателло и провести месяц в окрестностях Солт Чанк Мэри, где нас бы ждали безопасность и радушный прием, а также где они могли бы занять достаточно денег, чтобы прожить до тех пор, пока не придет время отправиться в погоню за четырьмя тысячами. После ночной поездки нас встретила Мэри, которая накрыла перед нами традиционное угощение из фасоли и соленой свинины. Она с тревогой расспрашивала о «Полтора футах Джордже». Казалось, она знала каждого бродягу на дороге, заслуживающего внимания.

Джонни проводил время в джунглях, выпивая с бродягами. Мы с Санком либо наблюдали за высокими индейцами ростом в шесть футов, которые расхаживали по городу, презрительно глядя на своих белых подчиненных, либо за жалкими игроками, которые обдирали железнодорожников в дни зарплаты, а потом и друг друга.

Приближался день зарплаты, и город оживился. Появились мелкие игроки в азартные игры со своими спутницами. На улицах появились «торговцы латунью» — бродяги, продававшие поддельные золотые украшения, в основном кольца, — со своими золотыми «кольцами» из Уичиты, штат Канзас, по девяносто центов за дюжину, и «сбрасывали» их индейским женщинам и железнодорожным рабочим за любую цену. [129]Начиная от одного доллара и выше. Другие бродяги прятали в джунглях тюки штанов и обуви, добытых во время ограбления товарного вагона на Орегонской короткой линии. Эти вещи открыто продавались в железнодорожных мастерских и железнодорожникам на станциях. Группа бездельников, направлявшихся в Грейт-Фолс, а затем на «канадскую сторону», останавливалась, чтобы перемолоть свой «суп» в джунглях.

Семья Джонсонов разрослась настолько, что пришлось проводить «съезд». На любом хорошо организованном съезде всех подозрительных или сомнительных лиц выгоняют в самом начале. Когда же собирается провести «съезд» бродяг, сначала из джунглей выгоняют всех посторонних, таких как «геи», «болваны», «неудачники», «бродяги», «канюки» и «ножницы». В эти засушливые дни съезды не пользуются такой популярностью. Раньше в джунгли закатывали бочки с пивом, а молодых бродяг посылали за «мики» — бутылками алкоголя. Курицу или говядину готовили на больших кострах. Происходило всеобщее кипячение одежды, бритьё, а иногда и стрижка волос.

Яйца молотили свой «суп» и готовились к дороге. «Торговцы медью» обменивались заметками и придумывали новые трюки для «раздачи» своего товара. Странствующие нищие, искалеченные всеми мыслимыми способами, обсуждали лучшие «места» для прибыльного попрошайничества. Нищих такого типа всегда рады видеть на «съезде» или в любом другом месте, где собираются воры или бродяги.

Это может показаться странным, но это факт. Нищие из преступного мира — самые надёжные и заслуживающие доверия, самые самоотверженные и самые охотно приходящие на помощь из всех слоев общества. [130]Калеки, раненые воры, беглецы и сбежавшие заключенные, если знают, что делают, всегда обращаются к нищим за помощью и никогда не получают отказа. Они находят приют в скромной норе нищего, его небольшая «помойка» (деньги, которые он просит милостыню) делится с ними, и он передает сообщения на любое расстояние их друзьям и родственникам. Нищий занимается своими делами, сам решает свои споры, и я не помню, чтобы когда-либо видел, чтобы кто-либо из них давал показания в суде против кого-либо за что-либо.

Этот съезд в Покателло закончился самым необычным образом. Никто не погиб, никто не упал в огонь. Драки не было. Когда все их «копейки» были «собраны», а еда съедена, бродяги сложили свои палатки и тихонько разошлись по своим делам.

Санк и Джонни заняли у Мэри денег, и мы вернулись в Огден, где они, получив наши деньги, готовились к путешествию верхом на лошадях.

«Вы оба идёте?» — спросил я.

«Да», — ответили они, не глядя друг на друга. Мне стало интересно, не доверяет ли каждый из них другому, и увижу ли я когда-нибудь кого-нибудь из них снова, или хоть какие-нибудь деньги.

Мои опасения, что я никогда не увижу Санка или Джонни, были беспочвенны и несправедливы по отношению к ним. Через неделю они вернулись в дешевый пансион, где мы жили в Огдене. Четыре тысячи были разделены на три равные части. Мне дали около семидесяти пяти долларов серебряными монетами, чтобы я обменял их на бумагу или золото. Они с любопытством смотрели на меня, когда я прятал свою мелочь.

«Отличные деньги тебе, парень, правда?» — сказал Санк.

«Да, двести долларов — это максимум, что у меня когда-либо было. Я не ожидал получить треть этих денег. Сомневаюсь». [131]Если я этого заслужил. Я не хотел рисковать. Всю работу сделали вы двое.

«Мы это обсудили, — ответил он, — и решили, что вы имеете право на равную долю. Это была ваша афера, вы её обнаружили. У вас хватило наглости предложить то, что мы сначала приняли за ловушку для несовершеннолетних. С точки зрения полиции, мы невиновны. Если нас когда-нибудь посадят за это, нам придётся признать себя виновными. Лучшим свидетелем, если нас поймают, станет констебль того города. Он никогда не признает, что мы могли выкрутить ключ из его тюрьмы, выбить ящик, подбросить монету, выбросить тюремные винты в ручей и вернуться обратно, чтобы запереться. Он может признать, что это могло бы случиться и в другой тюрьме, но он поклянется, что с его тюрьмой это невозможно, понимаете?»

«Но вот главная причина, по которой мы отдали вам равную долю. Судя по тому, как вы вмешались в дело Смайлера и как вы пережили удар в холодильнике в «тюрьме», мы знаем, что вы «правы». Если бы с этой аферой что-то пошло не так, и нам пришлось бы раскошелиться, мы решили, что вы бы очень помогли нам извне. Вот почему вы объявлены «вовлеченным» в дело».

«А теперь, когда мы можем немного отдохнуть, куда мы пойдем?» — спросил он, повернувшись к Джонни.

«Сначала, — сказал Джонни, — мы вернёмся в Покателло и заплатим Мэри. Она сказала, что скоро поедет в Солт-Лейк-Сити навестить Джорджа в «большом доме». Я хочу отправить несколько долларов некоторым людям там. Этот парень хочет заплатить Шорти сто долларов, которые достались судье Пауэрсу, и десять долларов, которые ему дал Джордж. Ты, наверное, тоже захочешь что-нибудь отправить. Мы можем всё отдать Мэри, и она передаст. Пока мы там будем [132]Я попрошу её купить мне пару «дымоходов». Кто знает, как скоро я разорюсь, и если у меня будет пара ружей, я не буду беспомощным. Потом, если ничего не случится, я поеду домой на зиму. Когда я получил этот последний толчок, я написал своим людям, что уезжаю на Аляску на два года, и они ничего не услышат от меня, пока я не вернусь.

«Я иногда езжу домой, когда у меня есть приличные деньги. Мои родители живы, и у меня семь братьев и сестер. Я приношу им всем что-нибудь приятное в подарок, не то чтобы им что-то нужно, просто чтобы похвастаться. Я самый младший, и мне всегда приходилось брать то, что оставалось. Первый замок, который я когда-либо взломал, был на кладовой на кухне моего старого дома в Нью-Гэмпшире, так далеко отсюда».

«Куда ты идёшь, малыш?»

«Я бы хотел остаться с вами, но если вы собираетесь уйти, я на время уеду в Сан-Франциско».

«Можешь поехать со мной», — перебил Санк. — «Я еду в Сан-Франциско на зиму. Никакой нью-гэмпширской зимы для меня».

Думаю, они оба с нетерпением ждали нескольких месяцев тишины, покоя и, возможно, забвения. Мои мысли устремлялись к будущим ограблениям. Никаких мыслей о доме, даже когда Джонни рассказывал о своей семейной жизни. Когда я пряталась в пустом доме, залитом кровью Смайлера, я хотела домой, потому что оказалась в очень сложной ситуации. Теперь я была в безопасности, независима, эта жизнь меня завораживала. Теперь о доме не было и мысли.

«Что мне делать с остатками динамита и дрелей?» — спросил я. «Кто-нибудь может наступить на них». [133]Соберите и сдуйте дом. Он посажен на заднем дворе.

«Я собираюсь встретиться с Джорджем здесь весной, когда он выйдет на свободу, — сказал Санк. — Это избавит нас от необходимости воровать еще больше, если мы сможем это подбросить». Он на минуту задумался.

«Парень, утром иди в банк и арендуй сейф на год — это стоит около четырех долларов. Договорись с ними, чтобы любой, кто принесет ключ, мог его открыть. Скажи им, что там не будет ничего ценного, только бумаги, и что, возможно, тебе стоит послать кого-нибудь за ними, чтобы любой, кто придет с ключом, открыл сейф — лучше купи два ключа. После того, как договоришься с сейфом, спустись вниз, возьми сверла и стержни и положи их в сейф. Когда получишь квитанцию ​​об аренде сейфа, разорви ее, выбрось обрывки и принеси мне ключи. Я спрячу их здесь, где-нибудь в этом месте, чтобы найти, когда вернусь».

Джонни рассмеялся. «Сэнк, ты собираешься подбросить эту дрянь в „кувшин“?»

«Конечно, банк позаботится о нем, и он не испортится. Я не собираюсь носить ключ от сейфа на цепочке от часов и аккуратно прятать квитанцию ​​в карман. Если меня поймают быки, они не узнают, что у меня есть сейф, если я сам не донесу, и если бы я остался в этом городе, мои деньги тоже были бы в этом сейфе».

Когда банк открылся на следующее утро, я арендовал ячейку и получил два ключа и пароль, а также мне сказали, что любой, кто принесет ключ и пароль, получит доступ к ячейке. «Даже если это китаец», — сказал сотрудник.

[134]Квитанцию ​​уничтожили, а вещи аккуратно упаковали и положили в коробку. Санк взял ключи, спрятал их где-то на территории и запрятал пароль в своей богатой памяти.

«Сходи на вокзал, парень, и купи три билета до Покателло. Мы все останемся в центре города, пока поезд не будет готов отправиться. Бесполезно тусоваться на этом вокзале, там полно быков».

Джонни был типичным рыцарем дороги. Он считал, что койки в больницах предназначены для больных, что плата за койко-место — это дикая расточительность, а плата за проезд по железной дороге — всего лишь показная трата денег. Он протестовал.

«Санк, ты не собираешься начать платить за проезд?»

«Да, я готов, и я куплю вам билет в Калифорнию, если вы приедете. Только представьте, какое удовольствие вы получите, пробираясь оттуда обратно в свой родной город в Нью-Гэмпшире».

«В этом-то и вся забава, — сказал Джонни. — Мой родной город находится в двадцати милях от железной дороги, и мне всегда приходится платить за проезд в дилижансе, когда я туда и обратно».

Вернувшись в Покателло, мы вернули Мэри одолженные деньги и потратили часть от её имени под проценты. Она с радостью взялась передать деньги, которые мы хотели передать нашим друзьям в тюрьме, и мы отдали их ей, будучи такой способной женщиной, чувствуя себя уверенными в их получении так же, как если бы делали это сами.

Мэри покупала или продавала всё подряд нечестным путём. Джонни заплатил ей за пару пистолетов и дал адрес в Чикаго, куда их нужно было отправить. Он мог бы купить их там дешевле, но в вопросе покупки оружия... [135]Он был осторожен. Мэри была консервативна, и что бы ни случилось, она не стала бы разговаривать.

«Обязательно возьми 38-й калибр, Мэри, — предупредил он. — У меня не будет никаких нестандартных калибров или странных марок оружия. Мне нужно такое, какое есть у всех. Я не хочу никого застрелить, но если я это сделаю, они не вытащат из него пулю 41-го калибра и не найдут у меня пистолет 41-го калибра».

Мы расстались в Покателло, договорившись встретиться весной в Огдене; Джонни отправился домой, куда так и не добрался, а мы поехали на побережье.

ГЛАВА XI
Мы благополучно и без происшествий прибыли в Сан-Франциско. Первым делом нужно было найти номер. Мой опыт с «Смайлером» подсказывал мне, что лучше снять отдельный номер. Санк, всегда осторожный, решил, что будет безопаснее снять отдельную комнату. Я нашла хороший, тихий немецкий отель в районе Мишн, где и остановилась, а Санк нашел себе жилье в центре города. После того, как мы устроились, Санк отнес наши бумажные деньги в банк и получил за них золото.

В то время владельцы магазинов колебались, прежде чем брать бумажные деньги. Многие из них не отличали хорошие от плохих, их было очень мало в обращении, и они были набиты конфедеративными купюрами до такой степени, что стали с подозрением относиться к любой бумаге и иногда вызывали полицейского, чтобы тот проверил и бумагу, и человека, предложившего её. Нам же ничего этого не нужно было, и мы сразу же получили золото.

[136]«Теперь еще один вариант сейфа», — сказал Санк. «Я бы предпочел банк, но там слишком много формальностей, связанных с тем, чтобы положить деньги и вынуть их, к тому же, если у вас есть сейф, вы можете легко его найти. Вы можете заходить туда два или более раз в день и всегда будете видеть, как люди приходят и уходят со своими сейфами с деньгами или украшениями. Многие женщины хранят все свои украшения в сейфах и достают их только тогда, когда хотят показать их в театре или на вечеринке. Они забирают их днем ​​или вечером, когда хотят надеть, и кладут обратно на следующее утро, но вечером им приходится хранить их дома. Проще всего проследить за ними домой из банка».

«Этим сейфом также пользуются, — продолжил он, поясняя мне, — коневоды, игроки и богатые мародеры, и я не стесняюсь сказать, что я бы предпочел «побродить» по одному из них, чем по любому бизнесмену. Слышать, как кто-то из них кричит, — это удовольствие, и большинство из них в мгновение ока прикрыли бы вас или меня указательным пальцем, просто ради алиби».

«Есть одно серьёзное возражение против сейфа для вора. Полицейские начинают понимать, что это самые большие хранилища награбленного в мире. Они набиты крадеными деньгами, ювелирными изделиями, облигациями; а в больших сейфах часто хранят контрабандный опиум и другие наркотики. Полицейские крутятся вокруг них, немного выискивая себе местонахождение, и если бы меня знали в городе, я бы и в голову не стал хранить в одном из них что-нибудь нечестное. Я заплачу за сейф и скажу им, что играю в покер и, возможно, захочу снять деньги до или после закрытия банка, и что вы можете получить к нему доступ в любое время».

Он взял два ключа и дал мне один. «Ты можешь нести [137]Ключ у тебя с собой, если хочешь, малыш. В коробке пока ничего кривого нет, но если что-то пойдёт не так позже, а я надеюсь, что пойдёт, ты должен спрятать её до тех пор, пока она тебе не понадобится. А вот и расписка, — сказал он, разорвав её на куски и разбросав по ветру.

«Завтра, малыш, пока у нас полно денег, я хочу, чтобы ты купил пару пистолетов. Тридцать восьмые», — и он назвал определенную стандартную марку. «Никаких других, помнишь? Ты слышал, что сказал Солдат Джонни, и он знал, что делает. Полагаю, ты пойдешь за ними в первый попавшийся хозяйственный магазин, а?» — довольно строго сказал он.

Это были старые добрые, или плохие, времена, когда любой безумный маньяк мог ворваться в хозяйственный магазин или ломбард с достаточным количеством денег и купить пистолет, гарантированно способный убить человека в квартале от него. Они обязательно записывали его номер, чтобы получить оплату за показания свидетелей, если пистолет окажется исправным. Сегодня в Калифорнии купить оружие немного сложнее. В хороших магазинах его не продают без разрешения покупателя. Другие магазины, а их немало, берут ваши деньги сегодня за пистолет, а завтра вы идете в магазин и забираете его.

«Ох, не знаю, может, поищу», — сказал я. «А как насчет того, чтобы купить их в какой-нибудь ломбарде?»

«Это было бы как раз то место, парень, если бы ты собирался застрелить грабителя или бандита, но в данном случае есть разница. Я ношу с собой оружие уже десять лет. Каждый раз, когда я стрелял, я был неправ с юридической точки зрения, понимаешь? Мне пока повезло, я никого не убил и надеюсь, никогда не убью, но все равно нужно быть осторожным. В хозяйственном магазине есть номер каждого [138]Оружие. Мастерская не только записывает номер, но в большинстве случаев ставит на него отметку для дальнейшего использования. Твоя мастерская, парень, — это помощница палача.

«Вы купите это оружие в китайском квартале в разных местах: завтра утром и вечером. У вас много времени, и лучший способ его потратить — принять меры предосторожности, чтобы избежать неприятностей. С китайцами безопасно вести любые дела, будь то покупка или продажа. Они молчат. Я покажу вам, куда стоит сходить сегодня вечером. Оружие, которое вы купите, вероятно, украдено с какой-нибудь свалки чугуна (склада скобяных изделий) за пределами штата и попадает в руки китайцев такими окольными путями, что их количество давно забыто».

Оружие и патроны были должным образом куплены и спрятаны в сейф вместе с большей частью наших денег. Ключи мы разбросали по разным местам, где жили. Одежды у нас было мало, и она была в плохом состоянии. Санк предложил обратиться к портному.

«Да, — сказал я. — Вот где одна из моих амбиций достигает кульминации. У меня будет красивый серый костюм, серая шляпа и прекрасный кожаный сундук», — мои мысли вернулись к серому человеку и его дорожному сундуку, которым я восхищался на перроне вокзала в своем маленьком городке. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

«Если ты так одеваешься, парень, мы расстаёмся. Откуда у тебя взялась эта безумная идея? Серый костюм, серая шляпа, кожаный сундук! Наверное, ты наклеил на сундук наклейки, чтобы полицейским не пришлось спрашивать, откуда ты».

Я молчала, мне было стыдно рассказать ему, откуда у меня взялась эта мысль.

[139]«Как я уже говорил про оружие, вы, возможно, надели бы такую ​​экипировку, если бы охотились на грабителей, но их было бы немного. Даже у "придурков" слишком много здравого смысла, чтобы так одеваться. Вы хотите, чтобы все на вас смотрели? Вы хотите, чтобы каждый, кто на вас смотрит, вас помнил? Нет. Вы хотите, чтобы на вас смотрело как можно меньше людей, и чтобы эти немногие как можно скорее вас забыли», — продолжил он с особым акцентом.

«Вам нужна одежда, которая ни на секунду не привлечет внимания. Дорогая, как вам угодно, и хорошо сидящая, но не кричащая и не броская. Вам нужна одежда, которую мужчина или женщина не смогут назвать синей, коричневой или черной через пять минут после того, как посмотрят на вас. Вам нужна нейтральная одежда. Будьте сами настолько позитивны, насколько хотите, но никакой яркой одежды. Вам нужно следить за собой, малыш. Вы знаете старую поговорку: «вечная бдительность». У вас и так будет достаточно неприятностей, которые случаются естественно и неизбежно — несчастных случаев, которые вы не можете предвидеть, — чтобы еще и рекламировать их кричащим костюмом из лохмотьев. Девяносто девять мужчин из ста определяются по какой-то особенности одежды и идентифицируются именно по ней. Вам также не нужны смешные шляпы или кричащие галстуки».

«Знаете, когда вы что-то делаете с людьми, вы во многом полагаетесь на элемент неожиданности. Они не смотрят на вас внимательно и не запоминают ваши черты лица. Они получают мимолетный, испуганный взгляд, и вы уходите. Но красный галстук, парень, одного взгляда достаточно, и как бы ни были удивлены ваши гости, они запомнят ваш серый костюм, серую шляпу или красный галстук».

Лицемерный парень был рассудительным и осторожным человеком. Он не играл в азартные игры и не держал нас в нищете. [140]Смайлер был. Мы легко ладили и неплохо потратили деньги. Я проводил дни на набережной, в парке и на пляже, а вечера — на представлениях или в танцевальных залах, наблюдая за моряками, китобоями, шахтерами, лесорубами, которые за ночь тратили свои зимние деньги.

Ночная жизнь завораживала меня. Грант-авеню, теперь заполненная лучшими магазинами, была частью Тендерлойна, и все узкие улочки и переулки, отходящие от неё, были забиты питейными заведениями и небольшими салунами с танцполом в задней комнате. У многих из них были только короткие распашные двери, и они никогда не закрывались с конца года на конец года. Тендерлойн был пропитан опиумом. Его пары, вырывавшиеся из «Балтимор Хаус» на углу Буш-стрит и Грант-авеню, ударяли в ноздри за несколько кварталов. Каждую комнату в нём снимали курильщики хмеля. Полиция их не преследовала. Хозяин просил только своевременно платить арендную плату. Если она не поступала вовремя, он снимал дверь комнаты с петель и ставил её за прилавок, оставляя «вещи» жильца на милость его соседей по комнате.

Улица Дюпон, ныне Грант-авеню, начиналась у Буш-стрит и вела район Тендерлойн в сторону Чайнатауна, где старая церковь Святой Марии возвышалась в самом его сердце, нависая над всем этим. Это был колоритный Тендерлойн — шумный, пьяный, вонючий и глупый от хмеля. Его плохое вино, больные женщины и еще худшие песни ушли в прошлое, присоединившись к индейцам, буйволам, колесу рулетки и ящику для фаро. Глубоко и прочно укоренившись, он медленно, дюйм за дюймом, и с незначительным достоинством, поддавался сокрушительным ударам воинственного отца Карагера.

Я познакомился с несколькими людьми в танцевальных залах. [141]И я пробрался в пивные бары. Любопытство было единственным оправданием для моей первой «курицы». Меня сильно стошнило, и хотя после этого я стал «курильщиком», прошло много лет, прежде чем я снова прикоснулся к трубке.

Санк проводил время по-своему, и бывали времена, когда я не видел его целую неделю. Однажды вечером, когда он появился в нашем кафе, он протянул мне лист бумаги.

«Вот тебе работа, парень. Здесь и в Окленде есть имена и адреса примерно пятидесяти человек, у которых есть страховка от кражи со взломом. Мне это обошлось в сто долларов. Адвокат, который мне её оформил, вероятно, дал клерку, который оформил её для него, десять долларов. Но это дёшево, потому что сэкономит мне много работы, догадок и неопределённости. Один взгляд на этот список покажет, где они живут, покажет, что у них есть ценности, потому что они застрахованы, и покажет мне, что они небрежны, потому что они застрахованы. Он также покажет мне, что в случае противостояния они безропотно отдадут свои ценности, потому что они застрахованы. Кроме того, он покажет мне, что некоторые из них скоро получат страховую выплату, если ты выполнишь свою часть работы, а это вот что».

«Я хочу, чтобы ты осмотрел несколько этих лачуг. Завтра запиши примерно три имени и разложи этот список где-нибудь возле своей гостиницы; потом выйди и осмотри эти места. Позже я посмотрю на те, к которым, по-твоему, можно обратиться. Мне нужно знать о собаках, детях, слугах, больных — обо всем. О доме, крыльце, подвале, дворе, переулке».

«Вы прочитали много книг о преступниках, но забудьте обо всем этом. Не пытайтесь заигрывать с медсестрой, чтобы задавать вопросы. Не задавайте вопросов в [142]Окрестности. Просто пройдите мимо и посмотрите, или возьмите книгу или газету и почитайте, чтобы хорошо рассмотреть дом и его обитателей. Обратите особое внимание на веранды. Сейчас самое время для хорошего «тайного ужина»; когда они ужинают, уже темно.

«Не торопитесь, и если увидите кого-то, кто выглядит сильным, забудьте об этом. В этом списке должно быть несколько более лёгких кандидатов. Одного хорошего будет достаточно».

В Санке не было ничего от Билла Сайкса. Он приказывал мне делать все, как сантехник приказывает своему ученику. Я выполнял приказы и подчинялся им, как и положено любому ученику, с радостью. Я добросовестно работал день за днем, отчитываясь перед Санком о нескольких местах, который осматривал их и говорил: «Продолжай, парень».

Наконец я нашел дом, который, казалось, его заинтересовал. Он осмотрел его и велел мне прекратить поиски и на несколько вечеров уделить ему внимание. Дом был построен так, чтобы его можно было ограбить. Большой двор, деревья, кустарники. Дом примерно из десяти комнат, двухэтажный, с крыльцом спереди и сбоку. Он находился на угловом участке, и с боковой улицы можно было видеть семью, собравшуюся за обедом.

Мы вместе осматривали его несколько вечеров, и Санк решил, что сойдёт. «Обычно, — сказал он, — я бы сделал это один, но завтра вечером ты придёшь. Эта старая веранда может не выдержать моего веса. Если нет, тебе придётся подняться самому».

На следующий вечер мы были во дворе, когда они собрались за обеденным столом. На втором этаже, как обычно, было освещение. Санк оставил меня в кустах и ​​​​перешёл на боковую веранду, где встал на перила. Когда он схватился за верхнюю часть, чтобы подняться, всё... [143]Конструкция стонала, скрипела и качалась. Он попробовал другое место, и там было еще хуже. Он подозвал меня: «Вставай, малыш. Меня там не удержит. Сначала передние комнаты, помни. Не торопись; у нас полчаса. Я тебя защищу».

Я легко поднялась и вернулась к укрывающимся кустам. Ближайшее окно было не заперто. Сомневаюсь, что какое-либо из них было заперто. Я нервничала. Сердце колотилось от напряжения, пока я не услышала его. Санк хорошо меня проинструктировал. Мне повезло, что я забрала то, что там находилось. Оно лежало на туалетном столике. Денег не было. В других комнатах не было ценностей.

Я висел на вершине крыльца, пытаясь ухватиться за перила, когда меня обхватили чьи-то руки. Думая, что это Санк помогает мне спуститься, я тихо сказал, готовясь отпустить руки: «Вы меня держите?»

Руки сжали мою талию, словно железные огни, прижав меня к столбу крыльца, лишив меня всякой возможности двигаться.

«Да, чёрт возьми, я тебя поймал!» — раздался странный голос. «О, Кларенс, выходи сюда. Я поймал грабителя с поличным».

Пойманный с поличным, я не мог поверить, что он меня бросил. В ответ на его зов к моему похитителю присоединился еще один человек, и они начали тянуть и таскать меня, пытаясь вырваться из моих объятий на крыше веранды. Я представлял, как меня избивают, калечат, отбирают добычу и бросают в патрульную машину двое возмущенных и разгневанных горожан.

Как раз когда я была готова отпустить все оковы и упасть в их объятия, я почувствовала железную хватку того, кто [144]Они медленно расслабили меня, окружив со всех сторон. Один из них воскликнул: «Осторожно!» Затем я услышал голос Санка. Он был не таким чистым и мягким, как обычно. Казалось, в его речи была какая-то невнятность или затруднение, достаточно позитивная, но настолько необычная, что я на минуту засомневался, что это он. Его точный и аккуратный английский тоже исчез.

«Эй, вы, отпустите этого парня, или я вам головы оторву. Хотите подстрелить кучу застрахованного хлама? Заходите внутрь и оставайтесь там, или я вас обоих выкурю».

Ко мне вернулась уверенность, и я ухватился за перила крыльца. Мои похитители медленно и бесшумно отступали к двери, из которой вышли. Санк, внушавший страх человек, с поднятым воротником пальто и шляпой, надвинутой на уши и глаза, стоял в тени большого куста в шести футах от меня, размахивая перед ними чем-то блестящим. «Не пытайтесь ничего вытворять», — сказал он им, когда я спрыгнул на землю. «Вы можете поймать нас завтра, но не сегодня ночью. Можете звонить сколько угодно, но не высовывайте голову из дома, пока мы в квартале».

«Ты связался, парень?» — спросил он, когда мы были на улице.

«Да, целый карман пальто был набит», — сказал я, стряхивая с одежды паутину и пыль; «но зачем ты сказал им звонить?»

«Я всё это объясню вам позже. Вы должны перехитрить их. В этом деле вам нужно что-то ещё, помимо смелости. Я отправил их к телефону, чтобы они не последовали за нами. Я бы не смог остановить их на улице с этой бутылкой. Мне приходилось размахивать ею, боясь, что они увидят, что это не пистолет. Я нашёл её прямо у себя под рукой на крыльце, и она…» [145]«Действительно послужило цели», — сказал он, бросая его во двор. «Я редко ношу оружие на вечерней работе, потому что могу сбить с ног среднестатистического человека одним ударом. Однако, думаю, впредь буду носить в кармане пальто небольшой „стержень“».

Мы быстро ушли, не привлекая к себе внимания; был ранний вечер, и на каждом углу было много людей. На углу я собирался повернуть в сторону центра города. Он остановил меня. «Нет, нет; мы должны предположить, что они позвонили, потому что не последовали за нами. Так вы можете встретить полицейских на выходе».

Пройдя немного, мы подошли к очереди из машин. «Садись в эту машину, малыш, и иди прямо в свой номер. Я буду в следующей; и не запирай дверь, когда войдёшь. В семь часов вечера в приличном, тихом отеле это выглядит и звучит подозрительно».

Он вошёл через десять минут после меня, не постучав, и тихонько запер дверь. «Ну, парень, — сказал он в своём лучшем манере, — мы сейчас оценим реальную стоимость нашей выручки в долларах и центах. Эта сумма, разделённая на четыре, даст нам представление о том, сколько мы заработали сегодня вечером».

«Зачем делить на четыре, Санк?»

«Потому что он кривой, и никакой забор не даст тебе больше. Отличная игра, малыш. Забор делит сумму на четыре, забирая семьдесят пять процентов от стоимости, чтобы компенсировать ему риск. Проигравший, отчитываясь перед страховой компанией, умножает сумму на четыре, чтобы выплатить себе компенсацию за внешнюю стоимость своего хлама и за неудобства, причиненные взломщиком».

Он повернулся к вещам, которые я бросил на кровать. «Лучше хорошенько отряхни одежду, малыш. Там еще остались следы». [146]«На твоем пальто пятна». Он критически посмотрел на меня. «И одна пуговица пропала». Он указал туда, где должна была быть пуговица. «Сними этот костюм. Надень свой старый. Эта пуговица где-то там, на крыльце, и этого достаточно, чтобы похоронить нас обоих в Квентине. Вырви бирки портного с этой одежды, заверни ее, выйди и выбрось где-нибудь на стоянке, не слишком близко к этому месту. Завтра можешь заказать новый костюм. Этот — яд. Пока тебя нет, я вытащу эти камни из их «упряжи»».

Мне было очень тяжело выбрасывать новый костюм, но я был хорошим учеником и послушался. Когда я вернулся, он уже закончил «распутывать» камни. Там лежала горсть сломанных золотых оправ и несколько мелких предметов, не представляющих особой ценности. «Заверни этот хлам, парень, вытащи его и выбрось в кучу, но не в ту же кучу, где ты оставил одежду», — сказал мастер.

Я вырвал листок из газеты и, завернув хлам, снова двинулся в путь. Он остановил меня. «Разве не лучше было бы взять остаток этой бумаги и выбросить его, парень? Зачем оставлять его в комнате? Он подходит к тому кусочку, что у тебя в кармане. И обязательно выбрось этот хлам. Не прячь его где-нибудь на случай дождя. Выбрось его», — закончил он с настойчивостью.

Я снова послушался. Когда я вернулся, он уже положил камни, теперь уже совсем небольшой комок, в душевую отеля. На выходе он сказал: «Ещё кое-что, и я буду чувствовать себя в безопасности. Мы получим по новой шляпе».

Мы оставили старые в магазине, "на всякий случай".

[147]«А теперь, малыш, съешь что-нибудь, и я подведу итоги сегодняшнего вечера». Сидя в тихом ресторане, где перед нами были неплохие посетители, Санк начал.

«Наверное, когда тебя схватили, когда ты спускался с крыльца, ты подумал, что я тебя бросил».

Я возразил: «Нет, нет».

«Ну, я бы тоже так подумал, будь я на твоем месте. Видишь ли, я видел, как компания приближалась к двери как раз в тот момент, когда ты спускался с крыши веранды. Я боялся, что если начну что-нибудь, ты вернешься наверх и окажешься запертым внутри дома. Поэтому я позволил событиям развиваться своим чередом, пока не решил, что все зашло достаточно далеко».

«Ты поступил правильно, — благодарно сказал я, — но зачем ты им сказал, что завтра они могут нас поймать?»

«Ха, вот такая психология ситуации, малыш. Я также упомянул, что у него есть страховка. Это напоминает ему, что он ничего не теряет, и к тому же спасает ему лицо перед семьей. Он зашел внутрь и сказал им и другому парню, после того как они осмотрели дом и позвонили в полицию: «Ну, мы же застрахованы. Конечно, если бы не было, я бы дал отпор тому грабителю, каким бы крутым он ни был». Тогда другой парень вмешался и сказал: «Ты поступил разумно, Том. Полиция заберет их завтра из какого-нибудь ломбарда».

«Понимаешь, парень, — продолжил Санк, — эти люди возбуждены и напуганы. Ты должен думать и за них, и за себя. Когда я сказал им, что завтра они могут нас поймать, я дал им еще один повод; они говорят себе: „Конечно, полиция их поймает. Как же глупо с нашей стороны подвергать себя опасности“». [148]«Семья за несколько вещей, которые застрахованы и будут возвращены в ломбарды после ареста грабителей».

«Затем я отправляю их к телефону, и мы уезжаем».

Я слушала, завороженная. «Вы что-то сделали со своим голосом. Я его почти не узнала».

«Проще простого. Положите в рот монету в пятьдесят центов или любой другой маленький предмет и посмотрите, как это повлияет на ваш голос. Осмелюсь предположить, что потеря одного зуба вызовет изменения, которые можно будет обнаружить с помощью некоторых приборов для анализа звука. Лучше принять такие меры предосторожности. У некоторых людей феноменальная память на голоса. А теперь мы переходим к последнему этапу вечерней работы. Вам было больно выбрасывать свой новый костюм. Не волнуйтесь, он не пропал зря. Кто-нибудь найдет его, наденет, и, возможно, его арестуют. Но сейчас не время для размышлений об этом. Допустим, эта пуговица была найдена на крыльце или, может быть, в одной из комнат. Вы могли потерять ее, когда поднимались по лестнице через окно. Ей не место в доме. Предполагается, что вы потеряли ее в борьбе или при подъеме на крыльцо.»

«Старый капитан Лис (вы о нем слышали) отдавал этот значок одному из своих умных молодых придурков и ставил его на угол Ришелье, на пересечении улиц Гири и Маркет».

«Он стоял бы там с четырех часов дня до полуночи, ожидая, когда ты придешь, что ты и делаешь каждый вечер. Только подумай, что с нами могло бы случиться. Он бы тебя там не ущипнул. Он бы следовал за тобой до твоей комнаты, потом до моей, потом до сейфа, и когда бы они собрались, мы бы ушли. Подумай об этом».

«Если бы дело было достаточно серьезным, Лис бы ушел». [149]Он обойдет все ателье в городе, пытаясь уловить удочку, и, возможно, наткнется на нее.

«Выброшенные вами золотые оправы можно было бы переплавить, потратив пятнадцать центов на тигель и десять центов на буру, и в любом ювелирном магазине мы бы получили за них, может быть, десять долларов в качестве старого золота. Но подумайте, на какой риск вы идете, продавая его, ставя под угрозу наши драгоценные камни и нашу свободу ради десяти долларов — это невыгодно».

«А вот та газета, которую я заставил тебя выбросить. Вот почему. Завтра мы можем оказаться в тюрьме по подозрению. Мы рассчитываем, что нас арестуют в любой момент, потому что, ну, потому что мы такие, какие мы есть. Если они найдут твою комнату, все вещи из нее снимут, изъят и осмотрят. Предположим, это случится завтра, и пока ты будешь заперт, этот комок хлама найдут на участке, завернутый в недостающую часть газеты, найденной в твоей комнате. Ни один адвокат в Калифорнии не сможет выиграть это дело. Это доказывает владение, и этого достаточно, чтобы осудить тебя за кражу со взломом. И вот еще кое-что о краже со взломом. Деньги редко достаются. Все нужно продать. И вот тут-то и начинаются твои опасности и проблемы по-настоящему. Ни один из ста грабителей не попадается с поличным. Это всегда происходит, когда он пытается продать свою добычу».

«Я мог бы украсть, взять и унести, — продолжил он, улыбаясь, — добычу на пятьдесят тысяч долларов — ковры, меха, картины, статуи и прочий хлам за тридцать дней, если бы захотел стать вьючным животным. Но только представьте, каково это — пытаться от всего этого избавиться. Вот тут-то ты и „запаниковаешь“, как говорит поэт, парень. Не бери ничего, что нельзя положить в карман пальто. Нужно следить за собой, как толстяк на диете». [150]Даже малейшая мелочь может вас расстроить, и у вас будет время, чтобы раскаяться в своей неосторожности. Когда будете заказывать новый костюм у портного, снимите с него все бирки, а когда будете покупать шляпу, не позволяйте шляпнику ставить ваше имя на повязке. Вы не знаете, в каком доме вы можете её потерять.

«Я знаю таких самодовольных и глупых воров, что они пишут свои имена на шляпах и носовых платках с монограммами, а также ведут аккуратные блокноты, в которых тщательно записывают адреса и номера телефонов всех своих друзей. Это тот тип воров, которые называют полицию «кучкой болванов» и идут в тюрьму с криками: «Кто-то донес!»

«Полиция — не лохи, парень; они просто ленивые, вот и всё. Если бы они работали так же усердно, как я, я не знаю, что бы случилось. Они люди и выбирают лёгкий путь. Кто-то шепчет что-то придурку. Он шепчет мне, и мы идём в тюрьму, где меня сажают «по подозрению». На следующее утро он и его напарник приходят ко мне в камеру, сбивают меня с ног, несколько минут ходят по моей косточке-вилке и спрашивают, готов ли я донести на себя и на всех своих друзей. Если я отказываюсь им помочь, они меня отпускают. Вот такое представление у ленивых копов о выполнении полицейских обязанностей».

После ужина он сказал: «Итак, после всех этих разговоров, что, по-вашему, нам следует делать с имеющимися у нас камнями?»

«Почему бы не потратить сто долларов на проезд до Покателло и обратно?» — спросил я. «Мэри в безопасности».

«Ты учишься, малыш. Именно этого я и хотел. Мэри в безопасности, и, кроме того, она даст мне больше, чем я мог бы получить здесь. [151]Расходы на поездку к ней — это деньги, потраченные на страхование от неприятностей. Если я попытаюсь бросить камни здесь, мне придётся принять то, что предложит первый же человек, иначе я наживу себе опасного врага. Если я откажусь от ограбления и отклоню полдюжины предложений, я найду столько же плохих друзей, и они шепчут меня в тюрьму. Я мог бы отдать их какому-нибудь нечестному салуну, который продал бы их за час и платил бы мне по пять или десять долларов в день, в надежде, что прежде чем я получу все деньги, меня арестуют за что-нибудь ещё и посадят туда, где я не смогу получить остаток. Если я настойчиво требую всё сразу, он пугает меня так: «Слушай, что ты пытаешься сделать, кого-то притеснить? Если бы я хотел ошибаться, я мог бы сдать тебя копам и получить от них какую-нибудь услугу. Но я прав. Тем не менее, не пытайся меня притеснять, понимаешь?»

«Так что я за кафе "Salt Chunk Mary's" по утрам. Она правее золотой гинеи и имеет право получать прибыль от этого барахла. Я вернусь через десять дней».

«Пока меня не будет, ведите себя спокойно и вообще не ходите по жилому району. Можете установить ящик для урн с секретной информацией примерно в десять утра и в четыре часа дня каждый день. Возможно, там что-нибудь найдется. Вот еще кое-что, что вы можете сделать.»

«Каждый день после обеда заходите в какой-нибудь хороший отель и оплачиваете номер на ночь. Регистрируйтесь, находясь в другом городе. Получив ключ, идите в свой номер и сделайте его дубликат. Пометьте дубликат, чтобы его можно было опознать, и подбросьте его куда-нибудь. В большинстве лучших отелей сейчас используют пружинные замки, и без ключа ничего не получится, если в номере спит человек. Через неделю у вас будут ключи от половины отеля». [152]Дюжина хороших номеров для временного проживания в лучших отелях, и я, возможно, смогу неплохо на этом заработать.

«Вечером вернитесь в отель, скажите администратору, что вас вызвали из города, и попросите вернуть деньги. Обычно он их возвращает».

Я пожелал Санку спокойной ночи и попрощался с ним, решив, что по возвращении из «Солт Чанк Мэри» для него найдется что-нибудь хорошее.

ГЛАВА XII
Во время отсутствия Санка я усердно трудился, улучшая его инструкции, сдавая по две комнаты в день и изготавливая дубликаты ключей. В большинстве случаев сотрудники возвращали мне деньги, когда я говорил, что меня вызвали и я не могу занимать комнаты. Мои дни были насыщены работой: сдача двух комнат, изготовление двух ключей, попытки вернуть деньги за комнату и посещение сейфа дважды в день, иногда даже следуя за вкладчиком по улицам, чтобы посмотреть, что он делает со своими деньгами.

Вечера я проводил сам, на побережье Варварии или на набережной. В старом костюме и с долларом-другим серебра я любил ходить в пансионы для моряков, где крепкие, смуглые и татуированные моряки, говорящие на всех языках, ели, пили, дрались, пели свои странные морские песни и рассказывали истории о трудностях и приключениях во всех морях. Здесь я научился остерегаться хитрого наемника с нокаутирующими способностями, поджидающего сильных молодых парней из деревни. Трусливые и [153]Беспринципные воры, которые впоследствии так без разбора и с убийственными последствиями употребляли хлорал, узнали о его одурманивающем воздействии от суетливых шанхайеров на набережной Сан-Франциско.

Меня заинтересовали винные свалки, где тусовались алкоголики или «винорубы». Длинные, темные, грязные комнаты с рядами шатких столов и длинной барной стойкой, за которой стояли бочки со смертельно опасным «соком для ног» или «красными чернилами», как его называли алкоголики. Иногда в задней части свалки располагалась небольшая закусочная, где алкоголики могли за пять центов купить большую тарелку чего-то похожего на рагу и кусок черствого хлеба. Рагу подавали из большого котла, который всегда кипел. Несколько раз в день носильщик, который также был поваром, официантом и алкоголиком, бросал в котелок коробку с овощами, выброшенными из домов, немытыми и неочищенными. Затем следовала коробка с костями, кусками сала, обрезками мяса, остатками мяса, покрытыми опилками с пола близлежащего рынка.

Посетители винных свалок представляли все слои общества. Учёные, цитирующие греческих и латинских поэтов, юристы, анализирующие Блэкстоуна, писатели с заляпанными рулонами рукописей, общавшиеся с бродягами, моряки, слишком старые для моря, и механики с заводов — все под воздействием алкоголя. Они сидели группами за столами, распивая вино, алкоголь в его самой дешёвой и смертоносной форме, из всевозможных сосудов: жестяных банок, оловянных кружек, пивных бокалов, пивных кружек и треснувших суповых тарелок — всего небьющегося, что босс мог купить у свалки. Они много говорили. Они редко смеялись и никогда не дрались — слишком пьяные для смеха или драки. Когда они больше не могли пить, [154]Если же они больше ничего не покупали, то, шатаясь или ползком, добирались до свободного места на полу в задней части комнаты, где ложились на спину в ряд, прижавшись головами к стене, каждый в шляпе, закрывающей свое ужасное, опухшее, багровое лицо. Швейцар-повар-виночник внимательно наблюдал за спящими. Когда он считал, что они достаточно «проспали», чтобы встать, он грубо пинал их, поднимая на ноги, и выгонял на улицу, чтобы они попрошайничали, занимали или воровали достаточно мелкого серебра для очередной схватки. Слишком часто они не реагировали на его пинки; он поднимал потрепанную шляпу, бросал один взгляд на багрово-синее лицо и звонил, вызывая фургон морга.

Эта жалкая компания, собравшаяся со всех уголков земли и из всех слоев общества, непреодолимо терзаемая таинственной и непреодолимой тягой к алкоголю, напилась до беспамятства на винных свалках и умерла на полу или под городскими тротуарами. Винных свалок больше нет; разве кто-нибудь может сожалеть об их исчезновении? И пьяницы тоже исчезли. На их месте появились ямайские рыжие наркоманы, любители консервированного и древесного алкоголя. Их трудно изучать и классифицировать; их жизни слишком коротки.

Самая грязная винная свалка в городе находилась на Клей-стрит, ниже Кирни, и я всегда заходил туда, когда бывал поблизости. Однажды вечером я едва успел войти, как пьяница у двери крикнул: «Вот и повозка!», и в ярости выбежал наружу. Некоторые из трезвых выбежали через задний выход и скрылись. Я направился к парадной двери, но входили полицейские. Я был первым, кого они задержали, и когда полицейский бросил меня в повозку посреди моего объяснения, он сказал: «О, расскажите судье о...» [155]«Я не суд. Я полицейский с зарплатой сто долларов в месяц, и так мне и надо, если я буду так себя вести, запихивая и вытаскивая всех вас, алкоголиков, в фургон и вытаскивая оттуда». Он выглядел обескураженным.

Я уже привык к тюремному заключению и не волновался, зная, что мне мало что смогут сделать. Но, передвигаясь в повозке, я вспомнил о краже, произошедшей неделей ранее. Мне стало не по себе, я подумал о своей комнате и был благодарен, что она «чистая», о сейфе и ключах, которые я сделал сам, и обо всех других нечестных сделках в моей короткой жизни вне закона. «Никакой опасности», — подумал я, когда повозка загрохотала по блокам, — «если я прикроюсь. Меня зовут Уильям Браун, мне девятнадцать лет. Я родился в Покателло, штат Айдахо. Мои родители умерли, когда мне было четырнадцать. С тех пор я зарабатывал на жизнь, продавая газеты, моя посуду и работая на фермах. Я приехал в этот город сегодня утром и собираюсь устроиться на работу. Я зашел туда из любопытства».

Я только что закончила писать эту короткую биографию, когда мы добрались до городской тюрьмы. Она находилась в подвале здания, которое стояло там, где сейчас находится Дворец правосудия, и это была самая отвратительная тюрьма, которую я когда-либо видела, хуже, чем первая, которую я видела дома. В коридоре городской тюрьмы было оживленное место! Офицеры спешили туда-сюда, адвокаты торговались за столами об освобождении заключенных, «посредники», зоркие и алчные, слонялись повсюду, дешевые поручители чеканили монеты, изображая несчастье, невежество и преступления, а на длинной скамье у стены сидела худая, морщинистая, плохо одетая пятидесятилетняя женщина, держащая за руку мальчика. Он сидел рядом с ней, молчаливый и упрямый. Она плакала.

[156]Десять человек из винного склада выстроились у стойки. Дежурный офицер сказал дежурному: «Мы обыщем хронических пьяниц, а новичков обвиним в пьянстве». Хронические пьяницы назвали свои имена и так далее, и их поспешно отвели в коридор. Мы с ещё одним парнем были единственными «новичками». Мы ответили на все вопросы, никого не разозлив и не получив побоев. Я возразил, что не был пьян. Дежурный сказал: «О, ничего страшного, можете идти утром в пять часов метлой». Меня обыскали, но ничего, кроме перочинного ножа, не нашли.

Нас поместили в большую камеру размером примерно двадцать на двадцать футов, прямо напротив стойки регистрации, где принимали и регистрировали заключенных. Передняя часть камеры была обшита вертикальными железными прутьями и пропускала много света из коридора. В камере стоял отвратительный запах из-за крана в одном углу, который, казалось, был напрямую соединен с канализацией. Сломанный водопроводный кран постоянно протекал, издавая шипящий звук. Там находилось около десяти человек: некоторые спали на влажном асфальтовом полу, другие — на скамейках вдоль стены; одни с ожиданием стояли у входа, ожидая освобождения, другие сидели на корточках в углах, безучастно глядя в пол.

Я сидел на скамейке и размышлял о том, стоит ли мне «выходить на улицу подметать» утром. Мог бы спросить своих сокамерников. Я искал другого «новенького», который пришел со мной со свалки вина; он спал на полу. Я решил не спрашивать, а подождать до утра и узнать самому. Даже в этом возрасте я наткнулся на одну истину: лучший способ получить неверную информацию — это задавать много вопросов. [157]Почти всю свою жизнь я провел в обществе несчастных людей, и хотя я никогда не считал себя несчастным, меня всегда принимали как одного из них. Все, что я о них знаю, я почерпнул, наблюдая и слушая, и это гораздо точнее, чем то, что я мог бы получить, задавая дерзкие и придирчивые вопросы. Ваш лучший друг даст вам угрюмый ответ, если вы спросите его, сколько времени через час после того, как у него украли часы. Спросите любого одноногого незнакомца, как он потерял конечность, и вы услышите что-то вроде: «Ну, видите ли, это произошло вот так — меня сбил паром».

Из всех многочисленных друзей, которых я обрёл с тех пор, как оставил свою воровскую жизнь, «Коротышка» — один из самых уважаемых и ценных. У него легион друзей, и они живут в каждом штате Союза; дело не в том, что Коротышка ездил туда и заводил с ними друзей, а в том, что они ездили сюда и заводили с ним друзей.

Газетный киоск Шорти расположен на оживленном углу в тени небоскреба, принадлежащего бывшему сенатору Фелану, одному из самых выдающихся людей Калифорнии. Там, под его покровительством и защитой, он стоит на своих «обрезанных ногах», называя их так, рано утром и поздно вечером, обслуживая тысячи людей газетами и периодическими изданиями. Он общается с врачами, юристами, бизнесменами и политиками. Он находит потерявшихся детей и собак и возвращает их владельцам. Продавщицы и незнакомцы спрашивают его, какое шоу лучше на этой неделе. Мужчины со всего города консультируются с ним о шансах лошади на завтрашних скачках. Он может взять в долг по своей расписке больше денег, чем многие бизнесмены в его квартале, и платит поминутно. Он не чужой человек в банках. [158]Противоположные углы. Его репутация человека правдивого и честного такова, что если бы он сказал мне, что вся вода исчезла из залива, я бы не пошёл туда посмотреть.

В юности он путешествовал в поисках приключений, но потерял ноги под поездом. Однако вместо того, чтобы отчаиваться и сдаваться перед лицом этого ужасного несчастья, он собрался с силами и, выбрав свободный уголок на улице, день за днем, год за годом строил бизнес, который сделал его независимым и уважаемым. Однажды я остановился у его ларька и, глядя на его массивную грудь, широкие плечи и красивую голову, представил его себе как великолепную фигуру человека, величественно возвышающегося над своими собратьями.

«Коротышка, — спросил я, — какого роста ты был до того, как потерял ноги?»

Он бросил на меня свирепый взгляд, затем, вспомнив, что мы друзья, его взгляд упал на его небритые культи, и он со смехом сказал: «Ах, я был на два фута выше».

Вот и всё, чего можно добиться, задавая вопросы, пробуждающие болезненные воспоминания.

С моего места на скамье я видел, как каждого заключенного приводили к столу. Около десяти часов в зале поднялся шум, и несколько полицейских вошли с китайцами, участвовавшими в рейде на игорный дом. Это было еще до того, как они отрезали свои косы, и вместо того, чтобы надеть наручники на заключенных, полицейские вошли, словно колесничие, ведя перед собой молчаливых, невозмутимых китайцев. В каждой руке у каждого полицейского были концы трех китайцев. Впереди процессии шел белый мужчина с тяжелым мешком золота в руке, который он положил на стол, и ждал, пока не запишут имена заключенных. Затем все они разошлись по коридору, скрывшись из моего поля зрения — китайцы вернулись к [159]Они отправились в Чайнатаун, чтобы поиграть в азартные игры, а мешок с золотом — в канцелярию по оформлению залогов и ордеров, чтобы гарантировать свою явку в суд.

Несколько раз за ночь приводили мужчин, долго допрашивали, тщательно обыскивали и уводили в другую часть тюрьмы — для рассмотрения уголовных дел. Около полуночи полицейский привёл двух молодых людей примерно моего возраста и поставил их перед столом.

«Поищите этих двух „гипотезиков“», — сказал полицейский дежурному. Он обыскал их очень тщательно и обнаружил небольшой пакетик в порванной подкладке пальто одного из них. Мальчик жалобно умолял отдать его. «Я умру, офицер, если вы заберете его у меня». Полицейский передал его ожидающему доверенному лицу. «Бросьте его». Его поместили к нам. У другого „гипотезика“ ничего не нашли, и его тоже «бросили».

Они тут же начали обмениваться информацией и оценивать ситуацию, нервно расхаживая взад и вперед по центру камеры. На них были лохмотья и немытая одежда, ботинки были порваны и без шнурков, верх ботинок развевался, обнажая голые лодыжки. Казалось, они совершенно не осознавали своего плачевного состояния и ходили и разговаривали так же быстро, как два брокера на Монтгомери-стрит, обсуждающие рынки.

«Он сорвал мое растение, Джорджи, — сказал первый, — но ты же спас свое, правда, Джорджи? Ой, Джорджи, ты же лиса». Его голос был как у меда.

«Не обращай на это внимания, — ответил другой, — тебе не нужно меня называть "Джорджи". Ты и так держишься за то "гоу", что у меня есть. Давай разберемся, пока они не пришли и не отобрали это у нас. Посмотрим, сможешь ли ты выиграть несколько матчей».

Игрок, искавший партнера, резко огляделся по сторонам. [160]Когда его взгляд упал на меня, я достал спички. «Есть сигареты?» Я протянул ему пачку. Он взял две, одну отдал своему сообщнику, Джорджи, и вернул пачку. Казалось, он оторвался от камеры. Он взял у меня спички и сигареты, не говоря ни слова, словно потянулся к каминной полке и взял их оттуда. Джорджи порылся в кармане брюк и достал табачный мешочек, висевший на пуговице. В мешочке находилось его «подставное лицо» — пипетка с припаянной к ней сургучом иглой для инъекций, а также небольшой пакетик морфина в маленькой жестяной коробочке.

Они отошли в дальний угол камеры и приготовили себе укол. Примерно ложку воды и немного их скудного запаса «морфина» положили в жестяную коробку, а под ней жгли спички, пока вода не закипела, полностью растворив морфин. Затем раствор набрали в пипетку, и Джорджи вколол свою порцию себе в руку. Другой мальчик сделал то же самое со своей порцией. Их одежду аккуратно убрали в табачный мешочек и снова повесили на пуговицу внутри брюк Джорджи. Никто не обратил на них внимания. Они сделали укол так же спокойно, как если бы находились в своей комнате или под тротуаром. Через несколько минут они, казалось, немного заинтересовались окружающей обстановкой. Тот, кому я дал сигареты, подошел ко мне, быстро потирая руки и улыбаясь.

«Дай нам ещё пару сигарет, парень».

«Я бы с удовольствием купил несколько, — сказал я, — если бы мог».

«Есть деньги?»

«Да, пару долларов».

[161]«Я всё исправлю», — сказал он с большим пренебрежением. Он подошёл к решётке и крикнул: «Эй, Финнерти!»

Через минуту появился главный верный слуга, худой, угрюмый, с крысиными глазами, низкорослый тип.

«Сигареты, спички? Конечно. Что-нибудь еще?»

Я изготовил доллар.

«Что плохого в банке кофе и нескольких улитках?» — спросил гипогликем.

«Возьми всё, что сможешь», — сказал я, отдавая ему доллар.

Финнерти исчез, а затем, на удивление быстро, вернулся с сигаретами, литровой банкой консервов, наполовину полной превосходного кофе, и пакетом улиток. Двое молодых людей взяли на себя заботу о кофе и улитках, расстелили газету на полу и очень любезно предложили мне угоститься.

Во время обеда разговор дипломатично перешёл к наркотикам и их дефициту, угрожавшему моим двум друзьям, страдающим от гипогликемии, и к тем страданиям, которые им предстояло пережить, когда наркотики закончатся и их настигнет «пристрастие», а также к необходимости укола по утрам, чтобы подготовиться к встрече с судьёй. Они так отчаялись из-за своего положения, что после еды решили «проглотить» оставшуюся небольшую порцию наркотика. После этой процедуры их настроение улучшилось, и всё стало выглядеть лучше.

«Только подумай, Джорджи, — сказал болтливый, глядя на меня, — что бы нам дала монетка в четыре битка. Какое спасение! Мы оба получим по шесть битков утром, если пойдем перед судьей с стуком в зубах, так что не сможем выступить. Если бы у меня был [162]Неплохой шанс для утра, я мог бы его отговорить.

«А у этого крыса, Финнерти, верного пса, — говорил мне тот, — полно всего этого на продажу, но он бы нас и не тронул, даже если бы мы столкнулись с ужасами».

«Вы можете купить это у Финнерти?» — с интересом спросил я его.

«А ты сможешь? Да этот парень Финнерти, если у тебя будут деньги, подсунет тебе револьвер и карту, а потом донесет на тебя дежурному сержанту, этому стукачу», — закончил он.

В то время морфин и опиум стоили почти так же дешево, как табак. Пятидесяти центов хватало на день. Я поспешно достал полдоллара и дал ему. В ответ на его зов появился Финнерти, взял полдоллара и вытащил из кармана рубашки пачку аккуратно сложенных пакетиков морфина. На виду у дежурного сержанта он отсчитал необходимое количество пакетиков и вложил их в руку покупателя, протянутую сквозь решетку. Их тут же разделили.

Джорджи сказал своему напарнику: «Думаю, нам лучше приготовить ещё одну рюмку, чтобы проверить, всё ли в порядке. Этот Финнерти продаст тебе хлорную известь, если у него вдруг закончится „морф“». Это показалось вполне разумной причиной для того, чтобы выпить ещё одну рюмку, и они это сделали.

При наличии достаточного количества хмеля ни один наркоман никогда не останется без веской причины принять его дозу. Если ему плохо, он принимает дозу, чтобы почувствовать себя лучше. Если ему хорошо, он принимает дозу, чтобы почувствовать себя лучше, и если ему не очень плохо и не очень плохо. [163]Хорошо, что он получает толчок, «просто чтобы прийти в себя».

Примерно в два часа ночи к стойке регистрации привели молодого человека лет двадцати. Пока его обыскивали, двое наркоманов не сводили с него глаз. «У него ни гроша», — сказал Джорджи своему напарнику, когда обыск закончился. Сотрудник стойки регистрации дал молодому человеку сигареты, и его заперли с нами. Он был опрятный, хорошо одетый и выглядел очень мудрым. Он обнюхал наркоманов, бросил на меня мимолетный взгляд, поправил галстук и начистил ботинки, потерев каждую ногу о заднюю часть противоположной штанины. Он приложил сигарету к нижней губе и пощупал спички, но не нашел ни одной.

«Эй, ты», — щёлкнув пальцами в сторону Джорджи, — «дай мне спичку». Джорджи дал ему несколько. «Я уйду отсюда через час», — сказал новичок, вдыхая дым. «Я пришлю тебе всё, что ты захочешь. Я быстро налаживаю связи. Могу достать десятидолларовую сигарету, прежде чем уйду с этого квартала — лохи рождаются каждую минуту, понимаешь?»

«Да, я знаю, — ответила Джорджи. — Мне жаль этих бедолаг. Они все спят в отеле «Палас», а ты тут, в тюрьме, попрошайничаешь. Конечно, каждую минуту рождается новый, но каждую минуту в тюрьму попадают два гангстера, которые еще и попрошайничают».

Этот умник больше ничего не сказал, а стоял у двери, ожидая, когда сможет выйти. Он стоял там, когда я уходил утром.

Джорджи повернулся к своему спутнику. «Последний выстрел не попал мне в цель; нам лучше приготовить еще один и начать приводить себя в порядок перед судом».

[164]Купив для них все необходимое, я позволил себе посидеть рядом, пока они делали укол, и они, казалось, меня не замечали. Их костлявые руки были серыми, как окаменевшее дерево. Кожа была покрыта ямками, пятнами и шрамами от многократных, ежечасных уколов иглой. Рукава их рубашек были покрыты засохшей кровью от многочисленных проколов. И все же они, казалось, ничего не замечали.

«Не хотите немного выпить, молодой человек?» — любезно спросил Джорджи.

Я отказался. «Что со мной будет, если я это сделаю?» — спросил я.

«Ничего особенного; ты просто ложишься на скамейку и спишь как младенец до самого утра, вот и все».

«Да! А что будет с остатками моего серебра, пока я буду спать как младенец?»

Партнер Джорджи вмешался мгновенно: «Вот что бы произошло. Мы с Джорджи остались бы здесь, рядом с тобой, и проследили бы, чтобы тебя никто за это не обыскал».

Я так громко рассмеялся, что дежурный, подумав, что кто-то сошёл с ума, сонно встал и заглянул через стол в камеру. Остальные бродяги беспокойно ворочались во сне. Мой смех был единственным, кто смеялся там в ту ночь. Тогда я мог смеяться; я ничего не знал о хмеле.

Мои спутники, похоже, не обиделись и не обиделись на мой намёк на то, что они замышляют завладеть моей последней мелочью. Они принялись обсуждать своё дело и готовить выступление перед судьёй утром. Джорджи был за признание вины, а его приятель хотел «отговорить судью». Они не смогли прийти к согласию. [165]и посмотрели на меня. Я осмелился спросить, что они сделали.

«У нас два серьёзных обвинения, — сказал Джорджи. — Во-первых, человека с иглой нельзя находить в квартале от полицейского участка, а нас задерживают прямо у здания. Во-вторых, человеку с иглой нельзя покидать Чайнатаун. Конечно, копы знают, что мы тайком выбираемся. Это не так уж и плохо. Мы торгуем хворостом для китайцев, и нам нужно выехать из Чайнатауна, чтобы его достать. Прошлой ночью мы сбежали по Джексон-стрит к домам комиссаров и набрали пару хороших связок дров. Они довольно тяжёлые, а у нас мало пайков, и мы чувствуем себя не очень сильными, поэтому решаем бежать по Вашингтон-стрит, кратчайшему пути в Чайнатаун. Мы оказываемся прямо у городской тюрьмы, когда выходит большой, плосконогий, упряжный бык и рычит на нас — и вот мы здесь».

Их дело выглядело настолько сложным, что я не мог придумать никакого решения. «На твоем месте я бы ни в чем не признал себя виновным», — посоветовал я ему.

«Я тоже», — сказал его напарник. «Если мне дадут шесть месяцев, им придётся повесить их на мне. Я не собираюсь протягивать руку и хватать их».

Они снова вступили в спор, и их слова стали настолько личными и угрожающими, что я опасался, что они могут причинить друг другу серьёзную боль. Я рискнул выступить в роли миротворца и предложил им сделать ещё одну попытку и мирно и спокойно всё обсудить. Они тут же прекратили препираться, и через минуту уже стояли на коленях в углу камеры, склонив головы друг к другу, дружелюбно готовясь к следующей попытке. Где-то в коридоре я услышал [166]Раздался грохот, и монотонный голос протянул: «Готовьтесь к метле. Готовьтесь к метле».

Я собирался выйти. Я подошел к своим друзьям в углу с оставшейся у меня пятидесятицентовой монетой. «Вот, — сказал я, — возьми». Один из них, все еще стоя на коленях в ожидании своей дозы, протянул руку; его пальцы сжали полдоллара. Он не поднял глаз и не заговорил со мной — его взгляд был прикован к маленькой жестяной банке, где морфин растворялся в кипящей воде.

Дверь открылась, и меня позвали по имени.

Я стоял у двери, пока верный заключенный не открыл ее и не выпустил меня. Моего сообщника с винной свалки тоже вывели, и мы присоединились к четырем или пяти другим в коридоре. Верный пришел с охапкой метел и дал каждому из нас по одной. Крепкий молодой человек, полусонный, потянулся за одной из новых метел. «Нет, не надо, — сказал верный, — в прошлый раз, когда ты был здесь, я дал тебе хорошую новую метлу, а ты сбил ее до Чинктауна и продал за десять центов. Старая метла тебе».

Нас разделили на пары, чтобы мы тщательно подметали тротуары вокруг квартала, на котором стояла тюрьма. Мое место было от тюремной двери до улицы Монтгомери. Пожилой мужчина работал на тротуаре через дорогу от меня. Двое или трое помощников-надзирателей следили за тем, чтобы мы подметали и не убегали с метлами. Когда моя задача была выполнена, я помог старику закончить свою, и он отнес мою метлу обратно в тюрьму. Надзиратель отпустил меня, махнув рукой, и я отправился вверх по улице Монтгомери в поисках ресторана, где я мог бы выпить кофе на десять центов, которые я отложил у алчных и хитрых заключенных. Я решил... [167]В будущем держитесь подальше от винных свалок и от рук полицейских, которые задерживали всякую ерунду, когда её становилось слишком много и она становилась надоедливой.

Через несколько дней Санк вернулся, вполне довольный своей поездкой в ​​«Солт Чанк Мэри». Деньги были разделены и положены в наш ящик отдельными пакетами. Теперь у каждого из нас было больше 1000 долларов, но он и думать не собирался отдыхать или брать отпуск. Он сразу же хотел узнать, что я делал в его отсутствие. Я сообщил обо всем, включая ночь в тюрьме. Он спросил меня, что я сказал полиции в участке. Я ответил: «Неплохо, — сказал он, — но будь осторожен».

Я отдал ему изготовленные мной ключи от гостиничного номера, он похвалил меня за работу и отложил их для дальнейшего использования.

ГЛАВА XIII
Имея много свободного времени и денег, я посетил Сан-Хосе, города на полуострове и по другую сторону залива — всегда с прицелом на бизнес. Витрины ювелирных магазинов завораживают вора. Он обязательно останавливается и осматривает сверкающую добычу. Даже в эти дни моего возрождения я иногда по привычке останавливаюсь у витрины ювелирного магазина. Обычно там тоже кто-то смотрит!

Однажды вечером, как раз перед закрытием, я остановился перед витриной ювелирного магазина в Окленде. Продавцы как раз убирали товар перед сном. В центре витрины стоял тонкий, отполированный деревянный постамент, на котором в бархатной чаше покоился огромный рубин. [168]Рубин размером с ноготь большого пальца, вставленный в кольцо. На плакате было написано, что этот рубин цвета голубиной крови, оцененный в три тысячи долларов, будет вручен какой-то организацией, название которой я не помню, победителю проводимого ими конкурса.

Витрину убрали, витрину убрали на ночь, но рубин оставили на постаменте, когда магазин закрылся. Я переправился на следующей лодке и нашел Санка. Мы вернулись в Окленд и добрались до магазина около одиннадцати часов.

«Я ничего не знаю о рубинах, парень, но если его оставить там на всю ночь, то это подделка».

В этот момент подошли двое мужчин, вошли в магазин, заперли за собой дверь, подошли к окну и взяли камень. Затем они скрылись в задней части магазина.

«Должно быть, это правда, парень. Они кладут это в „коробку“».

Когда мы уходили, Санк сказал: «На окне установлена ​​сигнализация. Видно, что по краям обмотана лента. Если бы я смог придумать, как просверлить отверстие в дюйм в стекле, не разбив его до самой ленты, сигнализация бы не сработала, и я смог бы вытащить камень жесткой проволокой. Завтра вечером я попробую то, что давно задумал».

На следующий день он купил в магазине подержанных товаров небольшой слесарный молоток весом около фунта. Одна его грань была толстой, тяжелой и плоской, другая — закругленной, размером примерно с детский шарик. Он купил кнут из прочного, упругого дерева и сделал рукоятку длиной около восемнадцати дюймов, которую вставил в молоток.

Несколько ночей мы ходили по окрестностям, осматривая новые здания. [169]и на пустынных улицах, где стояли витрины из листового стекла, вес которых соответствовал весу витрины в Окленде. Санк использовал свой молоток как кнут, резко ударяя его носообразной поверхностью по окнам, пока не стал настолько искусен, что мог проделать отверстие так же чисто, как если бы оно было сделано пулей, и при этом не расколов стекло более чем на шесть дюймов.

«Они назовут это вандализмом, — сказал он, уничтожив, наверное, стекла на пятьсот долларов, — но на самом деле это научный эксперимент, и он удался». Удар молотка очень напоминал треск растопки под ногой. Наконец мы были готовы, и Санк, как обычно, дал мне последние указания.

«Окленд — суровый город, парень. Ты не сможешь исправить своё дело, и тебя накажут до предела, если тебя признают виновным. Я возьму с собой пистолет. Тебе не нужно. Ты мало что сможешь сделать. Когда бык выскочит из квартала, и пешеходы окажутся в паре домов от меня, я сделаю всё, что в моих силах. Ты стоишь рядом, и если кто-то догадается, что я его разоблачу, ты кричишь ему: «Осторожно, у него пистолет! Позовите полицейского!»

В девять часов мы проехали мимо окна. Толпа восхищалась кольцом. В десять пешеходы поредели, и полчаса спустя у Санка появился шанс.

Магазин находился посреди квартала. Патрульный стоял на углу и удалялся. Всё было идеально. Проезжающий мимо электромобиль заглушил звук разбивающегося стекла. Санк осторожно, с хриплым звуком, вытащил носик молотка из отверстия. Молоток ушёл в карман пальто, и из-под пальто вытащился провод. Верхняя часть подставки, на которой покоился рубин, была выше. [170]чем дыра в окне, и когда Санк поднял кольцо на проволоке, оно медленно соскользнуло вниз и выскользнуло ему в руку. Он бросил проволоку на улицу и ушел. Я последовал за ним и догнал его на углу. Через несколько кварталов он бросил молоток на стоянку. Мы сидели раздельно в поезде до парома и на лодке, переправляясь в город.

В моей комнате Санк вынул рубин из оправы, которую я тут же вытащил и бросил в ближайшую канализационную трубу. Когда я вернулся, он любовался камнем. «Вот камень, парень, который, как говорит Шекспир, „поцелует еврей, а неверный возненавидит“».

На следующий вечер, когда мы встретились за ужином, лицо ханжеского мальчишки приобрело серьезное выражение. «Малыш, — сказал он, — чем больше я думаю об этом чудесном рубине цвета голубиной крови, тем меньше я о нем думаю, если ты понимаешь, что я имею в виду. Возможно, мы слишком доверяли честности фирмы, которая так небрежно его выставила. Сегодня я был в парке и внимательно осмотрел его на солнце, и меня охватило холодное, липкое подозрение, что нас обманули — короче говоря, боюсь, это откровенная подделка».

«И самое ужасное, что ни один человек из пяти тысяч не знает, что такое настоящий рубин. В Сан-Франциско, наверное, есть три человека, которые могли бы это определить, но все они — честные бизнесмены, и мы не можем передать его ни одному из них. Ближайший к нам — закупщик крупного мормонского магазина, Zion's Co-operative Mercantile Institution, в Солт-Лейк-Сити. Я сбегаю туда и попрошу кого-нибудь оценить его. Если он окажется подлинным, я смогу получить за него тысячу долларов. Меня уже не будет». [171]Две недели, и вот что я хочу, чтобы ты сделал, пока меня не будет.

«Наденьте свою лучшую одежду, будьте чистыми и опрятными и проводите вечера возле «Алмазного дворца» на Монтгомери-стрит. Пройдитесь по всему кварталу с обеих сторон улицы. Загляните в каждый коридор, подвал, пустой магазин и салун. Постарайтесь найти какое-нибудь место, через которое мы сможем выйти в переулок или на другую улицу. Главное — это место для побега, и если вы найдете такое место в квартале, мы рискнем отправиться в «Алмазный дворец» как-нибудь вечером, может быть, в канун Рождества».

На следующее утро он уехал, предварительно строго-настрого запретив мне ходить по винным свалкам и заняться делами. Я добросовестно выполнял свою работу и вскоре нашел полдюжины мест, где меня обслуживали. Теперь мое время принадлежало мне, и я снова начал исследовать закоулки города.

Ночевка в городской тюрьме, проведенная с наркоманами, пробудила во мне любопытство к Чайнатауну. Я провел много ночей, бродя по переулкам и наблюдая за этими загадочными людьми, играющими в азартные игры, курящими опиум и торгующими своими рабынями. Ходили слухи о странных, таинственных подземных ходах под улицами и зданиями, но я их никогда не видел и с тех пор сомневаюсь, существовали ли они вообще.

Самыми излюбленными местами в китайском квартале для нищих и мелких попрошайков были «печи», построенные за китайскими постоялыми дворами, где жильцы готовили еду в соответствии с планом застройки. Вокруг печей были теплые места, где можно было переночевать, и всегда можно было поесть, если попросить — ни один китаец не откажет голодному.

[172]По моему опыту общения с китайцами, я убедился, что они милосердны, бережливы, экономны, моральны и честны.

Говоря о кухонных печах, я могу сказать, что именно там зародилось слово «yegg» (яйцо). Оно ещё не зафиксировано в словаре, но занимает своё место в нашем языке, и пора раз и навсегда определить его происхождение. Это искаженное слово «yekk» (е́кк), слово из одного из многочисленных диалектов, на которых говорят в китайском квартале, и оно означает «нищий». Когда нищий подходил к китайцу, чтобы попросить еды, его приветствовали восклицанием: «yekk man, yekk man».

В преступном мире быстро подхватывают странные слова, и бродяги и наркоманы в китайском квартале называли себя «йегменами» задолго до того, как этот термин распространился по улицам и получил распространение среди нищих, направляющихся на восток. Очень скоро к нему прикрепился глагол, и «йег» стало означать «просить милостыню».

Покойный Уильям А. Пинкертон был ответственен за изменение значения этого слова. Его работа в основном заключалась в задавании вопросов, и, естественно, он получал много неверной информации. В руки Пинкертона попал взломщик с чувством юмора, и когда его спросили, кто взламывает деревенские «кувшины», он шепнул детективу, что это «йеггс». Расследование убедило Пинкертона в том, что по стране бродит много людей, которые называют себя «йеггс». Это слово вошло в серию журнальных статей, которые Пинкертон писал в то время, и закрепилось за людьми, которые называли себя «яйггсами». С тех пор его значение расширилось, и теперь термин «йегг» включает всех преступников, чья работа «тяжелая».

Санк вернулся в крайне враждебном настроении. «Нас обманули, парень. Это была французская имитация». [173]Он был на рынке десять лет. Я продал его Тому Деннисону, владельцу игорного заведения «Уосатч» в «Озере», за сто пятьдесят долларов, как раз хватило на оплату расходов. Если вы обнаружите еще несколько подобных афер, вы разорите нас».

Я сообщил о своих находках на Монтгомери-стрит, и Санк, внимательно изучив их, признал два из возможных путей побега.

«Малыш, — сказал он, — я как-то читал в газетах, что некий Чарли Райс из Нью-Йорка надел дешёвое чёрное пальто из альпаки, положил кепку в карман и, заткнув ухо карандашом, вошёл в банк и, пройдя за прилавок, где работали двадцать клерков, незаметно взял двадцать пять тысяч долларов банкнотами и вышел».

«Это натолкнуло меня на мысль, что я могу зайти в этот ювелирный магазин как-нибудь вечером перед Рождеством, когда там будет работать дополнительный персонал, и пройти за прилавок, если я буду одет как продавец. Если я могу пройти за прилавок, то вы, конечно же, сможете пройти перед ним. Я выложу поднос с камнями для вашего осмотра, и вы выйдете с ним. Сейчас мы внимательно его рассмотрим».

«Я войду в это место около семи часов вечера, одетый в черный костюм, белую рубашку, высокий воротник и черный галстук. Вы войдете прямо за мной. Вы будете нести безобидный на вид сверток, похожий на коробку с аккуратно завернутыми и перевязанными носовыми платками. У него не будет дна. Я пройду в заднюю часть магазина, где стоят два или три дивана для посетителей. Вы будете прогуливаться неподалеку. Я оставлю свою шляпу-котелок и пальто на диване и попытаюсь, заметьте, попытаюсь пробраться за главный прилавок. [174]Я рассчитываю на то, что это место будет полно посетителей и клиентов, что там будет много незнакомых продавцов, и что ни один продавец не будет знать всех остальных.

«Вы будете внимательно следить за моими движениями. Когда я встану за прилавок, я достану лучший поднос, какой только смогу найти, и поставлю его на витрину перед вами. Вы положите свой бездонный пакет на поднос, поднимете его, возьмете под мышку и выйдете. У нас есть две недели на подготовку. Мы поедем туда по отдельности и будем осматривать это место в течение недели. Когда вы войдете, вы мысленно прорепетируете все это и не будете думать ни о чем другом следующие десять дней».

Мы думали и говорили только об Алмазном дворце целыми днями. «Малыш, — сказал Санк, — я слышал, как „Мятежный Джордж“, изобретатель аферы с золотыми слитками, говорил: „Чтобы продать латунный слиток, сначала нужно обмануть себя, убедив, что ваш слиток — чистое золото, а дальше всё просто. Самый успешный мошенник — тот, кто обманывает себя, прежде чем нападать на простака“».

«Я собираюсь загипнотизировать себя, убедив, что с момента снятия шляпы до момента её надевания я — продавец в этом магазине. С момента входа и до того, как вы возьмёте в руки камни, вы — посетитель; а потом, вуаля, вы — тот, кто вы есть. Если мы сможем достать один из больших подносов с камнями, мы сможем заработать на них достаточно денег, чтобы поехать в Солт-Лейк-Сити или Денвер и открыть небольшой игорный дом, где, хотя мы и не сможем быть полностью респектабельными, мы хотя бы будем в безопасности. Я нахожусь на том этапе, когда хочу всё бросить. Мне не хочется работать разнорабочим за два доллара в день или продавцом за пятнадцать в неделю. Заметьте, я не говорю о них плохо — на самом деле, у них больше настоящей смелости». [175]Чем мы зарабатываем, работая за такую ​​зарплату. Но такая жизнь порождает дорогостоящие привычки к расточительному, безответственному расходованию денег, от которых трудно избавиться, и даже если бы я мог смириться со своими возражениями против эксплуатации, мне все равно было бы невозможно выжить на эту зарплату.

«Я не врывался в эту жизнь, которую веду сейчас, как в постель, и выбраться из неё одним прыжком не получится. Я постепенно в неё вливался, и если я выберусь из неё, мне придётся выходить медленно, поэтапно. Игорный притон станет первым шагом. А потом, возможно, что-то получше. Всё это можно будет обсудить позже; мы не должны позволять своим мыслям отвлекаться от Алмазного дворца».

Философия Санка выдержала наше невезение с почти рубиновым камнем. «Малыш, — сказал он позже, — сейчас время мира на земле и доброй воли к людям. Кто дает бедным, тот дает взаймы Господу, но когда я даю что-либо бедным, у меня будет более веская причина. Однако мы не дающие, мы берущие, и наше взятие должно быть рациональным. Мы изменим этот принцип «давать и давать взаймы». Мы ограбим богатых и потревожим дьявола; тем самым, возможно, обретя благосклонность Господа. И это приводит нас к парадным дверям Алмазного дворца. Это одно из самых известных мест города, и посетителям здесь всегда рады. Мы его посетим».

И мы это сделали. Отдельно мы несколько раз вечером заходили внутрь, чтобы ознакомиться с внутренним убранством и найти подносы с камнями. Ночью в моей комнате Санк рисовал схемы интерьера и витрин. Мы репетировали все детально ночь за ночью. Он сделал аккуратный макет посылки и учил меня, как положить ее на имитацию подноса с бриллиантами; показал, как надежно закрепить ее под мышкой, но при этом [176]бездумно и выйти из магазина с полным равнодушием.

Он купил черный костюм, белую рубашку и черный галстук, надел их и отрепетировал свою роль. Мы привели в порядок свои комнаты, убрав все, что могло показаться подозрительным, чтобы обезопасить себя от возможной «ловушки». Ключи от отеля, которые я сделал, были аккуратно спрятаны на случай дождя — или ночи. Деньги были извлечены из сейфа, обменяны на банкноты и спрятаны в одежде.

Я спросил его про оружие. «Никакого оружия тебе, парень. Ты можешь занервничать. Оставь своё где-нибудь. Я свой возьму с собой».

До Рождества оставалось десять дней. Каждый вечер мы одевались по случаю, шли в парикмахерскую, начищали и прихорашивались, а затем прогуливались по кварталу, готовясь зайти в магазин, когда сочтем это уместным. Каждый день мы проверяли, открыты ли еще те места отдыха, которые я нашел.

«Я мог бы сделать это сейчас, — сказал Санк, когда мы стояли через дорогу третьим вечером, — но я подожду; с каждым днем ​​становится лучше».

Его последние указания были такими: «Теперь не нервничай. Если доберешься до „хлама“, тихонько выйди и уйди. Если меня „опрокинут“ до того, как я достану поднос, ты исчезнешь. Я сделаю все, что в моих силах, в одиночку. Если после того, как ты достанешь поднос, произойдет „опрокидывание“ и тебя начнут преследовать, держись за него и займи одно из выбранных тобой мест, а когда окажешься на другой улице, не беги; быстро иди прямо в комнату. Если меня не будет там через пять минут после тебя, я окажусь в тюрьме. Мне не хочется об этом думать, но кувшин может слишком часто падать в пропасть, и это…» [177]Лучше заранее знать, что вы будете делать, когда он разобьется. Если я не явлюсь, уберите камни в безопасное место и подождите, пока я вам сообщу. Не пытайтесь связаться со мной.

На следующий вечер, когда я стоял и рассматривал витрину, мимо прошел Санк, резко взглянул внутрь и щелкнул пальцами, что, как мне показалось, означало, что он собирается войти в «офис». Я вошел примерно в трех шагах позади него. Все, что я увидел, — это хорошо выглядящий пожилой мужчина в полицейской форме, идущий по центру магазина, активный, внимательный. Когда я проходил мимо него, мое сердце так сильно колотилось от напряжения, что я боялся, что он это услышит.

Санк направился прямо в заднюю часть большого зала и сел на диван. Я прогуливался, рассматривая, но не видя, чудесную выставку ёлочных украшений. Место было довольно заполнено покупателями и туристами, приезжающими на Рождество. Женщины в красивых платьях и мужчины представительной внешности стояли у прилавков, рассматривая редкие камни и дорогие украшения. Посетители слонялись без дела, а продавцы быстро передвигались. Покупатели прибывали, место наполнялось людьми, которые смеялись и болтали.

В глазах Санка, когда он сидел на своем месте, мелькнула легкая гримаса, и я понял, что что-то не так. Присмотревшись, я увидел напротив него, всего в нескольких шагах, портье, беседующего с группой женщин. Санк застрял в этом положении и не мог превратиться в клерка под взглядом этого человека. Наконец он отошел. Санк снял шляпу, положил ее на диван, встал и быстро шагнул вперед, теперь уже в качестве клерка, а я следовал за ним со своим муляжом посылки.

[178]Неизбежная задержка Санка с превращением в клерка оказалась роковой для нашего плана. Одного взгляда на витрины с самыми ценными камнями было достаточно, чтобы понять, что все они выставлены на всеобщее обозрение и находятся на рассмотрении у посетителей, пришедших после нас. Время было драгоценно, оно стоило больше денег. Он не смел колебаться. Быстро повернувшись, он пересек зал, прошел за длинный ряд витрин, миновал двух занятых клерков и остановился у витрины с несколькими подносами мелких камней.

«А вот кое-что, сэр», — сказал он мне, протянув руку и достав поднос с дюжиной колец, лучших из тех, что были на виду. Моя посылка стояла на витрине, и он не стал ждать моего ответа; он положил её на поднос и отвернулся в сторону задней части магазина. Дрожа от напряжения, я сумел поднять её и аккуратно положить под мышку, прижимая к боку.

На тротуаре мне хотелось бежать, ожидая услышать шум и крики из магазина. Завернув за первый угол, я оглянулся. Санк был не более чем в шести метрах позади меня. Я притормозил, и мы побежали прямо в комнату.

«Очередная куча невезения, парень, — сказал он, снимая свой черный костюм. — Этот город меня околдовал. Сегодня вечером я уезжаю, и тебе лучше пойти со мной. Заверни этот костюм и выбрось его вместе с рубашкой и галстуком. Я вытащу эти „камни“. Нам повезет, если Мэри заплатит нам за них две тысячи долларов».

Через час он вынул их из настроек, которые я, как и прежде, выбросила. Он пошел в свою комнату за своими немногочисленными вещами. Я бросила свои в сумку, и мы встретились. [179]на пароме, где мы сели на лодку до Окленда, оставив после себя только ключи от отеля, которые я с таким трудом и старанием изготовил.

О краже в газетах не сообщалось. Насколько мне известно, запись об этом может храниться в полицейских архивах. «Я не могу объяснить их молчание, — сказал Санк. — Одно можно сказать наверняка, и это худшая часть нашего дела. Какая-нибудь невиновная сторона обязательно окажется виноватой. Они никогда не сочтут это каким-то мошенничеством со стороны».

На следующий день мы сели на поезд, идущий на восток, и вскоре оказались в городке Покателло, оплоте Солт Чанк Мэри. На наш стук в дверь ответила молодая и симпатичная шведка, голубоглазая и светловолосая. В ответ на наш зов Мэри она рассмеялась, и ее большие, невинные голубые глаза заблестели. «Да, танк, вам не везет. Мисс Мэри, она проклята на большом ямбори».

Мы поехали в центр города и сняли комнату. В Покателло, как и в любом другом западном городе в те времена, было принято устраивать большие скачки один или два раза в год. Скачкам обычно предшествовала череда удачи или неудачи. Если виновник торжества раздобывал кучу лёгких денег, он или она устраивали «праздничную вечеринку», чтобы отпраздновать удачу. Если же удача отступала, способом изменить ситуацию было пойти и напиться. Длительность этих празднований определялась размером банковского счёта компании или крепостью её духа.

Банковский счет Солт Чэнк Мэри был безупречен, а ее здоровье не имело предела. Поэтому неудивительно, что периоды ее отдыха были несколько продолжительными. Будучи очень позитивно настроенной и склонной к действию личностью, она всегда была готова действовать. [180]Вместо слов, в эти времена ее действия сильно отличались от обычных. Когда она «уходила в разгул», городской шериф отправлялся на рыбалку или охоту, а ее более робкие деловые конкуренты закрывали свои заведения и оставались в состоянии осады, подобно лавочникам в китайском квартале, когда объявлялась война между бандами. У нее был обычай сначала посещать заведения своих друзей, где дружба возобновлялась и укреплялась благодаря обильным тратам и выпивке, и где обязательства признавались и исполнялись незамедлительно. Она наливала спиртное бродягам, нищим, оборванцам и бродягам, которые слонялись по салунам, пока они не напивались до беспамятства и не могли следовать за ее триумфальным шествием по городу. Она никогда не останавливалась ни из-за нехватки денег, ни из-за неспособности «нести свою выпивку». Ее пиршество заканчивалось, когда она «достигала» последнего заведения в городе, и это всегда было заведение того, на кого она затаила обиду.

Нам с Санком посчастливилось стать свидетелями завершения одного из самых запоминающихся её празднований. Оставив свою повозку у обочины, она вошла в салун своей жертвы и приказала всем пить. Когда напитки были выпиты и за них заплатили, она положила обе руки на внутренний край барной стойки и опрокинула её на пол. Из обломков она собрала охапку бутылок. Одну из них метко швырнула в зеркало, а остальные — во всех, кто попадался ей на глаза. Хозяин, бармен и завсегдатаи салуна исчезли через задний выход, а Мэри вышла через главный. На тротуаре она сбросила шляпу, разорвала оставшиеся деньги и забралась в свою повозку. Внутри она выбила все осколки стекла, легла на заднее сиденье и, высунув ноги, [181]Через разбитое окно его отвезли домой, где он торжественно провожал всех в последний путь, в то время как город замер в молчании.

Мы дали ей пару дней на восстановление, прежде чем позвонить. Когда мы появились, она, как обычно, встретила нас приглашением поесть из бездонного горшочка с фасолью. Санк бросил ей небольшой сверток с камнями, которые она внимательно осмотрела опытным глазом и с помощью мощного бинокля. Тогда белые бриллианты продавались оптом по шестьдесят долларов за карат, и когда она предложила нам тысячу восемьсот долларов, мы согласились.

Мы перебрались в Денвер, где Санк получил разрешение на игру в кости в «Курятнике», небольшом игорном заведении. У нас было три тысячи долларов на двоих. Две тысячи мы добавили в банкролл и смело начали игру. «Мыльный Смит», игрок и организатор бунко, известный своими рискованными ставками и крупными выигрышами и проигрышами, выиграл наши две тысячи в трех последовательных играх. Санк хотел продолжить с остатком наших денег, но я отказался и упрямо держался за свои последние пятьсот. Нам пришлось остановиться.

Санк был упрямым неудачником и целую неделю преследовал «Соупи» по городу, пытаясь «продвинуть» его. Он так и не смог скрыться от ярких огней, и Санк отказался от идеи ограбить его.

Мы нашли место, где проходила крупная покерная игра, и решили «собрать» игроков. Самые заядлые игроки города собирались там каждый вечер, и на кону стояли тысячи долларов. После многих ночей тщательных проверок мы были готовы сыграть против них.

Грабеж не имеет тех сложностей, что и кража со взломом. Всё просто, как раз, два, три. Понимаешь ты или нет.

[182]Санк с пистолетом в руке тихо открыл дверь. Я стоял за ним. Игроки, шестеро из них, разыгрывали «крупную комбинацию». Никто не поднял глаз. По другую сторону стола, лицом к нам, внимательно изучая свои карты, сидел Бат Мастерсон, последний из настоящих бандитов, самый быстрый человек на свете с оружием в руках, на счету которого двадцать убийств, совершенных им во время службы маршалом в Додж-Сити, штат Канзас.

Санк так же тихо, как и открыл дверь, закрыл ее перед поглощенными игрой в покер игроками и «приказал» мне следовать за ним. «Что случилось?» — спросил я.

«Ничего, кроме этого, парень. Бат Мастерсон сидит в игре. У него репутация убийцы, и он её заслужил. Когда он был маршалом Додж-Сити, бандиты приезжали из Техасского Панхэндла и из Дедвуда, Дакота, чтобы подраться с ним, и он всех их прикончил. Никто не знает, сколько; он, вероятно, сам не знает. Он всех опередил в «стрельбе», и даже сейчас, когда он уже немолод, он самый быстрый человек с оружием. Всё, что у него осталось, — это репутация, и он скорее умрёт, чем потеряет её из-за пары грабителей». Если бы он оказался на тёмной улице, я бы без колебаний «подбросил» его вверх, и он бы тоже «поднялся», но он бы никогда не стал терпеть это на глазах у других. Я мог бы направить на него пистолет и сказать: «Мастерсон, я тебя знаю; я убью тебя, если ты хоть глазом моргнёшь», и можно было бы начать собирать их монеты. Пока всё шло хорошо; но если бы поля вашей шляпы или кончик вашего плеча оказались между мистером Мастерсоном и моим глазом, он бы «набросился» на нас, и мне пришлось бы отпустить его. Если бы я не убил или не обезвредил его первым же выстрелом, он бы перебил нас обоих.

[183]«Я его не боюсь, но я сознательно не собираюсь убивать кого-либо ради его денег. Когда Мастерсон сидит на корточках во время игры, он кладёт пистолет себе на колени. Его жизнь обречена на гибель в борьбе с любым амбициозным молодым бандитом, стремящимся к славе. Любой, кроме грабителя, мог бы убить его и избежать наказания, если бы был достаточно быстр или достаточно подл, чтобы выстрелить ему в спину. Он имеет право сидеть с пистолетом на коленях, и, кроме того, это даёт ему небольшое психологическое преимущество перед другими игроками».

«Короче говоря, парень, мне не нужны деньги мистера Баттерсона Мастерсона, полученные грабежом. Здесь много плохих парней, которые выживают за счет наглости, но у него есть смелость, и я льщу себе мыслью, что повидал многое и знаю разницу. Такова моя философия, парень; можешь принять её или отвергнуть», — заключил он.

Такова была дань уважения, которую Санк, убивший одного человека и повешенный, отдал Бату Мастерсону, убившему двадцать человек и мирно скончавшемуся в своей постели в почтенном и уважаемом возрасте.

Затем наступила ночь, когда Лицемерный Малыш не появился в номере. Я забеспокоился и обошел все игорные дома, заведения и места тусовки, но так и не нашел ни его, ни кого-либо, кто его видел. Мои опасения развеялись позже, когда Соупи Смит, выигравший наши деньги, появился в «Миссурийском доме» и с добротой человека, потерявшего целое состояние, рассказал, как его «обманул» грабитель на полторы тысячи долларов.

«Это был первый раз за год, когда я покинул улицу Лаример, и так мне и надо», — засмеялся он. «В любом случае, я его знаю и сказал ему об этом; и я убью его при первой же встрече».

[184]Джефферсон Смит, по прозвищу «Мыло», был колоритной личностью Дикого Запада, образованным, утонченным, но бунтарским сыном знатной южной семьи, который обратил свой ум в нечестные методы. Когда удача в игре в фаро повернулась к нему лицом, и он разорился, он поставил свою коробку на углу и продавал куски мыла по 50 центов и 1 доллару. В кусках по 50 центов гарантировалась пятидолларовая купюра, а в долларовых — 10-долларовая. Купюры были упакованы вместе с мылом на виду у потенциальных покупателей, и как только он заканчивал свою «речь», начинался ажиотаж.

Его «подкупщики», «промоутеры» и «подставные лица» боролись с деревенщинами за возможность получить что-нибудь даром и всегда опережали их в борьбе за куски мыла, в которых находились деньги.

Вне сцены Соупи не имел себе равных в ловкости рук. Когда язычники отвоевали у мормонов правительство Солт-Лейк-Сити, Соупи привезли из Денвера, и он занял место члена избирательной комиссии на самом оживленном избирательном участке города. Вооружившись «запасным вариантом» игрока в покер, он «вышел на поле» с достаточным количеством голосов мормонов, чтобы склонить чашу весов в пользу «чистой городской администрации» на выборах с небольшим отрывом.

Всегда оставаясь первопроходцем, он присоединился к золотой лихорадке на Клондайке. Позже он был убит в Скагуэе хулиганом, наемным «Комитетом бдительности».

После ограбления Санк исчез, и прошло много времени, прежде чем я его снова увидел. Я решил уехать из Денвера. Я был должен им пятнадцать дней каторжных работ и не хотел расплачиваться уборкой снега на улицах. Я купил билет до Бьютта, штат Монтана, сожалея о деньгах, но не желая «отправляться в путь» в разгар зимы через полдюжины самых холодных штатов. [185]Профсоюз. Я вступил в него спустя годы, но это было по необходимости, а не по собственному выбору.

Бьютт никогда не был городом «Дикого Запада» в общепринятом смысле этого слова. Ковбоев там почти не видели. Городом правили шахтеры и игроки. Шахтеры были дисциплинированными, трудолюбивыми, много пили и были неплохими бойцами. У них не было той дешевой, развязной бравады шахтеров времен «золотой лихорадки». Почти у каждого было оружие, но в Бьютте никогда не процветали хулиганы, вооруженные до зубов, потенциальные преступники и убийцы. Когда кто-то из них раздражался и начинал доставать свою пушку, какой-нибудь крепкий шахтер бил его, как быка, быстрым ударом в челюсть и выбрасывал его пистолет на улицу, где маленькие мальчишки бросались его за ним.

В шахтах работали ирландцы и «кузены Джеки» (корнуэльцы), которые решали свои разногласия с помощью грубой, решительной борьбы и презирали использование оружия. Азартные игры процветали и были лицензированы в Монтане актом законодательного собрания. Владение любым нечестным игорным устройством считалось уголовным преступлением. Следовательно, жадные мошенники и халтурщики, играющие на гроши, так и не смогли там закрепиться. Многие из дилеров фаро никогда не делали ставок на собственные деньги, а многие профессиональные игроки были женатыми мужчинами, которые преданно заботились о своих семьях, кормили и обучали детей на деньги, честно и систематически заработанные на игровых площадках фаро. Все играли в азартные игры. Посыльные останавливались, чтобы сделать ставку. Полицейский на участке заходил и ставил «два с половиной на завтрак». Если он выигрывал свои «два с половиной», он уходил довольный. Если проигрывал, он «застревал», забывал о своем участке, садился и «играл» на свой банкролл.

[186]В городе была круглосуточная парикмахерская и магазин одежды, который никогда не закрывался, для удобства победителей, выигравших поздно ночью, но не имевших возможности отложить свои выигрыши до утра.

В первый вечер в Бьютте, когда я смотрел игру, к игровому полю подошел потрепанный, потрепанный на вид мужчина и сделал ставку. Он выиграл ее, а затем, ловко перетасовывая чеки, выиграл еще дюжину ставок, прежде чем сделка завершилась. «Дайте мне денег», — сказал он дилеру, вставляя чеки, — «на этот раз я нарядюсь». Он снял свою ржавую шляпу-котелок и вырвал из нее тулью. Заложив руки за спину, он схватил полы своего сюртука и рывком разорвал его сзади до самого воротника. С деньгами в руках он отправился в круглосуточный магазин и вернулся через час, безупречный с головы до ног.

Я экспериментировал и вскоре заложил прочный фундамент для привычки пользоваться услугами банка Faro Bank, которая позже у меня укоренилась и держала меня без гроша в кармане долгие годы.

В другой вечер игрок за столом, проигрывавший без остановки целый час, положил свою последнюю стопку чеков на карту, сказав дилеру: «Переверни карты, Сэм, это последняя пуговица на пальто Гейба». Карты были перевернуты, и игрок проиграл.

Когда он уходил, я присмотрелся к нему повнимательнее и был уверен, что знаю его. Я встал и протянул ему руку. Он с любопытством взял её. «Вы Джордж, — сказал я, — тот самый джентльмен, который помог мне устроить драку в тюрьме Канзас-Сити в ночь моего первого задержания».

[187]
ГЛАВА XIV
Джордж улыбнулся и крепче сжал мою руку. «Да, я помню тебя, юноша. Ты повзрослел. Ты повзрослел?»

«Я собрал достаточно информации, чтобы знать, что вы имеете право на любую часть этих денег», — сказал я, доставая свою небольшую пачку.

«Оплата производится завтра вечером», — сказал он, взяв двадцать долларов.

Деньги были незамедлительно возвращены, и между ними завязалась дружба и доверие, которые не разорвались до сих пор. Я знал его как «Мятежного Джорджа», принца бунко, человека, который разработал и усовершенствовал аферу с «золотыми слитками». После кражи целого состояния и проигрыша его в банке Фаро, он бросил это дело в ответ на молитвы своей верной жены, которая годами разделяла с ним его невзгоды в тюрьме и на свободе. В возрасте шестидесяти лет, сломленный тюремным заключением и без гроша в кармане, он начал честную жизнь, и когда я в последний раз слышал о нем, он был на верном пути к успеху в своем небольшом бизнесе.

Из Бьютта я отправился в Спокан, штат Вашингтон, а затем в Сиэтл. Сейчас я удивляюсь, что не остановился в одном из этих мест, где открывались золотые возможности, и не пошел работать. На деньги, которые я бы накопил за пару лет, я мог бы купить землю или участки, которые сделали бы меня независимым через десять лет. Думаю, жажда земли передается по наследству. У меня тогда не было желания, да и сейчас нет, владеть землей. Желание обладать землей, будь то врожденное или приобретенное, представляется мне надежной защитой от растраченной, распутной и пагубной жизни.

[188]Я настолько пропитался атмосферой преступного мира, что мысли о честной работе мне даже в голову не приходили. Полностью осознавая их ценность, я упускал множество заманчивых возможностей в бурно развивающихся городах Запада; не потому, что я был ленив или бездеятелен, а потому что бизнес и накопление денег меня не привлекали. Я предоставлю ученым и исследователям объяснить, почему Джонни Джонс оказывается на кафедре, а его приятель по соседству, получив равные возможности, попадает в тюрьму. Это слишком сложно для меня. Я знаю, что у меня никогда не было и никогда не будет финансовой грамотности, и я знаю, что если бы меня благословили или прокляли жаждой земли и финансовой грамотностью, сегодня у меня было бы больше честных долларов, чем когда-либо было мошеннических десятицентовых монет.

Двадцать лет умеренной работы над своим делом сделают почти любого человека независимым. За двадцать лет механик-подмастерье сможет распоряжаться большими деньгами, чем первоклассный грабитель, и к концу этого времени у него будет дом, семья и немного денег на счету, в то время как самому настойчивому, трезвому и трудолюбивому грабителю повезет, если он останется на свободе. Он слишком стар, чтобы освоить профессию, слишком стар и сломлен тюремным заключением, чтобы заниматься тяжелым трудом. Никто не даст ему работу. Он пережил тюремные ужасы, переключился на дешевые кражи и провел остаток жизни, отбывая короткие сроки в небольших тюрьмах.

В редких случаях сломленный вор находит друзей, сочувствующих, понимающих и готовых помочь ему. Сильные и добрые руки, поддерживая его, помогают ему преодолеть трудности и указывают путь к чему-то полезному в этом мире. Некоторые понимают такую ​​доброту и отвечают взаимностью, преодолевая течение и борясь против него изо всех сил; другие же не могут или не хотят этого делать. [189]Понять, и, подобно дохлой рыбе, навсегда уплыть вниз и прочь.

Моё обучение у ханжеского мальчишки было всем, чего мы оба могли желать, но моё образование было далеко не закончено. В Сиэтле, почти без гроша в кармане и сомневаясь в своей способности сделать что-то стоящее самостоятельно, я искал себе «помощника». Сиэтл восстанавливался после большого пожара. Денег было много, и я никогда не видел такого скопления нищих, бродяг, воров и мошенников, как там. Азартные игры, проституция и контрабанда опиума процветали беспрепятственно. Воры тусовались в игорном доме Клэнси, и он их защищал и эксплуатировал. Они считали Клэнси маленьким «Хинки Динком» в маленьком Чикаго.

Каждый раз, когда появлялся вор со ста долларами, его «хватали», но Клэнси расправлялся с ним за час — за эти сто долларов. Когда было уже слишком поздно, выяснилось, что это он их «взял на побегушки». Клэнси умер в нищете.

В магазине Клэнси я встретил «Сент-Луиса Фрэнка», выходца из Керри-Патча, бедного квартала Сент-Луиса, штат Миссури. Я знал его по «съезду» бродяг в Покателло, где и познакомился с ним впервые. Он выглядел опрятно и был здоров, и он мне понравился. Примерно моего возраста, он был честным, трудолюбивым и умным вором.

Однажды ночью, когда мы осматривали один из небольших игорных домов, внезапно погас весь свет, но прежде чем мы успели добраться до денег, он снова включился. Это подтолкнуло нас к поиску способа выключать свет в тот момент, когда кто-то из нас мог бы стоять рядом со столом и забрать деньги. Мы нашли место, где провода входят в здание, и [190]Фрэнк вызвался разрезать их, если я встану внутри, у стола для игры в фаро, и заберу пачку денег, которая лежала в открытом ящике рядом с дилером. Она выглядела так заманчиво, что мы привлекли еще двух «Джонсонов»: одного — у стола для игры в кости, а другого — у рулетки. Все трое должны были быть готовы схватить деньги, когда погаснет свет, и выбраться из здания в темноте.

В субботу вечером, когда шла самая важная игра, Фрэнк поднялся на крышу, а мы заняли свои позиции внутри.

Я занял позицию у стола для игры в фаро. Ящик с деньгами был расположен таким образом, что правше было бы трудно дотянуться до них. Поскольку я был левшой, мне досталось это место. Ящик был открыт, и большой кожаный портмоне с деньгами лежал на дне на виду, всего в полуметре от того места, где я стоял. Второй человек, ответственный за игру, «наблюдатель», сидел на высоком стуле справа от дилера. Одна его нога упиралась в край открытого ящика, и я с первого взгляда понял, что если он захлопнет ящик ногой, когда погаснет свет, то защемит мне руку.

Пока я обдумывал это, Фрэнк перерезал провода, и все в большой комнате сделали именно то, что мы ожидали: они на секунду замерли, ожидая, когда включится свет.

Моя рука лежала на большой толстой «тычке». Я услышал звон золотых монет через всю комнату, и кто-то крикнул: «Воры! Воры!» Ящик заклинило, и он защемил мне руку.

[191]Протянув правую руку, я схватила укол и вырвала левую руку из захвата, оставив после себя кусок кожи размером с полдоллара. Было три выхода, и мы все благополучно выбрались в суматохе и «прошли взвешивание» в моей комнате.

Фрэнк был там раньше нас. Моя попытка принесла две тысячи долларов купюрами. Парень за игрой в кости нащупал стопку из двадцати золотых монет по двадцать долларов, но она оказалась слишком тяжелой, и он уронил ее, получив только половину. Наш помощник за рулеткой получил всего пару стопок серебра.

Деньги разделили сразу, и наши друзья ушли. Фрэнк забрал большую часть наших денег и оставил их у знакомого владельца салуна. Я пару дней просидел в своей комнате, ожидая, пока заживёт рука.

Один из главных недостатков вора заключается в том, что, получив деньги, он тут же убегает в какое-нибудь заведение, где бросает несколько долларов на барную стойку, чтобы "устроить всем переполох" и заставить их гадать, где он "добыл" и сколько денег.

Он выглядит уменно, ничего не говорит, тратит несколько долларов и уходит. Затем начинается гадание, и удивительно, насколько хорошо некоторые бедные воры умеют гадать.

Фрэнк настоял, чтобы мы через несколько вечеров отправились в центр города. Я снял повязку с руки и пошел с ним. Мы зашли в «Билли, болван», купили несколько напитков и ушли. Через полквартала на нас набросились двое «придурков». Один из них выдернул мою левую руку из кармана пальто, где я держал ее, чтобы скрыть ссадину. «Довольно», — сказал он, глядя на нее. Они отвели нас в игорный дом и показали егерям. Там они не получили никакого удовлетворения. [192]Игроки либо не могли, либо не хотели нас опознать. Затем нас отвели в городской «пункт приема», где нас тщательно обыскали, не найдя ничего, кроме нескольких долларов серебром. Нас допрашивали по отдельности и вместе, но мы отказывались говорить — единственное убежище для виновного. Офицеры приказали человеку за столом внести нас в «маленькую книгу», имея в виду, что мы должны считаться подозрительными лицами. «Может быть, Корбетт сможет что-нибудь от вас выведать», — сказал один из них нам, когда они уходили.

Джон Корбетт был начальником городской тюрьмы. Его боялись и ненавидели по всей стране из-за его жестокости по отношению к заключенным. Сомневаюсь, что где-либо еще процветал более жестокий и кровожадный тюремщик. Он не ограничивался избиениями представителей преступного мира. Он беспристрастно избивал богачей, бедняков, нищих и воров. Любой, кто не ползал на коленях перед Корбеттом, получал хорошую порцию «избиения». Его неоднократно вызывали в комиссию за жестокость по отношению к несчастным, попавшим в его руки, но в течение многих лет он накапливал достаточно влияния, чтобы сохранить свою должность. Обращение Корбетта с заключенными было позором и скандалом Сиэтла, и он продолжал это до тех пор, пока женщины этого города не получили право голоса. Тогда их клубы, объединившись, обратились к мэру и потребовали отставки Корбетта. Его отстранили.

Корбетт появился и отвел меня вниз, в подвальное, сырое, темное помещение, где находились камеры. Это был крепкий мужчина, невысокий, но коренастый и широкоплечий. У него были черные брови, суровое лицо и массивная челюсть. Он открыл дверь камеры, и я собирался войти, но он меня остановил. Я почувствовал что-то неладное. Его карие глаза блестели, как у фанатика. «Лучше бы ты…» [193]«Расскажи мне всё об этом ограблении, молодой человек». Его голос был холодным, ровным и бесстрастным.

«Я ничего об этом не знаю, сэр», — ответил я очень прилично; мне было страшно. Как молния, одна из его рук схватила меня за горло. Он прижал меня к стене, душил, а другой рукой навалил мне на голову что-то, от чего все вокруг пожелтело, а колени подкосились. Все еще держа меня за горло, он поднял меня с пола и бросил в камеру, как кучу тряпок. На полу камеры было около полудюйма воды. Я лежал в ней и оглядывался вокруг при тусклом свете газовой горелки в коридоре. В камере не было ничего, кроме деревянной скамьи.

Через несколько минут я подполз к ней и, поднявшись, вытянулся, больше похожий на мертвого, чем на живого. Если людей можно исправить жестокостью, я бы вышел из этой камеры святым.

Сент-Луис Франк, находившийся в другой части тюрьмы, получил более сильные побои, чем я.

Наши друзья снаружи были заняты. В десять часов утра следующего дня к нам пришел Джеймс Гамильтон Льюис, которого ласково называли «Джим Хэм», впоследствии сенатор США от штата Иллинойс, а затем амбициозный молодой юрист, который никогда не «сдавался» перед клиентами. В два часа дня он добился нашего освобождения по судебному приказу.

С того дня Сент-Луис Франк перестал улыбаться. Он стал сварливым, грубым и неприятным. Мы получили свои деньги и расстались. Он отправился в путь, «простаком», простодушным в вопросах стрельбы по полицейским. Истории о нем почти невероятны. Спустя годы я видел его в окружной тюрьме Сан-Франциско, где он ожидал суда по обвинению в убийстве. [194]о полицейском на улице Валенсия. В день, когда его отправили в Сан-Квентин, где его повесили, он пропел мне: «Прощай, Блэки. Если бы я смог поймать Корбетта, мне было бы все равно».

Избиение Корбетта лишь заставило меня быть немного осторожнее. Я сел на лодку до Сан-Франциско, не зная, что делать, но с мыслью скоротать время, пока старый полуторный Джордж не закончит своё пребывание в Юте, и встретиться с ним. Я откопал ключи от отеля, которые мы с Санком подбросили, и немного поэкспериментировал с поиском ключей в отелях. У меня не было той уверенности, которая пришла с опытом в последующие годы, и это мало чем помогло.

Однажды ночью в пристройке к отелю «Болдуин» мне попалась пачка купюр, которая меня довольно сильно удивила, и я был еще больше удивлен, когда на следующий вечер прочитал в газете, что Джордж Диксон, маленький чернокожий чемпион по боксу, проиграл свои деньги грабителю. На следующий вечер в баре «Болдуина» кто-то спросил его, что бы он сделал, если бы его разбудил грабитель.

Диксон, всегда умевший проигрывать, улыбнулся. «Я бы сделал то же самое, что и ты. Я бы сразу же уснул, пока этот человек не вышел бы».

ГЛАВА XV
Во время моего пребывания в Сан-Франциско я жил в «Рено Хаус», небольшом рабочем общежитии на улице Сакраменто. Владельцем был плотник по имени Ролкин, который вложил в него свои небольшие сбережения, ничего не зная о гостиничном бизнесе. [195]У него возникла «безумная идея» — каждый день в этом дешевом заведении он мог бы застилать чистым постельным бельем каждую кровать и выживать. Конкуренты называли его сумасшедшим. Однако он не сдавался, и на основе этой «безумной идеи» построил сеть прекрасных отелей, которые он пересчитывает до сих пор, как босоногий францисканец, перебирающий четки.

Я вынес из тюрьмы в Сиэтле ужасную простуду, которая длилась несколько месяцев. Я забеспокоился и обратился к врачу. После тщательного осмотра он заявил, что одно из моих легких повреждено, и сказал, что я нахожусь в довольно уязвимом положении, чтобы заболеть туберкулезом. Он посоветовал мне поехать в другой климат, не волноваться и не паниковать, а принимать рыбий жир. «Не эмульсию, — сказал он, — а сырое масло. Это отвратительная штука, но она спасет вас. Принимайте его в течение года, если сможете это выдержать».

Я последовал его совету. Простуда прошла за неделю, а за месяц я набрал десять фунтов. Я целый год питался этим отвратительным сырым маслом, и сегодня я твердо убежден, что если бы я этого не сделал, то давно бы поддался ужасной тюремной напасти — туберкулезу.

Однажды ночью, когда я бродил по улице Кирни в сторону побережья, кто-то пошел мне в ногу. Я оглянулся и увидел Солдата Джонни. Нас тепло встретили, и я спросил о его визите домой. «Черт, я доехал только до Чикаго». Там я столкнулся с группой голодных бродяг, застрявших на зиму и умирающих от голода. Они питались бесплатными обедами, а погода была настолько суровой, что они не могли долго оставаться на улице, чтобы выпросить десять центов на десятицентовую ночевку в отеле «Никербокер». Они были так несчастны и одиноки, что я отправился на Вест-Сайд, снял там комнату и устроил для них «съезд» в помещении. [196]За шесть недель мои тысяча долларов закончилась, и остаток зимы я провел, слоняясь по барам Хинки Динка и Банного Джона. Когда погода подобралась, я отправился на запад, в Солт-Лейк-Сити. Я собирался переждать там зиму, пока не приедет Джордж, но встретил нищего, который провел зиму в городе, и он умолял меня приехать сюда и взглянуть на «ложу» в театре «Вигвам». Я осмотрел ее, и это самая мягкая вещь, которую я когда-либо видел. Она старше меня, и я могу разбить ее молотком за пятьдесят центов.

«Вам нужна помощь?»

«Нет. Человек снаружи только привлечет полицейских. Я посажу что-нибудь внутри до закрытия заведения и выберусь оттуда, как только получу деньги».

Джонни даже пятьдесят центов на молоток не потратил. Он нашел его в наборе плотника. Он получил что-то больше тысячи долларов, все золотом, и я уговорил его позволить мне купить билеты в Сакраменто, где я обменял их на бумажные деньги. Мы сели на ночной пассажирский поезд и доехали до Траки, где провели несколько дней, рыбача и выпивая понемногу алкоголя с несколькими приятными бродягами, которых встретили у реки. Погода была прекрасная, и мы путешествовали по Неваде на медленных товарных поездах, сидя в открытой боковой двери чистого товарного вагона, свесив ноги наружу и любуясь пейзажем.

Если бы тормозник подошел и потребовал с нас по пятьдесят центов с каждого, мы бы отказались и вышли на следующей остановке, где выпили бы прохладного пива в салоне и стали ждать следующего поезда. Мы ждали неделю в Огдене полуторомордника Джорджа, который появился в тот же день. Его голова выглядела немного более заостренной, глаза немного... [197]Он был более мертвым, и его хромота стала немного заметнее. Он был в хорошем настроении и состоянии после того, как «прекратил толчок» в суматохе, и с нетерпением ждал начала «рытья нор».

Санк так и не появился, и мы втроем отправились в Покателло, чтобы отдать дань уважения Солт Чанк Мэри. Через несколько дней ее гостеприимство иссякло, и Джордж проголосовал за то, чтобы мы спустились в джунгли и отпраздновали его освобождение из тюрьмы.

Бродяги, воры, нищие и бродяги появились, словно обладая волшебными коврами. В мгновение ока это мероприятие приобрело масштабы съезда. У всех были деньги. Толпа вскоре разделилась на группы. У каждой группы был свой повар и кухонная утварь. «Капитан» каждой группы собирал деньги с отдельных людей и отправлял молодых бродяг в город покупать алкоголь, пиво и «заготовки» для игры в «муллиган». Пили быстро и яростно, ели, мылись, брились, а некоторые из более старших бродяг чинили свою одежду умелой иглой. Калеки сбросили костыли и гротескно прыгали вокруг костров. «Ползуны» с отрезанными ногами пьяно раскачивались на руках, как огромные жабы.

Благодаря Джорджу наше подразделение, несомненно, обладало всеми достоинствами съезда. Он величественно сидел на канистре с мазутом у камина, с бутылкой в ​​руке, с почтением принимая поздравления от бездомных со всех сторон света.

Где-то неподалеку, у другого костра, бродяга хриплым, пьяным голосом пел: «О, где же мой странствующий мальчик сегодня вечером?». «Лицо на полу в баре», «Моя синяя бархатная группа» и «Остлер Джо» были прочитаны в пьяном угаре толстым, краснолицым бродягой в засаленном пальто, после чего съезд затянулся. [198]На тёплой земле они мирно дремали в приятном летнем воздухе.

Повар нашей компании был мне незнаком. Высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти, с растрепанной черной бородой и спутанными черными волосами, свисающими до плеч. Он никогда не говорил, кроме случаев, когда ему передавали бутылку. Тогда он поднимал ее вверх и мертвым, пустым голосом произносил свой неизменный тост: «Намечается новая гонка».

«Парень, — сказал Джордж, когда я спросил его о поваре. — Он сумасшедший, как клоп, и лучший в дороге мастер переигровки. «Монтана Блэки» — желанный гость в любом лагере бродяг, и он всю жизнь путешествует из джунглей в джунгли».

С каждым днем ​​бродяги пили все больше и ели все меньше. Повара были пьяны и отказывались готовить еду. Крепкий алкоголь сделал свое дело. Бродяги, которые могли стоять на ногах, дрались, огрызались и рычали друг на друга. Многие лежали на спине беспомощные, со стеклянными глазами и открытыми ртами, а другие ползали на четвереньках, как большие пауки. Больше не было смеха, песен или декламаций. Над лагерем сгустилась уныние, и Трагедия ждала своего выхода на сцену.

Как раз когда съезд собирался закрыться из-за нехватки крепких выпивок, прибыла новая группа бродяг с Орегонской короткой линии. Они торговали медью и имели большой ассортимент обручальных колец из «чистого золота». Крупный молодой человек, которого они называли «Золотой Зуб», похоже, был «капитаном» этой компании. Ближе к темноте они допили остатки нашего спиртного, и Золотой Зуб со своей компанией приготовились отправиться в город, чтобы совершить «прорыв». Он назначил пару из них отправиться в главный «маршрут», а еще одного — в другой. [199]Железнодорожные пансионаты для рабочих, еще один — для посетителей салунов.

«Я сам сделаю колыбели. Я просто бомба, когда эти старые ворчуны сидят в колыбелях», — заявил он с довольным и уверенным видом.

«Духовные» бутылки были разделены на порции, и они отправились в верхнюю часть города, чтобы «рассказать туземцам, как это произошло». Нет более трудолюбивого человека, чем полупьяный торговец духовыми инструментами, который на улице «пытается заработать» достаточно денег, чтобы купить себе еще одну бутылку алкоголя. Первый торговец вернулся через час со своей порцией «Доктора Холла» (алкоголя), и выпивка началась заново. Джорджу, Джонни и мне это надоело; мы пили экономно. Один за другим они приходили со своими бутылками, пока не пришли все, кроме Золотозубого.

Было много предположений о том, что с ним случилось, и его «племя» в конце концов решило, что его «застукал городской резчик по дереву». На языке бродяг «застукал» означает арест, а «городской резчик по дереву» — это констебль, так называемый потому, что его обычно можно найти сидящим в каком-нибудь удобном месте и вытачивающим палку.

Когда Золотой Зуб наконец появился, стало очевидно, что ему бы очень повезло, если бы городской резчик по дереву опередил его. Кровь стекала по его лицу из ран на голове, рубашка была в клочьях, и он неистовствовал.

«Посмотрите на меня, — закричал он, — это самая отвратительная сделка, которую я заключил за десять лет своих странствий. И где, по-вашему, я ее взял? В баре Солт Чанк Мэри. Я захожу к ней и бросаю кольцо одной из ее неряшливых девчонок за девять долларов. Я достаточно порядочный, чтобы купить ей бутылку пива, когда она расплатится со мной за мои деньги». [200]Когда она вышла за пивом, она показала обруч Мэри. Она зашла и нарочито приказала мне вернуть девять баксов этой девчонки. Я сказал ей, что ничего не получится, и направился к двери. Мэри ударила меня по затылку бутылкой пива, и когда я упал, она начала избивать меня ботинками.

Джордж приподнялся и с любопытством посмотрел на говорящего.

Стоя у костра, он продолжил: «Вот что я получаю за то, что был хорошим бездельником. Сегодня вечером я вернусь туда и сожгу её хижину; эту грязную, большую, рыжеволосую амазонку-боевого топора. Я…»

«Эй, ты, — сказал Джордж через костер, — ты лжец». Его маленькие мертвые голубые глаза горели, как у раненого дикого кабана. «Ты был хорошим бездельником, а теперь ты — собачье мясо». Из-под пальто выскочил пистолет, и он дважды выстрелил в Золотого Зуба. В шести футах от него я почувствовал, как пули попали в него. Его голова упала вперед, и обе руки потянулись к груди, куда он и попал. Он повернулся, как собака, готовящаяся лечь, и упал лицом вниз. Его шляпа скатилась в огонь. Его руки вцепились в раскаленные угли.

Солдат Джонни подбежал и оттащил его от костра за ноги. Джордж стоял, дымя ружьём, и сверлил взглядом остальных из племени Золотозубого. Они, пьяно бормоча, скрылись в темноте. Некоторые из пьяных, спавших у костра, даже не проснулись от выстрелов. Джонни разбудил их пинками; они поднялись и, шатаясь, ушли. Монтана Блэки, наш сумасшедший повар, неуверенно ввалился в круг огня, покачиваясь, как старая ворона на мёртвой ветке. Подняв бутылку, он прохрипел: «О, потом бродяги начали драться, и тут же началось убийство…» [201]«Напряженно». Взмахнув рукой над местом происшествия, словно благословляя огонь, мертвеца, Джорджа, Джонни и меня, он исчез, пробормотав: «Следующая гонка доносчиков».

Джордж протянул мне свой пистолет. «Выбрось это в реку, парень». Я разобрал его, вынул пули и пустые гильзы, выбросил их в воду в одном месте, а пистолет — в другом. Мы поспешили к железнодорожным путям. По дороге мы решили, что Джонни должен остаться в Покателло и запугать всех слабаков, которые могут заговорить, а также попытаться выгнать их всех из города.

На железнодорожных станциях я открыл для себя один из самых безопасных способов побега — «запрыгнуть» в груженый товарный вагон. Джонни достал железный прут из кучи металлолома. Вооружившись им, мы прошли сквозь длинные очереди груженых вагонов, ожидающих отправки из Покателло, и через несколько минут нашли вагон с товаром, направлявшийся в Грейт-Фолс, штат Монтана. Процесс «запрыгивания» был прост. С помощью железного прута Джонни приподнимал нижнюю часть боковой двери, пока она не освобождалась от защелок, которые её удерживали. Поставив одну ногу на вагон, он оттягивал нижнюю часть двери в сторону, освобождая достаточно места, чтобы мы могли забраться внутрь. Когда мы оказывались в безопасности внутри, он защелкивал дверь обратно на место своим прутом. Обычно одна или обе торцевые двери были заперты изнутри, что облегчало выход.

В те времена это было лучшим местом для отдыха бродяг, и оно всегда срабатывало, если только они не засыпали и не храпели так громко, что тормозник слышал их, когда поезд ехал по боковому пути. Их снабжали едой и водой. [202]Мужчины благополучно пересекли континент, в то время как шерифы и отряды самообороны тщетно пытались их найти в джунглях.

К счастью, мы сели в уже подготовленный к отправлению поезд, и он отъехал через час. Устроившись поудобнее на ящиках с товарами, мы по очереди спали, и после почти двадцатичетырехчасовой поездки добрались до станции Silver Bow Junction, где открыли торцевую дверь и вылезли оттуда, голодные и испытывающие жажду. Затем шесть миль пешком, и мы оказались в городе Butte City, где поели и сняли комнату.

Джордж был хорошо известен полиции в Бьютте, но не старалась скрываться, будучи уверенной, что каменная кладка дороги и джунгли защитят его от общего врага — закона.

На следующий день после обеда нас подобрали на улице люди в штатском и отвезли к начальнику полиции.

«Что случилось, шеф?» — спросил Джордж.

«Ну и что, полуторный, просто телеграмма из Покателло — обвинение в убийстве», — улыбнулся начальник.

«А как же я?» — спросил я.

Он взглянул на лежащую на столе телеграмму. «Задержать всех, кто будет найден с ним».

Нас тщательно обыскали и забрали все найденное. Нас заперли поодиночке, в отдельных камерах. «У вас полно денег, парни, — сказал тюремщик, — можете купить все, что захотите, из еды и табака».

Я сидела на краю своей железной койки, гадая, кто же опрокинул горшок с фасолью. По коридору прошел верный зверек с крысиными глазами и остановился перед Джорджем. [203]Телефонная станция находится прямо напротив моей. «В чём дело, старик?»

Джордж холодно посмотрел на него. «Ну, ничего особенного. Я просто откусил руку младенцу».

Верный ушел. Что-то подсказало ему больше не задавать вопросов.

На следующий день приехали офицеры из Айдахо, и мы вернулись с ними в Покателло, не желая тратить деньги на борьбу с экстрадицией и будучи уверенными, что против нас есть лишь подозрение в виновности. Нас прямо с поезда в Покателло отвезли в похоронное бюро. Там были все городские чиновники. Внутри, в задней комнате, Джорджа подвели к столу, где лежала его жертва под белой тканью. Он знал, что произойдет, и я тоже. Ткань сорвали с тела, и один из офицеров указал пальцем на Джорджа.

«Вот тот бедняга, которого ты застрелил, проклятый убийца, и мы тебя за это повесим».

Джордж спокойно и хладнокровно положил правую руку на лоб мертвеца. Затем, убрав руку, он вытянул ее во всю длину ладонью вверх и сказал офицеру:

«Если я убил этого человека, вот рука, которая держала пистолет, и вот палец, который нажал на курок» (дергая указательным пальцем взад-вперед), и, закатывая рукав пальто, «вот мой пульс! Хочешь пощупать?»

Они ослабли. Старый йег победил их в их же собственной игре.

«Запереть их!» — приказал кто-то из представителей власти. Маршал и толпа горожан отвели нас к... [204]Калабус, небольшая однокомнатная хижина посреди большого участка. Они ждали, пока не появились двое злодейски выглядящих индейцев племени Баннок с винтовками. Их наняли наблюдать за нами, и они по очереди сидели на ящике у двери днем ​​и ночью, молча и неподвижно. Вечером маршал принес корзину с едой из близлежащего ресторана и сверток чистых новых одеял.

Покателло хвастался двумя адвокатами, братьями. Один вел дела в мировом суде, а другой защищал любого, кто был достаточно глуп, чтобы нанять его. Соленая Мэри послала защитника к нам на следующий день. У него не было достаточно влияния, чтобы привести нас в свой офис, поэтому он поговорил с нами через калитку в двери вагона-калабуса. Мы не собирались тратить на него деньги. Мы решили подождать и посмотреть, нужен ли нам адвокат. Джордж поблагодарил его за визит, сказал, что мы ничего не сделали и нам не нужен адвокат.

Целую неделю нас каждый день выводили и допрашивали. По истечении этого времени, исчерпав запас вопросов и терпения, маршал и его заместитель привели нас в суд по обвинению в бродяжничестве. Через десять минут нас судили, признали виновными и приговорили к шести месяцам заключения в окружной тюрьме в Блэкфуте.

Неважно, насколько маленький городок, всегда найдётся тот, кто сможет всё исправить. Мэри взялась за дело и уговорила городского «решальщика» «повидаться с судьёй». Он согласился приостановить исполнение приговора, если мы уедем из города и больше не будем там находиться, предупредив нас, что если мы когда-нибудь вернёмся, то автоматически начнём отбывать свой срок.

Мы пошли к Мэри, чтобы спрятаться от посторонних глаз, пока... [205]Пора было идти на поезде, и мы должны были выяснить, что стало причиной нашего ареста. Солдат Джонни так и не появился у неё. Он свернул свою палатку и скрылся с другими участниками съезда, и наша жизнь была настолько шаткой, что прошло пятнадцать лет, прежде чем я снова его увидела. Всё, что Мэри узнала, это то, что маршал, заметив мало бродяг в городе, спустился в джунгли, где обнаружил мертвеца, лежащего рядом с потухшим костром. Пройдя дальше по джунглям, он наткнулся на бедного старика Монтану Блэки, сошедшего с ума. Его забрали, а позже отправили в психиатрическую лечебницу. Он был единственным бродягой в Покателло на следующий день после трагического окончания съезда. Мы так и не узнали, что стало причиной нашего ареста, но предположили, что Блэки в своих бреду мог назвать Джорджа убийцей.

Когда наш поезд отъехал, кондуктор был там, чтобы убедиться, что мы сели в него, и выяснить, куда мы едем. Мы обманули его, не купив билеты, и заодно сэкономили деньги, заплатив голодному кондуктору полцены наличными за проезд до Бьютта.

Там я начал своё обучение опасному и увлекательному делу взлома сейфов. Как и положено, я занимался всей работой по доставке и переноске грузов. Я украл ключ, купил дрели, раздобыл расписания поездов и путеводители. Меня отправили провести предварительный осмотр «места», на которое Джордж нацелился. Я сообщил ему, удалось ли ему «устроиться». Я разыскал способ побега, самое главное. Ни одно место не настолько привлекательно, чтобы его соблазнить, если не удастся придумать какой-нибудь осуществимый способ побега.

Я нашел кузницу, где при необходимости можно было взять тяжелые инструменты, и конюшню, где [206]При необходимости можно было раздобыть верховых лошадей. Я узнал, какие поезда проходят и когда. Я проверил расписание работы городского резчика по дереву. Я тщательно осматривал место на наличие собак, бича жизни вора. Если мой отчет устраивал Джорджа, он осматривал его еще раз, чтобы убедиться. Когда мы натыкались на какое-то место, он занимался «кузнечным делом» внутри, а я присматривал за ним снаружи.

Мы путешествовали пешком, верхом на лошадях или на поездах, в зависимости от ситуации. Пешие походы на двадцать, тридцать или даже сорок миль не были редкостью. Мы никогда не получали таких больших денег, как сегодня получают воры. Тысяча долларов считалась хорошей «платой». Я думаю, тридцать лет назад вор мог получить за тысячу долларов больше, чем за пять тысяч сегодня. Жизнь была дешевле, полиции было меньше и она была менее активной, мошенники-адвокаты не были такими жадными и хорошо организованными, а скупщики краденого и посредники не были такими алчными. «Справедливость» не стоила так дорого.

Только в крупных городах предпринимались попытки идентификации личности. Система Бертильона находилась на экспериментальной стадии, а дактилоскопия была неизвестна в полицейской работе. Мы переезжали из штата в штат, держались подальше от городов, жили почти исключительно в дороге, за исключением суровой зимы, и тратили деньги в джунглях с бродягами или играли в азартные игры в шахтерских городах. Когда у нас появлялись приличные деньги, мы прекращали воровать, пока они почти не заканчивались, но пока мы их тратили, мы всегда старались найти новые места, чтобы не разориться. Джордж, хотя ему уже за пятьдесят, никогда не говорил о том, чтобы бросить это дело. Сомневаюсь, что такая мысль когда-либо приходила ему в голову. Он был так же привязан к своему ремеслу, как и любой другой. [207]и подходил к делу так же методично, как любой механик.

Его хладнокровное убийство Золотозубого заставило многих бродяг избегать его. После его смерти я случайно узнал, почему он это сделал, но тогда было уже слишком поздно, чтобы пожать ему руку по этому поводу.

Через год после нашего изгнания из Покателло Мэри написала нам письмо, в котором сообщила, что ханжа был арестован в Денвере, обвинен в крупном ограблении и нуждается в помощи. Она хотела ему помочь, но не знала, как это сделать. Я тайком пробрался в Покателло ради ее щедрого пожертвования, и на то, что мы смогли выделить, мы поехали в Денвер и нашли ему лучшего адвоката — Тома Паттерсона, впоследствии сенатора Паттерсона от Колорадо. Мы остались в штате, вкладывая каждый украденный доллар в офис его адвоката, но все было напрасно. Санк получил все, что Паттерсон мог ему дать за службу, и закончил свою карьеру в Кэнон-Сити пятнадцатью годами.

В небольшом почтовом отделении в Юте мы получили несколько долларов и большую пачку марок. После того, как я однажды побывал в Покателло и вышел оттуда, я перестал бояться, и мы решили, что Мэри должна получить марки и прибыль от их продажи. Я принес им марки, но у нее не хватило денег, и мне пришлось ждать до утра, пока она заберет их из банка. Вместо того чтобы спокойно остаться в ее доме, как она советовала, я вышел посмотреть город, и меня застал резчик по дереву.

Он бросил меня в вагончик, пообещав отвезти на следующий день в Блэкфут, чтобы я отработал свои шесть месяцев. На этот раз он не нанимал индейцев, а просто запер дверь и вернулся в верхнюю часть города, вероятно, чтобы поискать кого-нибудь. [208]Джордж. Я расхаживал взад и вперед по всей длине вагона-калабуса, проклиная свою неосторожность. Около полуночи раздался стук в дверь.

«Ты там, малыш?» Это была Соленая Мэри. Она передала мне маленькую бутылочку виски и несколько бутербродов. Я умолял ее пойти к депо и попытаться найти какого-нибудь бродягу, который взломает замок и выпустит меня.

«Бесполезно, малышка, — сказала она. — Город стал враждебным ещё после съезда. Здесь бродягам больше негде закурить. Попробую уговорить какого-нибудь игрока это сделать».

Она поспешно ушла. Через час вернулась одна, вооружившись ломом. Она вставила его острый конец в горловину замка и мощным гаечным ключом вывернула его, распахнув дверь. Я вышел. Эта бледная, ловкая, словно призрак, «дама, которую зовут Лу», упала бы в обморок у меня на руках. Но не Мэри. Когда я потянулся к ней за рукой, она оттолкнула меня.

«Не тратьте время на благодарности. Вот монетка для ваших наклеек. Я одолжила её у девочек. Вам нужно поторопиться; поезд отправляется через десять минут».

Пока я еще благодарил Мэри, она отвернулась, и я поспешил на железнодорожную станцию, где спрятался, пока не прибыл поезд. Я не стал подходить к вокзалу, чтобы купить билет, а залез под вагон и устроился на рельсах. До рассвета я выбрался из Огдена и пешком выскочил из города. Я ждал на первой же станции, и через несколько часов сел на поезд до Солт-Лейка, где меня ждал Джордж.

Он видел судью Пауэрса, который защищал меня, когда [209]Я сбежала, не дождавшись оправдательного приговора. Судья заверил его, что на меня нет никаких претензий, и самое худшее, чего мне следует опасаться, — это обвинение в «вагине» от какого-нибудь озлобленного полицейского. Я тут же рассказала ему о своих бедах в Покателло и о том, как меня доставила из вагона Мэри.

«Тебе не нужно рассказывать мне, какая она замечательная личность, парень. Я и так всё знаю. Она правее апрельского дождя. Если бы ты знал хотя бы половину того, что знаю я о ней, ты бы сам пару раз всадил в Золотого Зуба пулю. Ты, наверное, думал, что я его "прикончил", потому что был полон "холла" (алкоголя) и хотел провернуть какую-нибудь безумную авантюру. Я его прикончил, потому что он клеветал на лучшую женщину, которая когда-либо стояла на двух туфлях. Я не ищу возможности кого-нибудь убить. Я напился этого на войне, и это ещё не всё. Что бы они ни говорили, мертвецы рассказывают истории. Грабежи и кражи быстро забываются и объявляются вне закона, но когда ты оставляешь после себя мертвеца, у них остаётся вся твоя жизнь, чтобы поймать тебя и повесить. Пара этих бродяг через десять лет может пойти в Армию спасения, принять религию и повесить меня».

«Я ношу с собой пистолет уже тридцать лет, и каждый раз, когда я стрелял, я был неправ, за исключением, пожалуй, того случая, когда я отдал его этому Золотозубому. Потому что мой бизнес неправильный. Но он не включает в себя убийство, и я не буду путешествовать ни с кем, кто намеренно стреляет в людей».

«Когда городской „бык“ вмешивается в ваши дела ночью, стреляйте в него, конечно, и стреляйте в него первым; но не попадайте в него. Он подумает, что вы пытаетесь его убить, и этого будет достаточно. Он погонится за подкреплением, а вы…» [210]Уходите. Если он выстрелит в вас, это обычное дело; если он попадёт в вас, это редкий случай.

«Ты только начинаешь в этом деле, парень, — закончил опытный болван. — Послушай моего совета и будь осторожен со своим пистолетом. Он хороший слуга, но не позволяй ему стать твоим хозяином, иначе он тебя повесит».

Мы пробыли в Солт-Лейк-Сити не более десяти дней, как один из тех «придурков», которые устроили мне суд по делу Смайлера, ворвался в «Золотую комнату», игорный дом, где мы часто бывали, и увез меня в тюрьму. Меня держали весь день и всю ночь, пытаясь найти какое-нибудь обвинение против меня. На следующий день пришел судья Пауэрс, и после долгих препирательств меня обвинили в бродяжничестве. Он добился для меня освобождения под залог, и позже дело было закрыто.

Гарри Хайндс, который содержал Золотую комнату, встретил полицию и вернулся с хорошей новостью: мы можем оставаться в Солт-Лейк-Сити, если не будем никому «мешать» в городе и что им все равно, что мы делаем за пределами города.

Мы больше года жили в этом городе, обосновавшись там. Мы проводили время в «Золотой комнате», а наши настойчивые попытки обыграть фаро заставляли нас постоянно переезжать в соседние города, чтобы пополнить свой банкролл. Динамит было легко достать, и мы не утруждали себя поездками в Огден за посылкой, которую я оставил в сейфе. Мы довольно прочно обосновались в Солт-Лейк-Сити и познакомились со многими людьми. Мы жили в тихом, второсортном отеле и вели свои дела прилично и организованно.

После съезда в Покателло Джордж полностью утратил интерес к бродягам и их собраниям и держался от них подальше. Меня они по-прежнему привлекали, и иногда я к ним ходил. [211]спускаясь в джунгли на берегах реки Иордан, впадающей в Большое Соленое озеро.

Во время одного из таких визитов я познакомился с нищим-хромым, который жил на «маршруте по раздаче припарок» в южной Юте. Раньше он был очень умелым вором, но потеря ноги под поездом одновременно сделала его инвалидом и изменила его жизнь, и он обратился к попрошайничеству, как это делают многие, когда больше не могут воровать. У меня была бутылка «Доктора Холла», и пока мы передавали ее друг другу, нищий оплакивал свою неудачу — потерю ноги и необходимость «пробираться» по стране за несколькими «жалкими десятицентовыми монетами». «В казначействе округа в здании суда в городе… есть ящик, — причитал он, — из которого я мог бы топором отрубить заднюю стенку, если бы был в состоянии. Городской резчик по дереву ложится спать, когда закрывается универсальный магазин в девять часов вечера. В городе меньше пятисот человек, и все они ложатся спать до десяти часов. Я зашел выпросить денег у казначея округа, и он дал мне четыре бита. «Ящик» был открыт, и я увидел стопку «мягких денег» (бумажных денег), от которых у Рокфеллера потекли бы слюнки».

Он напился до беспамятства и заснул, бормоча себе под нос о своем несчастье.

Я рассказал об этом Джорджу, мы посмотрели на карте и выяснили, что это в двадцати милях от железной дороги. «Мне не нравится, как оно расположено, малыш, — сказал Джордж, — но там сейчас три или четыре тысячи долларов, пока собирают налоги, так что нам лучше это проверить».

Мы взяли по небольшому рулону одеял и купили билеты до города, расположенного в сорока милях от окружного центра. Джордж поехал первым, а я последовал за ним на следующий день. На этой базе он нанял верховую лошадь и отправился осмотреть место. Он вернулся через несколько дней и [212]Сообщалось, что оно оказалось даже «мягче», чем представлял себе инвалид.

«Мы пройдем пешком сорок миль до города, малыш, несложными этапами, выбьем коробку и возьмем пару лошадей из конюшни. К рассвету мы будем в тридцати милях, где оставим лошадей и будем сажать растения в джунглях до ночи. После этого нам придется идти пешком несколько ночей, пока мы не вернемся к «Озеру»».

В следующее воскресенье вечером мы добрались до города, но обнаружили, что в церкви, расположенной по соседству с судом, проходит собрание. Это задержало нас до двенадцати часов. В час дня мы зашли в конюшню через дорогу, оседлали двух спокойных лошадей и оставили их в стойлах. Город был темным и безлюдным, и мы вошли в здание суда, в заднюю комнату, где стоял сейф.

Хозяин хладнокровно снял пальто и бросил его на сейф. На пальто он положил большую «пушку». Я открыл небольшой сверток с «даном» и «стержнями» (сверлами). Из кузницы мы взяли столярную ручную скобу и лом. С этим примитивным набором Джордж самым грубым образом принялся за ящик. Я вышел на улицу, но никого не было видно, и единственным звуком было топот лошади в конюшне через дорогу. В два часа Джордж вышел осмотреться. Он был готов «застрелить её». Конструкция ящика требовала, чтобы дверца была полностью выбита, и взрыв казался ужасающим в мертвой, тихой ночи, когда нервы были на пределе. Но город продолжал спать.

Джордж ждал снаружи, но тревоги не было, и он вернулся, вернувшись через пять минут с небольшим [213]но тяжелый мешок с золотыми монетами, которые сладко звенели, когда он бросал его в карман пальто.

«Ты несёшь этот кочан капусты, малыш», — сказал он, протягивая мне пачку банкнот размером с кирпич.

Когда мы вошли в конюшню и надели уздечки на лошадей, рассвет начал сереть на востоке. Джордж вышел первым, тянув свою непокорную лошадь за поводья, натянутые ему на голову. В дверях лошадь остановилась, и Джордж, стоявший снаружи на наклонной платформе, дернул ее обеими руками, пока я хлопал лошадь по крупу. Внезапно Джордж уронил поводья, и его рука потянулась к поясу брюк за пистолетом.

Раздался крик: «Вот, проклятый конокрад!», и ружье издало убийственный рев, а затем еще один. Джордж получил оба ствола. Его чуть не сбило с ног. Он упал набок, и его тело медленно покатилось вниз по склону к земле.

Человек с дробовиком знал своё дело. Я отчётливо слышал зловещий щелчок затвора, когда он захлопнул его после перезарядки. Ни одна из лошадей не боялась выстрелов; они стояли неподвижно. Эхо выстрелов затихло. Легкий запах порохового дыма окутал тело Джорджа. Тишина была ужасной. Я чувствовал, как стрелок снаружи стоит «наготове» со своим смертоносным ружьём. Я был в ловушке; мой пистолет был бесполезен против такого превосходства противника. Где-то в конюшне лошадь, тяжело вздымаясь, встряхнула пол и вывела меня из оцепенения от страха и шока. Я вспомнил, что видел дверь в стене сарая напротив того места, где был человек с ружьём. Я побежал к ней и вышел на площадку. Через дорогу находились здание суда и универсальный магазин. [214]Подвал под магазином. Я заглядывал туда, пока Джордж работал над «коробкой». Его старомодные наклонные двери были открыты, и он был забит сельскохозяйственным инвентарем, пустыми ящиками, коробками, бочками с гвоздями и так далее.

В полупанике я бросился через улицу в подвал, где спрятался среди хлама в самом дальнем от двери конце подвала. Через полчаса город охватил волнение. Магазин открылся, и я услышал громкие голоса и топот множества ног надо мной. На улице послышался стук копыт лошадей, и я понял, что начался переполох. Я зарылся глубже в ящики и тюки, готовясь к долгому ожиданию.

Когда рассвело, я увидел лестницу, ведущую к люку в полу склада. Весь день вокруг постоянно кто-то приходил и уходил, и слышался монотонный гул голосов. Я напряг слух, но не мог разобрать ни слова. Я отработал долгий, тяжелый день, и когда наступила ночь и склад закрылся, я ужасно проголодался. Весь день я размышлял, стоит ли мне тайком выбраться в темноте и попытаться уйти пешком, или же продержаться в подвале еще двадцать четыре часа. Я уже решил рискнуть, когда услышал, как снаружи с грохотом захлопнулись двери подвала, а затем щелчок замка. Я оказался заперт.

Около полуночи я поднялся по ступенькам и обнаружил, что люк не заперт. В магазине было темно, но вскоре я нашел сыр и крекеры и аккуратно «отсеял» из них значительную часть. В задней части магазина стояло ведро с водой, и я наполнил из него пустую бутылку, выпив все, что мог.

Выбравшись через заднее окно, я закрыл [215]Оно осторожно последовало за мной и вышло из города. До рассвета я осторожно посадил свой «кочан капусты» на поле и забрался в заросли кустов в ста ярдах от него, чтобы поспать и отдохнуть перед следующей ночью.

Охотясь по ночам в полях, садах и фруктовых садах в поисках еды и идя пешком изо всех сил, мне потребовалось четыре ночи, чтобы добраться до главной железнодорожной линии, расположенной в шестидесяти милях отсюда. Пересчитав деньги, я обнаружил три тысячи долларов «зелеными и грязными», потертыми бумажными купюрами.

Во время долгого похода у меня было достаточно времени, чтобы решить, что делать. Я решил не приближаться к Солт-Лейк-Сити, где меня знали. Эти деньги стали причиной смерти бедного старика Джорджа, и я чувствовал, что он перевернется в гробу, если я потеряю их, а вместе с ними и свою свободу. Я достал сто долларов и с предельной осторожностью закопал остальное.

В Прово, штат Юта, я переоделся и устроился поудобнее, чтобы подождать, пока ситуация успокоится. Из газет я узнал, что Джорджа убил владелец конюшни, который рано встал, чтобы пойти на охоту на уток. Пойдя в конюшню за лошадью, он обнаружил, что задняя дверь открыта, и стал ждать, что происходит. Он подумал, что это конокрад, и выстрелил только тогда, когда Джордж потянулся за ружьем. В кармане пальто Джорджа нашли две тысячи долларов золотом, которые вернули в округ. Поиски грабителя, у которого была большая часть денег, продолжались. Никто не заявил о своих правах на тело убитого, и его похоронили безымянным и неизвестным.

После мучительного месяца ожидания я наконец-то достал деньги и купил билет в Чикаго через Денвер. [216]И Омаха, окольным путем, из страха встретиться с отцом и столкнуться с его ясным, холодным взглядом. Если бы это были честные деньги, я бы пошел к нему и предложил бы ему любую их часть, но я боялся солгать ему в лицо.

Я благополучно добрался до Чикаго и тут же положил своё состояние в сейф. Затем купил много хорошей одежды и снял себе уютную комнату недалеко от пересечения улиц Кларк и Мэдисон. Казалось, это центр ночной жизни, и я инстинктивно там обосновался. Зиму я посвятил исследованию дешёвых забегаловок, шарманок и танцевальных залов. Меня также привлёк суровый район Тендерлойн. Пивные бродяги и бродяги, торгующие виски по пять центов, попали в поле моего зрения. Не сильно отличались от пьяниц Сан-Франциско. Я посещал парикмахерские по пять центов на нижней части улицы Кларк, а также забегаловки, где продавали дешёвые блюда, и забегаловки с фасолью и ветчиной за десять центов. Ничто не ускользало от моего внимания. Я немного играл в фаро, но был осторожен и ни разу не пострадал. Каждый вечер я заглядывал в бары «Хинки Динк» и «Батхаус Джонс» и слышал один и тот же старый сигнал тревоги: «Вот и повозка едет». Но эти два короля Первого округа были «на месте» и никогда не позволяли никому из «своих людей» прозябать в тюрьме в течение ночи.

Я обнаружил салун «Муш Маута» Джонсона, влиятельного чернокожего политика, и, завороженный, наблюдал за его посетителями, каждый из которых по очереди пытался заставить кости выпасть в его пользу.

Я случайно наткнулся на питейное заведение «Калифорнийского Джека», старого китайца из Сакраменто, который откармливался в своей импровизированной прачечной на Саут-Стейт-стрит. Воры, карманники, сутенеры и их девушки курили. [217]Ни днем, ни ночью здесь никого не беспокоили. Время от времени уставший официант или бармен изнемогал, бросаясь на койку.

Я познакомился с девушкой с улицы, с проницательным взглядом, голодной и дрожащей в дверях, такой потрепанной, что мужчины даже не взглянули на нее оценивающим взглядом. Как и Юлия, она была почти «готова к реке». Я купил ей еду, одежду и комнату. Я не давал ей советов и не искал прибыли от сделки. С лучшей одеждой и едой она уверенно занималась своим ремеслом и процветала. Я часто видел ее на улицах. Однажды ночью она заплатила мне деньги, которые я для нее потратил.

Затем наступила полночь, и она постучала в мою дверь, бледная, задыхающаяся от страха. «Вы должны мне помочь», — умоляла она. «У меня нет друга, кроме вас. В моей комнате мертв мужчина. Если его найдут там, полиция… ну, вы понимаете… скажет, что это убийство».

На улице мы поймали повозку и через десять минут были у нее дома. На улицу выходила обшарпанная гостиная, а за ней — спальня. На кровати, полностью одетый, лежащий поперек, ногами на полу, лежало тело мужчины. Хорошо одетый, лет пятидесяти, он мог быть клерком. Я вышел через заднюю дверь и направился в переулок. Никого не было видно. Когда я вернулся, она дрожала в кресле. Я положил шляпу мертвеца в карман и попросил ее помочь мне поднять его на плечо. Она отказалась прикасаться к «этой штуке». С усилием я поднял его на плечо, голова и руки свисали у меня за спиной. Обхватив руками его ноги, я, шатаясь, вышел через задний выход в переулок.

Спотыкаясь, я пробирался по темному переулку сквозь жестяные банки, провода, сломанные коробки и прочий мусор, донес свою опасную ношу почти до перекрестка и бросил ее вниз. [218]оставив шляпу рядом. Когда я вернулась, Энни Айрленд, или «Ирландская Энни», как ее называли уличные девчонки, все еще сидела, свернувшись калачиком, в углу комнаты, самом дальнем от кровати.

«Где ты это оставил?» — прошептала она.

«В переулок», — коротко ответил я ей. Мне совсем не хотелось этим заниматься, и я хотел поскорее с ней покончить. Я был уверен, что она накачала мужчину хлоралом или каким-нибудь другим одурманивающим веществом.

«Послушай, Энни, — предупредил я ее, — если у тебя тут есть какие-нибудь вещи этого парня, лучше выбрось их. Утром его найдут, и могут обыскать все дома в квартале».

«Нет, нет, — возразила она. — Я его не трогала. Я подобрала его на улице. Когда мы пришли сюда, он растянулся на кровати и уснул. Я сняла шляпу и пальто и попыталась разбудить его, но не смогла. Через некоторое время его руки похолодели, и я увидела, что он мертв. Тогда я пошла за тобой».

Я вышла, и она пошла за мной. «Куда ты теперь идешь?» — спросила я.

«Ну, не знаю — на улице, где угодно. Я не могу там оставаться. Наверное, пойду куда-нибудь и напьюсь».

Я оставил её на углу, решив больше с ней не видеться. Но этому не суждено было сбыться, потому что настал день, много лет спустя, когда она подняла руку в суде и дала ложные показания против меня, отправив меня в тюрьму. На следующий день я переехал в другую часть города и держался подальше от кварталов, по которым она ходила по ночам. Я больше с ней не встречался, и вскоре она отошла на второй план в моей памяти. Я следил за газетами, но не видел ничего, кроме нескольких строк, сообщающих об обнаружении тела неопознанного мужчины в [219]Переулок. В Чикаго тогда труп в переулке мало что значил, и его тело, скорее всего, отправляли на кладбище для бедных или в медицинский колледж.

ГЛАВА XVI
Наступило лето , и состоялась незабываемая Всемирная выставка. Я всё увидел, но это сильно ударило по моему кошельку, а зима приближалась. Я слышал чудесные рассказы о Нью-Йорке и его возможностях, которые рассказывали курильщики хмеля в «Калифорнийском Джеке», и уже почти решил поехать туда на зиму, когда встретил умного молодого человека, который всё об этом знал. Он посоветовал мне держаться подальше от Нью-Йорка.

«Это самый сложный город в Соединенных Штатах для приезжего, — ответил он на мои вопросы. — Я вам скажу, с чем вы столкнетесь. Вы попадете туда в одиночку. Даже если вам удастся обойти хитрых полицейских и жадных скупщиков краденого, вам все равно придется сражаться с бандами. Почти все воры принадлежат к бандам — ирландцы, евреи и итальянцы. Они воюют друг с другом, но объединяются против приезжего, особенно если он с Запада, и они узнают вас в мгновение ока по вашей мягкой шляпе и западному сленгу».

«Банды состоят из туземцев и «ополченцев», и некоторые из них не гнушаются доносить на вас, если вы там слишком разбогатеете. Если вы появитесь в каком-либо из этих мест с деньгами, они изобьют вас и отберут их, как любого лоха. Конечно, если вы вступите в банду, они бы...» [220]тебя защитит. Банда защитит тебя, а районный олдермен защитит банду, понимаешь? Но даже тогда у тебя ничего не будет, потому что деньги делятся слишком многими сторонами.

«Эти наркоманы просто сходят с ума, когда говорят, что в Нью-Йорке легко заработать на жизнь. Для них всё просто, легко и радужно, когда они принимают пару таблеток; но послушайте моего совета и держитесь подальше. На Западе я могу достать доллары, а в Нью-Йорке — и десятицентов, и я бы туда ни за что не вернулся. Я за Чикаго и другие места на Западе, где не нужно носить шляпу-котелок, чтобы пройти мимо полицейского», — закончил он с отвращением.

Несколько дней обдумывая эту мрачную картину, я решил оставить Нью-Йорк в покое и вернуться на Запад. Свою запасную одежду я оставил у домовладельца, и после спокойного, беззаботного года почти с радостью вернулся к трудностям дороги. Я совершал длительные переезды под скоростными поездами в Сент-Пол, а затем на поля Дакоты, где собирали урожай.

Тысячи рабочих, занятых уборкой урожая, уходили со своими сезонными заработками, и их со всех сторон окружила толпа грабителей, воров, игроков и их женщин. Некоторые из более осторожных и опытных рабочих купили билеты и благополучно выбрались из опасной зоны; другие же, заигрывая с азартными играми, были острижены или попали в лапы грабителей и оказались «в плену».

Рабочих, занятых уборкой урожая, называли «одеяльными занудами» или «весёлыми котами», а процесс отъема у них денег с помощью пистолета назывался «заманиванием их в ловушку». Железнодорожные бригады процветали, перевозя этих «весёлых котов» через свои поезда. [221]В товарных вагонах продавали по доллару за штуку. Банды еггов работали с тормозниками, которые впускали их в вагоны, где те насаживали кошек, забирали деньги и заставляли выпрыгивать через боковые двери между станциями. К тому времени, как они добирались до города и сообщали о потерях, поезд уже был далеко впереди, деньги делились с поездной бригадой, а егги устраивали съезд в каких-нибудь безопасных джунглях.

Спустя несколько сезонов кошки начали скупать билеты на полях во время уборки урожая, и прибыльная индустрия по отлову кошек сошла на нет.

Я двигался медленно, не зная, куда идти и что делать. Встретив многих, кто видел меня и Полуторафутового Джорджа на дороге, я откровенно рассказывал им историю его финиша и моего побега. Мой авторитет рос, и меня стали везде называть «Стетсон», что на языке дороги означает «первоклассный».

Будучи молодым, я, естественно, заносчив и высокомерен. Я выглядел мудрым и загадочным, молчал и «общался» только с высокопоставленными среди рыцарей дороги. Однажды утром, выйдя на улицу в Грейт-Фолс, штат Монтана, ледяной северный ветер напомнил мне о наступлении зимы. Я был почти без гроша в кармане и, опасаясь монтанской зимы без денег, бросился к побережью. Я ехал на север через Летбридж, по Канадской линии, в Калгари, Альберта; затем на запад по Канадской Тихоокеанской железной дороге в сторону Ванкувера, где надеялся провести зиму. В горах Селкерк накопилось много снега, поезда задерживались на несколько дней, а жизнь в дороге была нестабильной и очень неприятной. Мои деньги истощились настолько, что покупка билета стала невозможна. Езда по дорогам... [222]Пассажирские поезда означали сильный холод, и мне приходилось ездить на медленных и редко курсирующих товарных поездах с открытыми товарными вагонами. В одном из крупных городов Британской Колумбии я остановился, чтобы отдохнуть, хорошо выспаться и согреться.

В офисе отеля, куда я приходил, стоял сейф, который меня привлек. Это была марка, которую Джордж всегда предпочитал, и за два года, что мы были вместе, мы взломали полдюжины таких сейфов.

Взрывчатка не требовалась. Ее можно было достать «втайне». Я отдал последний доллар за недельное проживание и питание и начал планировать штурм этой древней «коробки».

Я был один, почти без гроша в кармане, и тут появилась возможность. Возможность не только подкрепиться деньгами, но и проверить себя, доказать, подготовили ли меня годы, проведенные с Джорджем и Лицемерным Малышом, к самостоятельной работе в той профессии, в которую я попал. Я тщательно обдумал ситуацию. Пассажирский поезд, идущий на запад, проезжал через город в час ночи. Отель закрывался в полночь. Час был достаточен для ремонта будки. Расписание показывало, что я смогу оказаться на «американской стороне» через двенадцать часов, если сяду на ночной поезд. Это был вполне реальный способ сбежать.

Следующим шагом было убедиться, что никто не заходит в офис отеля в промежутке между двенадцатью и часом ночи. Несколько ночей наблюдения убедили меня в том, что меня никто не потревожит. Неделя подходила к концу, деньги тоже заканчивались, и я понимал, что мне понадобится больше на проживание и питание до моей первой ночи в одиночестве. Это вынудило меня совершить небольшую кражу со взломом, которая чуть не закончилась трагедией.

[223]Пройдясь по единственной другой гостинице в городе, я обнаружил, что дверь в номер не заперта, и вошел. В номере было две кровати, обе заняты. На стуле у кровати, ближайшем к двери, лежали брюки от спального мешка, из которых я достал кошелек. Засунув его в карман, я пересел на стул у второй кровати, где смог разглядеть что-то темное, похожее на связку одежды.

Прямо там я понял, что довольно крупная, здоровая собака спит так же крепко, как человек. Вместо того чтобы схватить меня за штаны, она коснулась чего-то пушистого, что ожило от испуга и рычания, и вцепилась в мою предплечье парой сильных челюстей. Оба спящих зашевелились. Прежде чем я добрался до двери, таща за собой рычащего, царапающегося зверя, который не отпускал свою хватку, мужчина, у которого я схватил сумку, сел в постели. У меня не было оружия, но я все равно угрожал ему выстрелом в голову. Будучи здравомыслящим человеком, он молчал.

Я выключил единственный свет в коридоре. Все еще мучимый рычащим псом, я был вынужден на ощупь пробираться к задней лестнице. Я не мог остановиться в коридоре, чтобы задушить его; единственной моей надеждой было стащить его вниз и разобраться с ним на улице.

Наверху лестницы его усилия и вес перевесили меня, и мы, подпрыгивая и ударяясь, скатились вниз по длинной темной лестнице на площадку внизу. По пути вниз он ослабел, отпустил мою руку, вскочил на ноги и выбежал в переулок, жалобно воя. Я собралась с силами и побежала в противоположную сторону. В своей комнате я осмотрелась и обнаружила, что он меня не ранил и что у меня достаточно денег, чтобы прожить еще неделю.

[224]Теперь я поселился в небольшом пансионе и платил за комнату каждую ночь. Как временный постоялец, я мог уйти в любое время, не вызывая никаких комментариев.

Заинтригованный псом, с которым я связался, я отправился в офис и бар отеля в поисках его. Однажды вечером, когда я брал напиток, я услышал низкое, угрожающее рычание через всю комнату, и, взглянув в большое зеркало за барной стойкой, увидел крупного, хорошего хаски-овчарку, стоящего под карточным столом. Шерсть на его шее и спине встала дыбом, когда он подозрительно посмотрел на меня. Я подумал, что он собирается напасть на меня, и повернулся к нему лицом. В этот момент он отступил еще дальше под стол, но не отрывал от меня глаз. Комната была полна отдыхающих и игроков в карты, но никто из них, похоже, не заметил его действий. Я ушел и больше не возвращался.

Наконец наступила ночь, которую я решил сделать последней в этом городе. Я сделал всё возможное для предосторожности и защиты. Бурная ночь была мне на руку, и ящик вывалился после нескольких сильных ударов короткой кувалдой. Поезд прибыл вовремя, и когда он отъехал, я сел в него без билета. Это было частью моего плана. Я не хотел, чтобы меня видели в билетной кассе, где, как я знал, на следующий день будут делаться запросы.

В сейфе не было ничего ценного для меня, кроме пачки бумажных денег. У меня не было возможности пересчитать или осмотреть их, пока я ждал поезда, но прежде чем кондуктор подошел ко мне, я вытащил потертую двадцатидолларовую купюру, которой расплатился за проезд, около пятнадцати долларов, до Ванкувера. Я не собирался в это влезать. [225]Я приехал в город, но заплатил за проезд там, чтобы ввести в заблуждение любого, кто будет задавать вопросы железнодорожникам. Я планировал сойти с поезда на перекрестке и пересесть на другой, чтобы пересечь границу. Довольный собой, я подводил итоги ночной работы, когда поезд замедлил ход между станциями, примерно в двадцати милях от того места, где я сел.

После долгого ожидания появился проводник и сообщил, что поезд заблокирован снежно-каменной лавиной. «Устраивайтесь поудобнее, — сказал он, — мы не выедем отсюда раньше полудня завтрашнего дня».

Мои тщательно продуманные планы рухнули. Мне хотелось вернуться в город. Я вспомнил счет, который дал кондуктору. Я представлял себе, как утром констебли, склонив головы, «делают выводы» и «умозаключения», в результате которых придут к выводу, что их грабитель уехал ночным поездом. Я представлял, как они прибудут к нашему застрявшему поезду где-то утром и начнут приставать к кондуктору. Я представлял, как он укажет на меня пальцем.

Покидать поезд было самоубийством. В радиусе нескольких миль не было ни хижины, ни жилища, бушевала ужасная буря. Я обдумал все возможные варианты и закончил с чувством беспомощности, словно в ловушке. Я перешёл в другой вагон и, найдя свободное место, прорезал щель в подушке и спрятал пачку денег, оставив себе только сдачу с двадцатидолларовой купюры. Больше я ничего не мог сделать, чтобы защитить себя. Я попытался уснуть на сиденье, но не смог, поэтому сидел, встревоженный и нервничающий, до самого утра. С рассветом буря утихла, и через час позади нас прибыл рабочий поезд, готовый откопать нас. Я приготовился к шоку.

[226]И действительно, через несколько минут двое констеблей из города, который я покинул, медленно прошли по проходу позади кондуктора. Подойдя к моему месту, он остановился и кивнул мне. Один офицер стоял рядом со мной, но ничего не говорил. Другой что-то сказал кондуктору, который достал из кармана пачку купюр, снял верхнюю и протянул ему. Он перевернул купюру, внимательно посмотрел на нее, а затем на листок бумаги, который держал в руке. После еще одного разговора с кондуктором, который я не расслышал, он повернулся ко мне лицом, держа в руке пистолет.

«Наденьте на него кандалы, мистер Стивенс, — сказал он офицеру рядом со мной. — Он наш человек».

Я выразил протест против того, чтобы меня заковали в наручники, оттолкнул «мистера Стивенса» и потребовал объяснений.

«Вы арестованы от имени королевы, — сказал дежурный офицер, — и всё, что вы скажете, будет использовано против вас. Лучше подчинитесь молча. Если хотите применения силы, можете её получить». Он махнул в мою сторону своим большим, вполне приличным на вид пистолетом.

Я сдался. Меня отвели в багажный вагон, сняли обувь и почти всю одежду, медленно и тщательно всё обыскали, но ничего компрометирующего не нашли. Когда поезд полностью очистили от обломков, он отъехал, унеся с собой мою пачку банкнот в подушке сиденья, и я поздравил себя с тем, что избавился от неё. Меня отвезли обратно в город, который я так подозрительно покинул накануне вечером, и бросили в тюрьму, гадая, что у них на меня есть. Они не задавали мне никаких вопросов; это выглядело плохо. Казалось, они были слишком довольны результатом.

Все мои догадки развеялись на следующее утро, когда меня привели к мировому судье.

[227]Когда я слышу слово «техничность», я думаю об американской юриспруденции. Если в британских судах и используется какой-либо подобный термин, я его никогда не слышал. Процедура в этом мировом суде была простой, до тревожной простоты. Хозяин гостиницы доказал факт кражи. Следующий свидетель, старый золотоискатель, зимовавший в гостинице, показал, что накануне кражи он разменял двадцатидолларовую купюру в баре гостиницы; что это была единственная купюра такого номинала, которая у него была; что он носил ее с собой шесть месяцев и так часто на нее смотрел, что запомнил крупные серийные номера на обороте. Он также поклялся, что на следующее утро пошел к хозяину гостиницы и сообщил ему эти номера. Затем арестовавшие меня офицеры рассказали, как проследили за поездом, получили показания кондуктора и арестовали меня. Они предъявили роковую двадцатидолларовую купюру, единственную в рулоне, которая могла мне навредить, — купюру золотоискателя. Они дали показания, что получили его от кондуктора, который сказал им, что я оплатил проезд этим средством.

Теперь золотоискатель опознал свою купюру. Кроме того, выяснилось, что я внезапно и подозрительно покинул город, избежав билетной кассы и заплатив за проезд наличными смертоносной двадцаткой.

У меня не было ни единого основания для защиты, но я сумел подняться и возразить против показаний, полученных из вторых рук, и попросить привести кондуктора в суд. Судья и прокурор рассмеялись. «Он явится, когда вы предстанете перед судом на следующем заседании», — сказал «кондуктор». «Есть ли у вас какие-либо аргументы в защиту?» — спросил судья.

Я видел, что они были правы. «Нет, ваша честь, я отложу свою защиту до суда, где я...» [228]«Нельзя смеяться надо мной». Он снова рассмеялся и приказал меня задержать. Это судебное заседание длилось меньше часа. Я вернулся в тюрьму, сожалея, что это не произошло в старой доброй Америке, где с умным адвокатом я бы добился отсрочки и послал бы кого-нибудь к кондуктору, кто, возможно, прислушался бы к здравому смыслу и не был бы так самоуверен в отношении выставления мне счета.

В провинциальной тюрьме я обнаружил пьяного шотландца в качестве начальника. Ему помогали два мальчика-полукровки индийского происхождения, каждый из которых отбывал шестимесячный срок. Один из них готовил еду для тюремщика и всех поступавших заключенных; другой мыл тюрьму. Оба они преданно следили за мной и регулярно кормили меня, когда тюремщик был пьян. Я был заперт в камере и никогда не выходил оттуда, кроме как раз в неделю, чтобы принять ванну. Мальчики-индийцы спали на полу перед моей камерой у большой печи, которая всегда была горячей и поддерживала тепло в тюрьме.

В камере не было ничего, кроме ведра. У меня было много одеял, и я спал на полу. У меня забрали одежду, и меня одели в белые брюки из утиного волокна и рубашку цвета гикори. Мне оставили только обувь и шляпу. Никогда прежде и никогда после я не был таким беззащитным и беспомощным. В тюрьме не разрешалось курить, читать газеты, книги или журналы. Когда я попросил шотландца что-нибудь почитать, он принес мне Библию, которую я читал и перечитывал с большим интересом, но безрезультатно. В течение нескольких недель прокурор ежедневно донимал меня требованием вернуть остаток денег, украденных из сейфа в отеле, — восемьсот долларов. Он предложил мне короткий срок, если я верну деньги, но я ему не доверял и решил позволить какому-нибудь мойщику машин найти их, вместо того чтобы признаться во всем и еще больше вляпаться в неприятности.

[229]Я хорошенько обдумал свою ситуацию и пришел к выводу, что выхода нет. Судья Пауэрс, Дж. Гамильтон Льюис и Том Паттерсон из Колорадо, все вместе взятые, не смогли бы меня оправдать. Целый день, каждый день я читал Библию и молился, чтобы проводник попал под свой поезд до дня моего суда.

Однажды в тюрьму зашёл священник и дал мне брошюру, на которой был напечатан язык чинук. В ответ на мой вопрос он сказал, что в ней около трёхсот слов — существительных, глаголов и прилагательных. Она была создана торговцами из Гудзонова залива за несколько лет до этого и преподавалась всем индейцам Северо-Запада, чтобы упростить торговлю с различными племенами.

Вскоре я освоил язык чинук, тренируясь на двух парнях из «знатной знати» и любых индейцах, которые случайно попадали в тюрьму. Я уже потерял надежду на побег. Я был голым. Даже жестяную ложку, которой я ел тушеное мясо, забирали после еды. Тюремщик невзлюбил меня с самого начала. По ночам он приходил в тюремный коридор пьяный, выгонял двух «знатных знати» и приказывал им открыть мою камеру и обыскать «проклятого янки», пока сам стоял в стороне, размахивая большим ружьем. Они ничего не находили; там ничего не было.

Однажды он привёл испуганного китайца лет двадцати. «Янк, вот тебе сокамерник». Он запер китайца, думая, что таким образом наказывает меня. Позже этот китаец стал причиной гибели тюремщика и моего спасения. Он немного знал язык чинук, но ни слова по-английски. От индейского надзирателя я узнал, что его держали под судом по обвинению в краже значительной суммы денег у своего... [230]работодатель, и что его случай был примерно таким же безнадежным, как и мой.

Мы прекрасно ладили. Я учил его алфавиту и многим английским словам, а он обучал меня китайскому. Я даже смиренно попросил у тюремщика карандаш и бумагу, чтобы научить его китайскому письму. Он тут же спустился в свой кабинет и принес мне карандаш и блокнот. Я был удивлен и так благодарен, что поблагодарил его раз шесть.

Менее чем через неделю он напился и приказал своим индейцам забрать их у меня. Я больше ничего у него не просил, и до сих пор верю, что он отдал их мне, предвкушая теплое, благодарное и приятное чувство, которое он получит, лишив меня их.

Компания китайского парня наняла ему адвоката. Когда он пришел в тюрьму, он вызвал меня и предложил взяться за мое дело. Я мог бы получить деньги, написав Солт Чанк Мэри, но бороться с этим казалось пустой тратой денег. Когда я прямо спросил его, может ли он что-нибудь сделать с кондуктором, он был шокирован и возмущен. «О, а, мой друг! Подкупать свидетеля обвинения, что?» Он ушел, как будто у меня была чума, и я не сомневаюсь, что он донес на меня прокурору.

Мне приходилось много иметь дело с китайцами, и ни разу я не сталкивался с худшим из них. Если китаец тебя не любит, он будет держаться от тебя подальше; если же ты ему нравишься, он пойдет по твоему пути. С помощью жестов и нескольких слов я дал понять своему сокамернику, что наша единственная надежда — обойти тюрьму. В нашей камере было зарешеченное окно, снаружи никого не охраняли. Все, что нам было нужно, — это ножовка. Он был готов. Его «двоюродные братья» регулярно навещали его каждую неделю, и если бы им удалось понять, что нам нужно, они бы это получили.

[231]В городе был всего один хозяйственный магазин, и покупка пил там могла вызвать сплетни. Я велел ему сказать своим «кузенам», чтобы они отправили их в Ванкувер, в их компанию. После нескольких недель тревоги и неопределенности, а также долгих переговоров с их друзьями в Ванкувере, драгоценные пилы оказались в руках моего сокамерника прямо под носом у пьяного тюремщика. Мой план был прост. Дождаться весны, когда, если мы выберемся и не сможем сесть на поезд, мы сможем рискнуть и пешком добраться до сельской местности подальше от железной дороги. Ночь за ночью мы слушали прибытие и отправление поездов, сверяя время. Товарный поезд отправлялся сразу после пассажирского, отправлявшегося в час дня. Если бы я смог «вскочить» в товарный вагон, мы бы благополучно добрались до Ванкувера. Я спрятал пилы, и мы устроились ждать более мягкой погоды.

ГЛАВА XVII
Когда пришла весна, мой китайский «тилликум», что на языке чинук означает «друг», и я оказались единственными заключенными, осужденными за тяжкие преступления, в «скукум-хаусе», или тюрьме. Двое метисов отсидели свой срок, и на их место привели еще пару человек — всего четверо заключенных. Индейцы наблюдали за нами, а мы наблюдали за ними. Самой сложной частью нашей работы было не избивать тюрьму или пьяного тюремщика, а бдительных надзирателей, наших товарищей по заключению.

Я решил срезать решетки днем, а сокамерника поручил следить за дверью, чтобы не допустить появления тюремщика или индейцев. Пилы [232]Они выковыривались из трещины, и день за днем, медленно, бесшумно, вгрызались в толстые прутья. Ночью я надежно прятал их в укромном месте, и мы спали как обычно. Наш тюремщик пил все больше и больше, нас обыскивали чаще, но ни он, ни его индейцы ни разу не взглянули на прутья нашего окна. За нами так пристально следили, а тюрьма была такой тесной, что мысль о том, что мы можем что-нибудь «вырвать на свободу», даже не приходила ему в голову.

Как ни странно, «двоюродные братья» китайского мальчика так и не появились в тюрьме после того дня, как принесли ему пилы. Боялись они или считали, что сделали для него достаточно, я так и не узнал. На все мои вопросы о них он «ничего не знал». Вначале я рассчитывал на их помощь деньгами и едой. Теперь же мне пришлось отбросить эту надежду. Я решил не приближаться к китайцам, если нас выпустят, а сесть в поезд и оставаться в нем, пока голод не заставит меня выйти.

После утомительных недель работа была закончена; прутья были прорезаны так близко, что я боялся, что они выпадут каждый раз, когда захлопнется дверь камеры. Я спрятал изношенные пилы и терпеливо ждал, пока наш тюремщик напьется и даст нам разрешение на обыск. В те ночи он больше не появлялся. Довольный, он всегда сразу ложился спать, и мы слышали его пьяный храп в другой части здания. Индейские заключенные засыпали, а я сворачивал наши одеяла в подобия приличных. В двенадцать часов прибыл товарный поезд и свернул на боковой путь, чтобы взять свежий локомотив и пропустить пассажирский поезд в час дня. Я выломал прутья и спрятал их под одеялами. Колени китайского мальчика дрожали, когда он выполз и упал на землю. [233]Я последовал за ним, сам не отличаясь особой спокойностью и хладнокровностью. На нем не было шляпы, в остальном он был одет так же, как и я — брюки-клеш и тонкая рубашка.

Времени на кражу одежды, еды или денег не было. Пока мы спешили к товарным станциям, где стоял поезд, меня утешала лишь одна мысль — нас никто не заметит до семи утра.

Китаец был бессилен. На боковом пути я в панике метался в поисках чего-нибудь, чем можно было бы подпереть дверцу вагона. Наконец я нашел кучу металлолома и вытащил из нее накладку. Поезд был транзитным, следовавшим до Ванкувера, конечной станции. Вскоре я обнаружил потрепанный товарный вагон, который подходил по размеру, и отцепил боковую дверь от подшипников. Затем я показал китайцу торцевую дверь и попытался объяснить ему, в основном жестами, что он должен забраться через боковую дверь, пока я ее вытащу, а затем отстегнуть торцевую дверь изнутри, чтобы впустить меня после того, как я поставлю боковую дверь на место. Он отказался сдвинуться с места. Наконец я заставил его вытащить дверь, пока я забирался в вагон. Когда я открыл торцевую дверь, мне пришлось выйти, спуститься вниз, забрать его и посадить внутрь. Затем я отцепил боковую дверь, подошел к торцевой двери, залез внутрь и закрепил ее изнутри так, как нашел.

У нас не было ни перочинного ножа, ни десятицентовой монеты, ни спички; но мы были в безопасности, и я бы ни за что не променял безопасность этого товарного вагона на мягкое спальное место в отъезжающем пассажирском поезде. Мы едва успели устроиться внутри, как раздался толчок и тряска вагонов, и наш поезд медленно тронулся. Мы ехали в вагоне, загруженном бочками с известью. [234]Они стояли вертикально, и было больно на них вытягиваться. Поездка была кошмаром. Голодные, испытывающие жажду, замерзшие, измученные страхом и напряжением, мы добрались до Ванкувера через двадцать четыре часа.

Первой проблемой была одежда — любые лохмотья, чтобы прикрыть тюремную форму. Я тут же вышел из вагона с полумертвым китайским мальчиком и сразу же вернулся в последний вагон поезда, в котором мы ехали. Кондуктора и тормозника уже не было. Последний вагон был пуст. Мальчик спрятался между товарными вагонами, пока я поднялся на крышу последнего вагона, пролез через купол и спустился внутрь. В шкафчике лежали засаленные куртки и брюки, а также кепка для китайца. Одежда была ему велика, а кепка слишком мала. Он знал Ванкувер и хотел отвезти меня к своим «кузенам» в Чайнатаун, но я боялся, что мы не сможем вместе пройти мимо полицейского, поэтому он отправился в путь один, заставив меня пообещать разыскать его в штаб-квартире его компании. Я забрался в пустой вагон, чтобы дождаться рассвета, когда будет безопаснее идти по улицам.

Было воскресное утро. Я услышал звон церковного колокола и понял, что примерно шесть часов. Выглянув из машины, я увидел, что густой туман окутал город, словно благословение. Я растворился в нем, выбираясь из товарных дворов на улицы. Туман был настолько плотным, что я бы не смог найти дорогу, даже если бы знал город. Пройдя несколько кварталов по улице, я заметил, что магазины становятся все меньше и расположены дальше друг от друга. Пустых участков земли становилось все больше, и все указывало на то, что я иду в неправильном направлении. В нескольких домах впереди меня появился старый, страдающий ревматизмом, дворняга. [235]Из коридора. Он был единственным живым существом в поле зрения, и, подойдя к нему, я остановился и рассеянно посмотрел на него. Он подошел ко мне, бросил на меня с сомнением взгляд и сел на задние лапы. Осторожно удержавшись на ногах, он поднял напряженную заднюю лапу и тщетно попытался выгнать голодных блох из-под ошейника. Не сумев этого сделать, он медленно поднялся, еще раз оглядел меня и, хромая, направился обратно к двери. Войдя, он бросил на меня взгляд кончиком своего глаза.

Звучит странно, но я с подозрением отнёсся к облезлому старому псу, но это правда. В его взгляде было что-то настолько человеческое, что я последовал за ним в дверной проём, чтобы посмотреть, чем он занимается.

В прихожей за дверью, склонив голову на нижнюю ступеньку, лежал мужчина, раскинувшись во весь рост. Присмотревшись, я понял, что это был пьяница, напивший в субботу вечером, и дальше ему не пришлось. Он лежал на спине, с открытым ртом и тяжело дышал. Старый пёс стоял рядом и наблюдал за мной.

Я понимал, что он рабочий, и обычно не стал бы на него смотреть, но сейчас я был без гроша в кармане, голоден и вел себя как волк. Собака слабо зарычала в знак протеста, когда я начал осматривать одежду ее хозяина. Деньги были в каждом кармане. Я оставил немного серебра в его жилете, чтобы он мог напиться, когда проснется. Преданный старый дворняга стоял в дверях, словно не желая меня выводить, и укоризненно смотрел на меня, когда я мягко оттолкнул его в сторону.

На улице я очищал свою совесть, повторяя любимую пародию ханжеского мальчишки: «О, арендная плата за комнату, какие преступления совершаются во имя твое!»

Завернув за ближайший угол, я бросил на себя взгляд. [236]Плечо показало мне верного пса, бродившего по тротуару и все еще обвинявшего меня своими усталыми старыми глазами. Город уже проснулся, и вскоре я нашел матросскую гостиницу, где выпил пару бодрящих напитков и сел за длинный стол, за которым матросы и грузчики завтракали в непринужденной, семейной обстановке. Я не стал участвовать в разговоре, мне это было не нужно. Количество съеденной мной еды убедило их, что мне место на набережной. Заплатив за комнату, я заселился и огляделся. Денег хватило на одежду и еду на пару недель. Я свернул тюремные штаны и тут же сбросил их с пристани. На следующий день я купил новую одежду, обувь и шляпу, привел себя в порядок и, отбросив в сторону обвинение во взломе и сломанную тюрьму, принялся осматриваться.

В маленьком городке, из которого я сбежал, меня не фотографировали и не измеряли; мне казалось нелогичным, что власти поедут за пятьсот миль в надежде найти меня в Ванкувере, поэтому я решил остаться там, пока не найду что-нибудь стоящее. Кроме того, мне было любопытно узнать, как поживает мой китайский сокамерник, и, будучи молодым и несколько самодовольным, я, возможно, хотел познакомиться с его «кузенами» и вызвать у них восхищение.

Осмотрев город, я понял, что полиции бояться не стоит, и отправился в Чайнатаун ​​на поиски друга. Найдя описанный им магазин, я зашёл и купил небольшую упаковку имбирных леденцов. Около дюжины китайцев сидели, разговаривали или играли в домино, но как только я появился, домино перестали греметь, а китайцы замолчали. Я выглядел загадочно. [237]Я постарался не слишком навязчиво и осмотрел их по одному. Никто не произнес ни слова, пока я не вышел; тогда все они одновременно заговорили и жестикулировали. На следующую ночь я вернулся и купил еще конфет. За прилавком стоял элегантный китаец средних лет в европейской одежде.

«Зачем вы сюда пришли?» — спросил он на очень хорошем английском.

«Я ищу Чу Чи, китайского мальчика, моего друга. Мы приехали в Ванкувер в воскресенье утром в товарном вагоне. Перед этим мы остановились у дома Скокума. Дом Скокума оказался не очень-то "скокумским", когда мы приехали в Ванкувер — очень холодно, очень голодно. Чу Чи сказал мне прийти в этот дом. Хорошо, я пришел. Теперь я ухожу. До свидания!»

Он молчал, его лицо было бесстрастным. Я знал о недоверии китайцев к белым людям и о многих веских причинах этого, и меня это не оскорбило и не обескуражило. Он защищал своего соотечественника; я восхищался им за это. У двери я в последний раз подколол его: «Друг мой, скажи мне, приходи к тебе домой; я приду. Ты думаешь, я „Люк Чже“. Ты очень умный человек. Ты думаешь, я полицейский. Ладно. До свидания!»

Для невозмутимого китайца это было уже слишком. Он последовал за мной и, догнав меня, тихо сказал: «Ты не 'luc zhe'; ты хороший человек. Приходи 'fi fi' (быстро)».

Я последовал за ним в следующий квартал, затем по узкой темной улочке между зданиями и поднялся по шаткой лестнице, где он постучал в дверь. Старик впустил нас и запер дверь. Это был большой лофт. Туманный воздух был жарким, душным и наполненным всеми китайскими запахами — опиумом, табаком, рыбой и... [238]Влажная одежда сушилась. Китайцы готовили еду, ели, курили хмель, играли в азартные игры или спали на занавешенных койках, расположенных вдоль стен. Мой кондуктор, очевидно, был довольно знатным человеком. В комнате воцарилась тишина, и многие китайцы стояли неподвижно в покорных позах.

Он сбросил облезлого старого кота со сломанного стула возле большой печи посреди комнаты и велел мне сесть. После нескольких прерывистых гортанных звуков, адресованных старику, который нас впустил, он исчез в клубах дыма. Азартные игры и болтовня возобновились. Несколько молодых китайцев прошли мимо и с любопытством посмотрели на меня.

Я сидел у плиты и с интересом наблюдал за происходящим. Старый китаец — ему, должно быть, было лет шестьдесят — поспешно прошел мимо меня с раскладным мундиром и разложил его на соседней койке. Он дрожал от «йен-йен», привычки курить хмель. Его иссохшие, похожие на когти руки дрожали, когда он лихорадочно скручивал первую «пилюлю», большую. Его горящие глаза поглощали ее. Полуготовую, он вставил пилюлю на место и, повернув трубку к лампе, жадно втянул дым в легкие. Теперь, с долгим, благодарным выдохом, дым выходит, скованные конечности расслабляются и выпрямляются, курильщик удовлетворенно вздыхает, и руки, уже не дрожащие, с большей уверенностью поворачиваются к следующей «пилюле». Эта меньше, скручена и сформирована с большей тщательностью, лучше приготовлена ​​и вдыхается медленной «длинной затяжкой». Каждая последующая пилюля меньше, более тщательно подрумянивается над лампой и курится с еще большим удовольствием. Наконец, маленький рожок, «игрушка-хмель», опустел. Последняя таблетка съедена с идеальным взмахом и изяществом, бамбуковая трубка отложена в сторону с ласковым прикосновением, лампа погашена. [239]С легким дыханием, верующий, тихо вздыхая, сворачивается калачиком, ожидая приятных снов.

Я был так увлечен наблюдением за волшебным превращением старика из разбитой развалины в спящего херувима, что возвращение босса-китайца ускользнуло от моего внимания. Он коснулся моего плеча, и я последовал за ним в небольшую комнату в дальнем углу чердака, где и нашел Чу Чи. Он неловко пожал мне руку. Он почти забыл свой английский. Все, что он смог сказать, было: «Молодец, молодец».

Китайский босс был полон деловой хватки. Он вытащил несколько американских золотых монет. «Я тебе заплачу. Чу-Чи, заплати мне когда-нибудь».

Я объяснил ему, что пришел не за деньгами, а чтобы увидеть Чу Чи и подружиться с его друзьями, и что если мне когда-нибудь понадобятся деньги или помощь, я попрошу об этом и буду ожидать этого.

«Ну что ж, — сказал он, убирая золото обратно в карман, — я передаю вам письмо представителю моей компании. Приходите в мой магазин завтра вечером».

Он уехал, и Чу Чи настоял, чтобы я пошел с ним и познакомился с его «кузенами». Мы прошли через весь город до прачечной, где меня встретили по-королевски. Чу Чи был единственным китайцем, говорившим хоть слово по-английски, но вечеринка все равно прошла успешно. Они принесли свой лучший ликер, личи, самые изысканные пирожные и отборный чай. Накрыли миску с хмелем, и Чу Чи свернул и поджарил мне таблетку, которую я выкурил просто из чувства общительности и добропорядочности. Таблетка вызвала у меня сонливость. Приготовили койку, и я спокойно и безопасно проспал ночь в окружении своих друзей. Утром я попрощался с Чу Чи и больше никогда его не видел.

[240]В ту ночь, не имея других дел, я спустился в китайский магазин. Начальник уже приготовил мое письмо. Я поблагодарил его и, положив письмо в карман, больше не думал о нем. И все же это письмо вырвало меня из лап закона в ночь, когда я попался на ограблении, был обезврежен, связан по рукам и ногам и ждал «повозку».

До сих пор удивляюсь, почему не прекратил воровство прямо тогда. Мне повезло. Я избежал неминуемого осуждения и приговора. Я мог бы вернуться на «американскую сторону», и канадские власти избавили бы меня от него. Но мысль о том, чтобы повернуть направо, привести дела в порядок и начать все заново, даже не приходила мне в голову. Вероятно, юношеский эгоизм, который является не чем иным, как уверенностью, порожденной невежеством, шепнул мне, что я могу выиграть в игру, которая, как я знал, была неправильной и полной опасностей. Поэтому, не останавливаясь, чтобы подсчитать или оценить ситуацию, я беззаботно оглядывался вокруг в поисках новых занятий. Мои деньги быстро истощались, нужно было раздобыть больше; и каждую ночь я бродил по городу с единственной целью – найти что-нибудь, чем я мог бы заняться самостоятельно.

Трудно объяснить непосвященному человеку гордость профессионального вора. Тем не менее, гордость у него должна быть, иначе он бы воровал одежду, оплачивал счета за проживание и брал бы деньги в долг, не думая о возврате. Он не делает этого изо дня в день, но изо дня в день рискует и гордится тем, что может справиться со своими обязанностями и оплатить все необходимое. Конечно, все это неправильно, но так оно и есть. Если бы у меня хватило мозгов хотя бы на сковородку, я бы взял сто долларов у босса-китайца за дело Чу.

[241]Я уехал куда-то, устроился на работу и старался поступать правильно по отношению к себе и другим. Но нет, я был подмастерьем; я прошел долгое и тщательное обучение; профессиональная гордость — не знаю, как еще это назвать — не позволяла мне взять деньги китайца за спасение его от нашего общего врага, закона, и я пошел зарабатывать деньги своим собственным путем.

Я ошибался. Я знал, что ошибаюсь, и всё же упорствовал. Если этому и можно найти какое-либо объяснение, то оно таково: с того дня, как я покинул отца, мои границы были проложены, или я сам их проложил, среди нечестных людей. Я не провёл ни часа в обществе честного человека. Я жил в атмосфере воровства, грабежа, преступности. Я мыслил категориями воровства. Дома строились для того, чтобы их грабили, граждан грабили, полицию избегали и ненавидели, доносчиков наказывали, а воров взращивали и защищали. Это был мой кодекс; кодекс моих товарищей. Этой атмосферой я дышал. «Если живёшь с волками, научишься выть».

Во время своих прогулок по Ванкуверу я встретил знакомого из Солт-Лейк-Сити. Он и его жена были изгнаны из мормонского города и не могли безопасно вернуться, пока не «уладят кучу проблем». Он набросился на меня со словами: «Как раз то, что я ищу. У меня есть для тебя кое-что приятное; ты не прогадаешь». Он пригласил меня к себе в коттедж, который они сняли. Они оба были курильщиками, и по пути он объяснил, что значит «приятное».

Покупая банку хмеля, его жена выставила китайскому лавочнику крупную купюру. Когда он вошел в магазин,

[242]В задней комнате, где она искала сдачу, она увидела, что у него деньги лежат в коробке, спрятанной под полом. Позже он совершил покупку и подтвердил её рассказ.

«Вот и все, — сказал он. — Вам нужно всего лишь пойти и забрать это».

Я провел расследование и обнаружил, что его история не совсем соответствовала радужным мечтам наркомана. Владелец магазина, пожилой китаец, действительно хранил деньги в ящике под полом, но спал на нем по ночам, а в комнате, примыкающей к примерно дюжине китайских прачек, спал на двухъярусных койках. Мне это совсем не показалось безобидным. Я убедил себя, что деньги там, и что я смогу проникнуть в это место, но это было все, в чем я мог быть достаточно уверен.

Жена моего друга была находчивой женщиной. «Обезболить его хлороформом, это легко. Я принесу тебе хлороформ», — воскликнула она.

Я колебался. Я был практичным человеком, ничего не знал о том, как усыплять людей хлороформом. Санк ни разу не упоминал хлороформ, а о кражах со взломом он знал предостаточно. Пытаясь найти в уме что-то, что могло бы меня направить, я вспомнил, как встретил в Чикаго в хмелевом баре «Калифорния Джек», где один болтливый парень в мельчайших подробностях рассказывал мне о своем «эфирном оборудовании», о том, как он впрыскивал жидкость через замочные скважины, усыплял своих жертв, прежде чем войти в их комнаты, как он усыплял женщин, прижимая к их носам пропитанный хлороформом платок, и как он снимал с них кольца с пальцев, пока они были в состоянии оглушения. Я помнил, что его речь звучала не очень убедительно, и что в конце он занял у меня два доллара и так и не вернул их. Я давно уже вычеркнул его из своей памяти как вор-журналист, читатель и пересказчик...

[243]Детективные истории, приукрашенные и приукрашенные ежедневной игрой на бамбуковой трубке.

Его слова всё ещё не давали мне покоя. Возможно, в них что-то есть. У старого китайца были там деньги; они мне были нужны. Я был полон решимости узнать. Хлороформ казался единственным выходом, и я решил попробовать. Я ещё раз осмотрел это место. Это была одноэтажная лачуга между двумя большими зданиями. Впереди — кладовая с длинной стойкой и полками по обеим сторонам, заполненными товаром, а прямо за ней — небольшая комната, где кладовщик спал на своей койке. Я убедился в этом, разбудив его рано утром, чтобы он сделал покупку. В большой задней комнате размещались китайские прачки.

Жена моего друга принесла хлороформ и чистый платок. Я мысленно прорепетировал весь процесс и, чувствуя себя достаточно безопасно, приступил к его осуществлению. Открытое окно позволило мне попасть в спальную комнату, где я отпер заднюю дверь, чтобы сбежать.

На длинном столе посреди комнаты тускло горела металлическая лампа в подставке. Уставшие прачки храпели или тяжело дышали. Здесь, за занавеской, с края койки безвольно свисала мускулистая загорелая рука, а там торчала нога. Дверь в комнату старика была открыта, и я долго стоял там, пока не смог различить его тихое, размеренное дыхание среди хора хрипов, кряхтения и похрапывания в комнате. Я надеялся найти его лежащим на спине. Не знаю почему, но именно так я представлял его на репетициях. И действительно, он спал как младенец.

Держа платок на расстоянии вытянутой руки, я обильно смочил его хлороформом и вернулся.

[244]Я положил бутылку в карман. Затем опустился на колени рядом с ним и поднес платок к его ноздрям. С первым же вдохом он беспокойно зашевелился и медленно перевернулся лицом к стене. Этого я не ожидал. Я был уверен, что ему недостаточно; он снова дышал ровно. Я должен дать ему еще. Протянув руку над ним, я поднес средство к его носу, как и прежде. Один вдох, и он отшатнулся, перевернулся лицом ко мне, но все еще спал.

Я встревожилась. Его тряска из стороны в сторону скоро разбудит. Я подумывала сдаться и тихо уйти. Сердце колотилось от напряжения. Оно, казалось, росло и расширялось, пока не заполнило мою грудь и почти не остановило дыхание. Я должна это сделать. На этот раз я осторожно поднесла платок к его лицу обеими руками. Его тело теперь нервно дергалось. Дыхание было затрудненным. Я была уверена в нем и прижала платок ближе.

С криком, разбудившим всех китайцев в каюте, он резко сел и, вытянув руки, вцепился своими когтистыми пальцами мне в одежду.

Полагая, что его вот-вот убьют, старик в панике дрался и кричал. Я увидел перед собой пленника с поличным и отчаянно пытался его задушить. Шум нашей борьбы разбудил спящих в задней комнате, и я слышал их испуганные крики, когда они вываливались из своих коек. Теперь о деньгах я не думал; вопрос был в том, как сбежать. Как раз когда старик совсем обессилел, и я был на грани того, чтобы вырваться из его лап, несколько самых смелых китайцев из задней комнаты ворвались внутрь. Я получил удар по голове, от которого чуть не потерял сознание, и они набросились на меня, как стая.

[245]Волки душили меня ударами копыт, шлепками, тычками и царапинами. Все это закончилось быстрее, чем я успеваю это описать. Я лежал на спине на полу, двое китайцев держали меня за руки, двое сидели на каждой ноге, а еще один держал обе руки в моих волосах. Все они одновременно защебетали. Затем один из них подошел с лампой, и меня начали с любопытством осматривать, как какого-то странного, ужасного монстра, попавшего в ловушку.

Старик, оправившись от боя, отдал четкий приказ. Невысокий, мускулистый, узловатый китайский мальчик пошел в заднюю комнату и вернулся с веревкой. Меня осторожно подняли в сидячее положение, руки прижали к бокам, а мальчик набросил пару полуузлов на мое тело, надежно зафиксировав меня. Затем веревку пропустили к моим лодыжкам, где он ловко завязал еще несколько странных и удивительных китайских узлов, и я был надежно зафиксирован; весь в царапинах, синяках, кровоточащий, и я спрашивал себя, вызовут ли меня полицию или казнят на месте.

Ещё один приказ от босса, и они подняли меня и посадили на ящик в углу маленькой комнаты. Они стояли рядом, теперь уже молча глядя на меня. Старик сидел на своей кровати. В комнате чувствовался запах хлороформа, но, похоже, он не пострадал от того, что вдохнул. Вероятно, наша борьба вывела его из организма. Он поднял с пола упавший платок и понюхал его.

Протянув мне предмет, он спросил на довольно хорошем английском: «Зачем ему это?»

Что-то подсказывало мне, что у меня ещё есть шанс. Я решил сказать старику правду. «Его лекарство», — ответил я.

[246]«Для чего?»

«Усыплю тебя».

«Зачем спать?»

«Думаю, лучше взять ваши деньги».

«Откуда ты меня знаешь?»

«Я прихожу в ваш магазин, я смотрю».

Он встал, откинул одеяла и, приподняв маленькую дверцу в полу, открыл свой ящик и убедился, что его никто не потревожил. Все снова заговорили. Я услышал роковые слова «люк жхе», «люк жхе», что означает полицейский.

В отчаянии я закричал: «Нет, нет, нет, люк зе. Он никуда не годится. У меня полно хороших друзей-китайцев. Мой хороший друг Чу Чи, китайский парень. Прежде чем Чу Чи остановится в «скукум хаус», я привезу его в Ванкувер. Хороший человек». Я вспомнил о своем китайском письме и отчаянно закричал: «Посмотрите в моем кармане; вы видите китайское письмо; это хорошее письмо. Посмотрите в моем кармане».

Имя Чу Чи действовало на них словно по волшебству. Они замолчали и внимательно слушали мой рассказ. Я был связан так, что не мог дотянуться до кармана жилета, в котором лежало письмо, но мне удалось коснуться его пальцем. «Посмотри в мой карман!» — отчаянно закричал я старику.

Он подошёл ко мне, сидящему на ящике, и осторожно засунул пальцы в карман, доставая письмо. При свете лампы он долго и внимательно изучал его. Затем другие прочитали его, и совещание возобновилось, а я сидел, прислушиваясь к роковому «люк зе», и представлял себя снова в тюрьме, из которой недавно сбежал. Босс взял ящик и сел напротив меня с письмом в руке и задумчивым, озадаченным выражением на своём морщинистом, старом лице.

[247]За ним снова молчали китайцы. Я понял, что меня собираются судить или допрашивать, и, надеясь на лазейку, начал придумывать какую-нибудь защиту.

Его обвинительные слова впились в меня, как кислота. Они были полны презрения. Меня охватили стыд и растерянность. Постукивая по письму длинным костлявым пальцем, он сказал: «Это письмо, ты хороший человек. Зачем, ты хороший человек?»

Это были короткие, простые слова, требующие простого ответа. Бесполезно пытаться обмануть этого старика после попытки ограбить его. Бесполезно разглагольствовать о пощаде. Я видел, что он презирает меня как разбойника, ночного вора, и решил не навлекать на себя еще больше презрения, умоляя слабо и испуганно. Я ответил ему так, как, как мне казалось, он ответил бы мне, если бы наши позиции поменялись местами.

«Может, я хороший человек, — сказал я. — Может, плохой, я не знаю. Долгое время полицейские доставляли мне кучу проблем. Долгое время я сидел в тюрьме. Потом приехал в Ванкувер. Денег больше не было, еды тоже. Я увидел ваши деньги, пришел к вам домой и украл их. Ничего не вышло; вы меня поймали. Вы отправили меня в тюрьму, я долго не возвращался домой. Лучше бы вы меня убили сейчас. Полицейские говорили, что я плохой человек; многие китайцы говорили, что я хороший человек. Может, хороший, может, плохой; я не знаю».

Я говорила твердо, откровенно глядя ему в глаза, и закончила свою речь в защиту с той же силой и эмоциональностью, с какой любой адвокат когда-либо защищал жизнь своего клиента. Его лицо было бесстрастным, как доска. Его маленькие каре-черные глаза были устремлены на мои, но я не видела в них никакой надежды. Я даже не могла понять, что это.

[248]Понял ли он, что я сказал. Долго меня разглядывая, он повернулся и что-то сказал одному из своих мальчиков. Мальчик пошел в спальную комнату и вернулся с тяжелым мясницким тесаком, который китайцы используют для рубки свинины и птицы. Еще один приказ, и меня, вместе с коробкой, подняли из угла и поставили посреди комнаты. Китайский мальчик с тесаком встал позади меня.

Что-то внутри меня словно рухнуло. Я попытался что-то сказать старому боссу, но слова не выходили; они просто застревали в горле. Старик сверлил меня взглядом, словно черная змея, «заклинающая» птицу. Внезапно он произнес короткое, резкое восклицание, похожее на «Чут». Я отвел от него взгляд и закрыл глаза, готовясь к смертельному удару, который, как подсказывал мне мой виноватый разум, вот-вот должен был обрушиться мне на голову сзади. Удара не последовало, но я и так был почти мертв и покачивался на ящике, пока китайским мальчишкам не пришлось меня поддерживать. Я почувствовал, как что-то шарит в моих лодыжках, и открыл глаза, увидев костлявого мальчишку, стоящего на коленях у моих ног и развязывающего узлы. Когда с меня сняли веревку, я повернул голову и увидел мальчика, стоящего позади меня, держащего тесак наготове, готового сбить меня с ног, если я начну что-нибудь грубое. Один из них протянул мне мою шляпу. Я надел ее и медленно, с усилием, поднялся. Старик махнул рукой в ​​сторону задней комнаты.

«Иди сюда», — строго приказал он.

«Моё письмо?» — робко и уважительно спросил я.

«Больше никаких писем», — сказал он, скомкав их в руке.

Китайские парни отошли в сторону, когда я направился в спальную комнату, чтобы выйти через заднюю дверь. Мне было стыдно.

[249]Униженный, охваченный растерянностью. Обернувшись, я снял шляпу и, повернувшись лицом к старику, поднял правую руку.

«Если я когда-нибудь ещё раз ограблю китайца, надеюсь, сгнию в канаве». Я был так сосредоточен на выражении благодарности, что забыл свой китайский сленг.

Уверен, он ни слова не понял, но снова указал назад. «Иди».

Я вышел, смиренный и подавленный. В переулке я бросил бутылку с хлороформом в здание, и этот удар несколько успокоил меня. Это был мой первый и последний опыт использования хлороформа в качестве средства для ограбления. Как средство для оглушения спящего человека без пробуждения, я утверждаю, несмотря на мнение писателей-фантастов и увлечённых воров, «это невозможно». Направившись к коттеджу моих друзей из Солт-Лейк-Сити, которые меня повысили, я сообщил о своём катастрофическом и унизительном провале. Если бы они были склонны сомневаться в моей истории, мой внешний вид развеял бы их сомнения. Я был весь в царапинах, когтях, синяках и с большой шишкой на голове.

Они отнеслись ко мне с большим сочувствием. Меня пригласили «остаться на несколько дней», пока они не найдут для меня что-нибудь еще. Я извинился как можно тактичнее, решив с этого момента заниматься поиском работы самостоятельно. Я пошел в свою комнату и лег спать, и оставался там несколько дней из-за ужасных избиений, которым меня подвергли китайцы. И все же, несмотря на все это, я не мог не уважать их за то, что они отпустили меня на свободу, обрушив на мою виновную голову горящие угли. Я вспомнил Смайлера и наше решение никогда больше не приставать к мормонам, когда нас поймали во дворе храма и отпустили. Я поклялся.

[250]Я никогда не приставал к другим китайцам и с тех пор ни разу не приставал к ним, за исключением одного случая, когда это было крайне необходимо.

Спустя годы, после целого дня в пути, пытаясь скрыться от полиции Денвера, я, измученный опиумной зависимостью, вышел из поезда в Шайенне. Быстро осмотрев игорные дома и заведения, я не нашел никого из знакомых, кто мог бы подсказать мне место, где можно было бы «покурить». Было почти полночь, холодно и бушевала буря, и я отправился на поиски прачечной. Одна из них находилась неподалеку; прачки отдыхали после дневного труда, и через стеклянную дверь я увидел одного из них, лежащего на койке и курящего свою дневную порцию хмеля. Дверь была заперта, и они отказались открыть её мне.

Умение настоящего наркомана никогда не подводит, когда появляются «йены». В отчаянии я поспешил в один из игорных домов, зашёл в заднюю комнату, снял жилет и завернул его в газету. Быстро выскочив, я позвал посыльного и дал ему пятьдесят центов, чтобы он отнёс сверток в китайскую прачечную. Я погнался за ним по пятам. Китайцы, увидев то, что они приняли за сверток с бельём, открыли дверь, и я протиснулся внутрь вслед за парнем. Оказавшись внутри, я забрал у него жилет и, направившись прямо к койке, где лежал курильщик, бросил немного серебра, объяснив, что мне нужно. Курильщиком оказался владелец прачечной. Вид моих денег несколько успокоил его, и после долгих протестов и возражений он позволил мне лечь на его койку и вдоволь покурить. Через час мы стали друзьями. Он объяснил, что отказался открывать дверь, потому что думал, что я «разбойник» — грабитель.

В дни моего печального опыта в Китае

[251]В то время Ванкувер был гораздо меньшим городом, чем сейчас. Возможностей, заслуживающих внимания, было мало, и я решил уехать. Более того, каждый китайский магазин, прачечная и торговое помещение напоминали мне о той ужасной ночи. Я боялся столкнуться с Чу Чи или с тем китайским боссом, который передал мне письмо. Я был уверен, что они слышали об этом и не хотели с ними встречаться. Я снова был почти без гроша в кармане и должен был собраться с силами.

Американская сторона казалась единственным доступным местом, а поскольку денег на билет не хватало, я отправился на железнодорожную станцию, чтобы сесть на поезд. Багажный отсек, или «штормовой отсек», как его называют бродяги, был так переполнен, когда поезд отъехал, что я понял, что всех высадят на первой же остановке. Я не хотел залезать под вагоны и портить одежду, чтобы проехать всего пятьдесят миль до развязки, поэтому я сел на крышу вагона. Должно быть, с локомотивом что-то было не так, потому что на меня непрерывно лился дождь из раскаленных углей, которые прожигали дыры в моей одежде, портили ее и обжигали кожу.

На первой остановке я вышел, намереваясь зайти в автобус и украсть гардероб или спрятаться под сиденьем. Оглядевшись, я увидел, что последний автобус стоит в темноте, и, подумав, что это пустой, заброшенный вагон, подождал, пока он подъедет, и сел в переднюю часть, надеясь найти дверь незапертой. Дверь открылась от моего прикосновения, но, войдя внутрь, я обнаружил себя в роскошно обставленном частном вагоне, а не в пустом автобусе.

Существует всего три степени невезения — плохое, ещё хуже и самое худшее. Когда вы достигаете самой худшей стадии, у вас есть...

[252]Удовлетворение от осознания того, что если тебе везет, то оно обязательно изменится к лучшему. Я считал свое поражение в китайском магазине первостепенной степенью невезения. Я не только потерял кучу денег, но и пострадал в другом месте.

В то время я думал, что из-за неудачи пострадала моя профессиональная гордость. Теперь я понимаю, что меня задели чувства старого китайца, который показал себя выше меня. Если бы он посадил меня в тюрьму, я бы отсидел свой срок и забыл бы о нём, но до сих пор мысли о нём и написание о нём вызывают у меня тревогу. Интересно, что бы я сделал, если бы он заставил меня пообещать бросить воровать?

Но я ехал в этом личном вагоне, чувствуя, что мне наконец-то улыбнулась удача, и что у меня появился шанс залечить уязвлённую гордость. Воздух внутри вагона был тёплым, оживлённым, вибрирующим. Я почувствовал присутствие пассажира. Пройдя по проходу к каюте в дальнем конце, я внимательно огляделся в поисках стюарда, но никого не увидел. Дверь каюты была открыта, к ней прислонили стул, вероятно, для лучшей вентиляции. Горела лампа с тяжёлым абажуром, и при её мягком свете я увидел фигуру крупного мужчины, завернутого в одеяла, на широкой койке. Он стоял спиной к двери, и из-под одеяла виднелась лишь копна жёстких седых волос. Одного взгляда было достаточно, чтобы сказать, что я нахожусь в присутствии власти, богатства, достатка. У меня не хватило бы денег даже на завтрак этому человеку.

На небольшом столике у изголовья койки пассажира стояли большой серебряный кувшин, стакан, две книги, толстая кожаная записная книжка, толстый бумажник, карманный кошелек и тяжелые золотые часы с маленькими черными часами.

[253]Ленточный охранник. Я взял все вещи, кроме кувшина, стакана и книг, и направился к двери, в которую вошел, молясь, чтобы слуга не появился. Я ничего от него не увидел и решил, что он где-то впереди, сплетничает или играет в кости с носильщиками.

Мне потребовалась всего минута, чтобы забраться обратно на крышу вагона, где я лежал и позволял искрам делать свое дело. Следующей остановкой был железнодорожный узел, где я намеревался сойти и пересечь линию в Вашингтон. Единственным поездом в поле зрения был пассажирский поезд, следовавший на запад и ожидавший на боковом пути. Я боялся задерживаться, и когда он отъехал, я спустился под него на стрелах и вернулся в Ванкувер после пятичасового отсутствия. Я оставил часы на железнодорожных путях и больше никогда их не видел.

По пути в верхнюю часть города, чтобы снять номер, я вытряхнул все деньги из бумажника и кошелька, выбросив их. В номере я проверил деньги и обнаружил, что мне хватит на полгода, если я буду держаться подальше от игровых столов.

В толстом кошельке не было денег, но он был набит ценными личными бумагами. Просматривая их, я увидел, что их владельцем был один из высокопоставленных чиновников Канадской тихоокеанской железной дороги. Я понял, что утром будет ужасный грохот, и уже собирался сжечь бумаги и уничтожить кошелек, когда мне пришла в голову мысль, что от этого я ничего не выиграю, а владельцу причиню огромный ущерб и массу неудобств. Я спрятал кошелек в задней части отеля и лег спать, пытаясь придумать какой-нибудь сейф.

[254]Это способ вернуть его владельцу. Нет смысла причинять ему бесполезный вред; а возвращение может смягчить его обиду.

ГЛАВА XVIII
Сбросив сгоревшую одежду и надев на следующий день новый наряд, я купил билет до Виктории, Британская Колумбия. По дороге к кораблю вечером я бросил толстую сумочку в почтовый ящик, где, как я знал, ее найдут, осмотрят и вернут проигравшему.

Когда я только начинал воровать, я лишь смутно осознавал, насколько это неправильно. Я принимал это как должное, потому что так поступали люди, с которыми я общался; кроме того, это было авантюрно и захватывающе. Позже это стало обыденным, хладнокровным делом, и хотя я делал это методично, принимая на себя опасности и лишения, я полностью осознавал тяжесть своих преступлений. Каждый раз, когда я крал доллар, я знал, что нарушаю закон и причиняю страдания проигравшему. И все же годами я продолжал это делать. Интересно, сколько из нас перестают причинять зло другим по самой лучшей причине — потому что это неправильно, и мы это знаем. Любой вор, который не может или не хочет поставить себя на место своей жертвы, на место полицейского, который его щиплет, или на место судьи, который его приговаривает, не является законченным вором. Его ограниченность мышления помешает ему максимально эффективно выполнять свою работу, а также лишит его возможностей помочь себе и защитить себя, когда его постигнет неудача.

[255]Никто не хочет жить и умереть преступником. Все надеются когда-нибудь бросить это дело, обычно когда уже почти слишком поздно. Я скажу прямо сейчас любому вору, который подумывает бросить, что если он сможет поставить себя на место другого человека, у него будет что-то существенное, с чего начать; а если он не сможет этого сделать, он никогда ничего не добьется.

Я всегда считал, что если у меня есть деньги или ценности человека, он и так достаточно настрадался. Какой смысл уничтожать его личные документы, хранить семейные реликвии, не представляющие для него никакой ценности, или подвергать его любым потерям, которые были бы для меня бесполезны? В случае с этим спящим в своей машине человеком я понял, что деньги и часы для него мало что значат. Документы значат гораздо больше. Вдобавок ко всему, его душевное спокойствие было нарушено, а чувство безопасности разрушено. Вероятно, он запрёт двери и будет спать в душной комнате до конца своей жизни, что станет ещё одним большим испытанием. У меня были его ценности, и я намеревался их сохранить. Я не мог восстановить его душевное спокойствие или чувство безопасности. Я мог восстановить его документы, и, с некоторым риском, сделал это. Если бы меня преследовали или подозревали, я бы выбросил их или сжёг, не задумываясь. Я забрал его имущество хладнокровно, безлично, как сборщик перьев обдирает жирного гуся. Я вернул ему бумаги, словно последний штрих к качественно выполненной работе, подобно тому как столяр мягко забивает последний гвоздь.

Любому вору, который прочитает это и начнет критиковать меня за излишнюю зацикленность на «простаках», я отвечу, что он, вероятно, из тех, кто избивает свою жертву после ограбления; кто нападает на женщин и детей, если они встают у него на пути; кто бездумно уничтожает картины, вазы, гобелены и одежду и в итоге оказывается в проигрыше. [256]Он позволяет какой-нибудь домохозяйке загнать его под кровать, где она держит его метлой до приезда полиции. Он не вор, а «психически больной» и ему место в психиатрической лечебнице.

В Виктории я провел несколько очень приятных месяцев. Я присоединился к колонии китайских и опиумных контрабандистов, которые переправляли свой груз через границу на быстрых небольших лодках ночью в Порт-Таунсенд, Анакортес или Сиэтл, штат Вашингтон. Производство опиума для курения в то время было легализованной отраслью в Канаде, и контрабандистов приветствовали и предоставляли им убежище, потому что они привозили много американского золота на канадскую сторону. Находясь в компании этих людей, я был принят полицией как один из них и спокойно продолжал свой путь.

Однажды вечером, наблюдая за игрой в фаро и делая мысленные ставки, выигрывая каждую из них, меня охватило дьявольское предчувствие, что мне повезло и я должен сделать ставку. Мое сопротивление иссякло. Я сделал ставку, проиграл, застрял и в ярости поставил на кон свой последний доллар.

Эта игровая зависимость — проклятие воровской жизни. Он проигрывает последние деньги и вынужден в спешке искать новые. Подобно механику, оставшемуся без работы, он берётся за первую попавшуюся возможность. У него нет времени выбирать или тщательно просчитывать свои действия; ему нужно есть, и как только он разоряется, он тут же голодает. Азартные игры держат его на мели, заставляют красть небольшие суммы денег в короткие сроки и идти на чрезмерный и противоестественный риск.

Я мог бы занять достаточно денег, чтобы оплатить поездку в Ванкувер, где были спрятаны мои ценные часы, но в газетах поднялся такой шум. [257]Что касается кражи из машины, то проигравший был настолько могущественным и влиятельным человеком, а опасность попытки продать ее была настолько велика, что я решил оставить ее там на потом и отвезти на американскую сторону.

Во время моего пребывания в Виктории я прогуливался по жилому району и заметил несколько домов, которые выглядели благополучными и легкодоступными. В то время квартирные кражи там были практически неизвестны; полицейской охраны почти не было, она и не требовалась. Домовладельцы оставляли окна открытыми, а двери незапертыми.

В час дня я оказался в одном из самых претенциозных мест из моего списка, но вместо того, чтобы, как я ожидал, находить всякие мелочи налево и направо, обнаружил, что занята только одна комната. Позже я узнал, что семья, за исключением главы семейства, уехала на лето. Он был крепким спящим. Я взял с собой только деньги, и то немногое — меньше пятидесяти долларов серебром и банкнотами, — оставив его часы и несколько мелких украшений, поскольку не хотел рисковать, пытаясь продать их в незнакомом городе.

Я сразу же отправился в центр города, в единственный круглосуточный бар с закусочной, чтобы поесть перед сном. Не успел я закончить, как вошли двое полицейских и двое гражданских и заговорили с сонным барменом. Он кивнул мне, и все подошли к тому месту, где я сидел и ел. Один из гражданских внимательно посмотрел на меня и сказал другому: «Очень похож на этого человека; та же одежда, та же шляпа, то же телосложение, тот же рост».

«Что вы имеете в виду?» — спросил я.

— Вот это, — ответил другой. — Если я ошибаюсь, заранее приношу извинения; если я прав, то вам не поздоровится. Меня ограбили меньше часа назад в моей спальне в моем доме. Этот человек, мой слуга, имел повод... [258]Встав с постели и, стоя у окна в своей комнате, увидел, как грабитель незаметно уходит через задний вход. Заподозрив неладное, он встревожил меня, и я понял, что потерял. Я привёл сюда этих офицеров, надеясь, что грабитель может быть здесь. Вы единственный, кто за последний час сюда вошёл, кроме нас. Я вас не обвиняю. Я спрашиваю, позволите ли вы офицерам обыскать вас. Если вы честный человек, вы не можете обидеться».

Это был тот самый человек, которого я ограбил; он был адвокатом; он был умным человеком. Я оказался в безвыходном положении. Если бы я возражал против обыска, это выглядело бы плохо, и они все равно бы его провели. «Конечно. Обыскивайте меня», — сказал я, стараясь извлечь максимум пользы из сложившейся ситуации. Закончив обыск, полицейские пересчитали деньги.

«Засадите его», — приказал адвокат. «У него ровно та сумма денег, которую я потерял. Документы соответствуют действительности, как и серебро».

Меня заковали в наручники. «Вы арестованы от имени Короны, и всё, что вы скажете, будет использовано против вас».

Меня отвезли в городскую тюрьму, где я дал сотруднику, ответственному за оформление документов, очень краткую и вводящую в заблуждение биографическую справку. Тюрьма, из которой я сбежал с китайским мальчиком, маячила передо мной, и единственной моей мыслью было скрыть правду. Я провел остаток ночи, обдумывая свое дело. Казалось, все безнадежно. На следующее утро, когда других заключенных выпустили умыться, моя камера не была открыта. Позже тюремщик открыл ее, и мальчик из племени сиваш протянул мне ведро воды и полотенце.

Когда я потянулся за ними, мальчик посмотрел на меня. [259]И меня пробрал холод. Он был одним из бдительных и верных заключенных в тюрьме, из которой я сбежал. Он знал меня. Это был первый из долгой и горькой череды случаев общения с доносчиками, и за всю свою жизнь я никогда не видел более беспричинного, наглого и бессовестного доноса.

Не дожидаясь, пока я скроюсь из виду, он схватил тюремщика за руку и начал что-то бормотать на чинукском языке, указывая на меня. Он не стал «выбалтывать секреты». Он просто опрокинул горшок и потушил огонь.

«Понять — значит простить», — говорят. Я давно простил бесчисленных, шумных доносчиков, которые преследуют меня на извилистом пути, потому что не хочу, чтобы в моем разуме был яд, но пока я не могу их понять.

Тюремщик тут же вернулся с другим офицером, и они надели на меня очень тяжелые кандалы. В десять часов меня отвели в зал суда. Атташе и бездельники столпились вокруг и с любопытством разглядывали меня. Судья быстро и холодно отложил рассмотрение моего дела на три дня. Фотограф, ожидавший в тюрьме, сделал несколько снимков, и меня снова заперли. Тюремщик, шотландец с печальными глазами и серьезным лицом, долго смотрел на меня сквозь зарешеченную дверь и причмокивал губами, словно наслаждаясь вкусом какого-нибудь лакомого кусочка или редкого вина.

Голосом, словно доносившимся из гробницы, он сказал: «Вы сбежали из провинциальной тюрьмы в городе ———».

Я и так знала, что заблудилась, но его серьезное лицо и меланхоличный голос передали мне, как он, вероятно, и хотел, всю силу и глубину моего затруднительного положения. [260]Он заставил меня почувствовать себя погребенным заживо; его размеренные слова звучали для меня как холодные комья земли, падающие на мой гроб. Меня не вывели из камеры и не «облили потом», не подвергли допросу с пристрастием или не избили. Это выглядело плохо для меня. Чем больше допрашивают заключенного, тем меньше он знает; чем меньше его допрашивают, тем больше он знает. Если его вообще не допрашивают, он знает все, или достаточно. Мои тюремщики не задавали мне вопросов; они знали достаточно.

По истечении трех дней меня снова отправили под стражу. Затем последовал еще один срок, и прежде чем он истек, шотландский тюремщик, от которого я сбежал, появился и забрал меня обратно на суд, где против меня было явное дело, к тому же еще и обвинение в побеге из тюрьмы. Адвокат, в чей дом я проник и который так ловко меня поймал, пришел в тюрьму перед тем, как меня увели. Он был прекрасным парнем, англичанином, и, используя английское выражение для его описания, я скажу, что он был «довольно неплох». Он принес мне книгу из своей библиотеки, «Никогда не поздно починить» Чарльза Рида. Он отказался от претензий на деньги, найденные у меня при аресте; велел тюремщику проследить за тем, чтобы я их получил, и пожелал мне удачи в моем деле. Он не читал мне нотации и не задавал никаких неловких вопросов. Уходя, он сердечно пожал мне руку и сказал: «Почитайте эту книгу, старик. И, скажу честно, я не намекаю, что вы эксперт по кражам со взломом, но я подумал, что вы могли бы рассказать мне, как предотвратить это в будущем». Я посоветовал ему купить собаку за полтора доллара и позволить ему спать в доме.

Он снова пожал мне руку и поблагодарил. Он был настолько порядочным и обаятельным, что посторонний, наблюдавший за нашей беседой, мог бы подумать, что он... [261]Я пришел попросить у него об одолжении и уходил, чувствуя себя обязанным ему. Мне было стыдно заходить в его дом, и я бы дал клятву больше не грабить англичан, но в этом не было необходимости. Насколько я мог судить, в юрисдикции, откуда я сбежал, меня ждал судья, который бы этим занялся.

Шотландец заковал меня в кандалы, посадил на корабль до Ванкувера, затем на поезд и, наконец, благополучно доставил обратно в свою тюрьму. В поезде он забрал у меня книгу англичанина и так и не вернул её. У меня не было возможности прочитать эту историю, пока я не вырвался из его лап. Позже я её получил, прочитал, был очарован и прочитал все остальные книги этого автора, которые мне удалось найти.

За время моего отсутствия в тюрьме построили новую, более защищенную камеру из-за нашего побега. Она примыкала к кабинету тюремщика, и ее зарешеченная дверь находилась прямо перед его столом, всего в двух метрах от него. Он перенес в свой кабинет раскладушку и спал там, где мог наблюдать за мной. День за днем ​​и ночь за ночью он пил виски, курил трубку и шуршал газетой у меня под носом.

Китайский мальчишка Чу Чи украл у своего работодателя две тысячи долларов наличными. Он сказал мне, что проиграл их в азартные игры, прежде чем его арестовали. Во всяком случае, деньги так и не были возвращены. Мой тюремщик распространил слух, что я взял китайского мальчишку с собой, чтобы забрать две тысячи, после чего убил его и спрятал тело. Верил он в это или только притворялся, я так и не узнал. Он никогда не расспрашивал меня о Чу Чи, а теперь, когда он напился, вместо того чтобы просто назвать меня «проклятым янки», он добавил еще одно прилагательное. [262]«Убийственный». Чтобы отомстить ему, я начал спать днем ​​и всю ночь ходить взад-вперед по камере, лязгая кандалами, чтобы не дать ему уснуть. В отместку он тыкал меня длинной палкой каждый раз, когда заставал меня спящим днем, и я сдался.

Он забрал мою Библию, и когда в воскресенье пришли представители Армии спасения, я сообщила им об этом. Кто-то его остановил, и он неохотно вернул Библию.

Я подумывал о суде с участием присяжных. Никогда не знаешь, как поступит жюри присяжных в маленьком городке. Иногда они переносят свои соседские распри в совещательную комнату, и у подсудимого возникают разногласия. Но после того, как мой тюремщик рассказал мне историю об убийстве китайского мальчика, я отбросил мысли о жюри и решил предстать перед судом в соответствии с Законом о скорых судебных процессах. Подсудимый, выбирающий скорый суд, обходится без присяжных и экономит время и деньги для общества. Быстрый суд почти равносилен признанию вины, но когда подсудимого признают виновным, суд, вынося приговор, учитывает тот факт, что не было дорогостоящего судебного разбирательства с участием присяжных, и проявляет большую снисходительность.

Прокурор заехал в тюрьму, чтобы узнать, чего я хочу от суда. Я ему сказал, и он добился вызова свидетелей на определенную дату. На деньги, привезенные из Виктории, я мог бы нанять молодого адвоката из города, но мне это показалось расточительством, и я оставил деньги себе.

Вскоре в город прибыл судья. С меня сняли кандалы, и я предстал перед судом. Судебное разбирательство прошло быстро, достойно и в установленном порядке. Появился проводник поезда, опознал меня и роковую двадцатидолларовую купюру. [263]дал ему показания. Все остальные свидетели дали показания слово в слово, как и на моем допросе. Я развеял все сомнения в своей виновности, отказавшись давать показания. Судебное разбирательство заняло почти час.

Затем меня судили за побег из тюрьмы Её Величества. На это ушло пятнадцать минут.

Поскольку у меня не было адвоката, судья спросил меня, хочу ли я подробно рассказать о сути дела. Я поблагодарил его и сказал, что не могу брать на себя смелость давать указания Его Высочеству по правовым вопросам. Затем он вынес свой вердикт: «Виновен по обоим пунктам обвинения».

«Что-нибудь хотите сказать перед вынесением приговора?» — спросил он.

Полагая, что после обеда ему станет лучше, я попросил времени до часа дня, чтобы подготовить очень короткое заявление. Он объявил перерыв в заседании суда. В час дня я встал и сказал: «Ваше Высочество, мой суд был справедливым; ваш вердикт справедливым».

Он долго смотрел на меня. «Два года в провинциальной тюрьме за кражу со взломом; шесть месяцев за проникновение в тюрьму. Сроки отбываются одновременно — и тридцать ударов плетью».

Тюремный приговор меня не удивил. Я ожидал более сурового наказания. Я давно уже признал для себя такую ​​возможность, даже вероятность. Но я смирился с этим, как бизнесмен принимает вероятность банкротства, или как рабочий предвидит травму. Постановление суда о порке стало неожиданностью и вызвало у меня немалое беспокойство. Я не мог выбросить это из головы. Я задавался вопросом, смогу ли я это выдержать; днем ​​и ночью я чувствовал удары плетью по своей голой спине. Поразмыслив, я решил извлечь из этого максимум пользы и нашел некоторое утешение в мысли, что если... [264]Если бы судья не приказал меня выпороть, он бы приговорил меня к пяти или десяти годам лишения свободы.

Я отбросил всякую мысль о побеге из тюрьмы. Даже если бы у меня были пилы, подброшенные в камеру, из которой я сбежал, я бы не смог ими воспользоваться, потому что мой тюремщик был полон решимости посадить меня в тюрьму и следил за мной как никогда пристально. Я был несчастен и почти потерял надежду. Я завидовал бедным погибшим Смайлеру и Полуторафутовому Джорджу. Я мечтал вернуться к коварному Тексу и его банде жадных игроков. Мои мысли вернулись к мадам Синглтон, Джулии и переутомленной вдове в моем пансионе. Я подумал о лицемерном Малыше, отбывающем свои пятнадцать лет в суровом заключении, и задался вопросом, что стало с Солдатом Джонни и как поживает Соломенная Мэри в далеком Покателло.

Я был самым несчастным из всех, и, по-человечески, пытался переложить вину за все свои беды на кого-нибудь другого. Я начал с судьи, который вынес мне приговор, затем вернулся к индейцу, который указал на меня, потом к адвокату, который добился моего ареста, и так далее, пока не дошел до отца. Лицемерный Малыш, который был чем-то вроде философа, однажды сказал мне: «Малыш, наше дело нечестное, но мы не должны позволять себе мыслить нечестно. Мы должны мыслить прямо, ясно и логично, иначе мы проиграем. Конечно, мы все равно проиграем, рано или поздно, но давайте не будем ускорять этот день небрежным и беспечным мышлением».

Его совет оказался для меня не совсем бесполезным. Я привыкла тщательно всё обдумывать. Проблема заключалась в том, что я не всегда следовала своим выводам. Я понимала, что рискую, оставаясь в таком положении. [265]Я побежал в Канаду, но остался. Я давно осознал, что каждый мой поступок был неправильным и преступным, но никогда не думал изменить свой образ жизни. После тщательного обдумывания всего, что только можно было предположить, с предельной ясностью, логикой и справедливостью, я убедился, что виноват только я сам, и что я просто плыл по течению, пока не оказался на краю пропасти. Меня не вынудили к этой жизни и этому положению никакие обстоятельства или силы, неподвластные моему контролю. Я шел по этой дороге в основном по собственной воле, и, следовательно, я мог встать на правильный путь в любой момент, когда захочу.

Как ни странно, у меня тогда не возникло желания это сделать. Мне показалось достаточно того, что я знаю и чувствую, что смогу это сделать, если захочу. Нет смысла давать себе обещания, пока не вынешу свой двухлетний срок. Я подожду и посмотрю, что из этого выйдет.

Тот же поезд, в котором меня арестовали, под надзором кондуктора, которому я передал купюру, доставил меня в тюрьму в Нью-Уэстминстере. Мой шотландский тюремщик надел на меня кандалы и приковал наручниками к сиденью, чтобы убедиться в моей безопасности, и благополучно доставил меня. В городе Нью-Уэстминстере я с интересом огляделся вокруг; это был мой родной город. Мои родители поженились в Соединенных Штатах, но первый год своей супружеской жизни провели в Британской Колумбии, где у моего отца был небольшой бизнес. Он был британским подданным и никогда не утруждал себя получением американского гражданства. Это сделало меня подданным Великобритании, которым я остаюсь и по сей день.

Как и девяносто процентов мужчин, арестованных за тяжкие преступления, я указал вымышленное имя и место рождения. Мой тюремщик назвал меня «проклятым янки», потому что я зарегистрировался в [место рождения]. [266]В тюрьме меня держали как американца. Там от меня потребовали более полную биографическую справку, в результате чего в тюремную статистику попало еще больше вымысла. Меня вымыли, побрили, надели форму, измерили, взвесили, сфотографировали, долго допрашивали и, наконец, поместили в отдельную камеру. Мне сообщили, что на следующий день меня подвергнут пятнадцати ударам плетью, а оставшаяся часть будет «добавлена» за неделю до истечения срока моего заключения. Мне также очень четко сказали, что за хорошее поведение я могу значительно смягчить суровость последней части наказания, но первая будет применена в соответствии с законом.

Заключенные, проходившие мимо моей камеры, заглядывали внутрь. Некоторые бросали на меня сочувствующие взгляды, другие ухмылялись. Один, большой, сурового вида, похожий на гориллу, из британского флота, остановился и радостно дразнил меня. «Ах да, янки, я думаю и подсчитываю, что утром вас ждет приличная порка». Я оскорблял и его, и его родной язык.

Пришёл библиотекарь-каторжник со своим каталогом. Я выбрал книгу, и он тут же её для меня достал.

В моей камере стояла железная кровать, небольшой столик, книжная полка, трехногий деревянный табурет и оцинкованное железное ведро. На кровати лежали сложенные тяжелые чистые одеяла и две простыни. Поверх сложенных одеял лежала соломенная подушка в чистой комбинации. Позже один из моих доверенных лиц принес мне ведро воды объемом в галлон, жестяную кружку, небольшой деревянный сосуд для умывания и чистое полотенце. На каждом предмете в камере был мой тюремный номер, и я хранил их до дня освобождения. На стене висела карточка с «Правилами и положениями для руководства заключенными». Первым делом я прочитал эти правила. Это было [267]Это было продиктовано не желанием учиться и подчиняться, а любопытством, желанием узнать, с чем именно я столкнулся.

Я сидел на стуле и пытался читать, но мои мысли были заняты утром. Каждый час долгой ночи я просыпался от боли, которую мне причиняли удары плетью по спине.

Утром, после того как заключенные разошлись по своим делам, пришел охранник и отвел меня в комнату в другой части здания, где нас ждал тюремный врач. Он осмотрел меня, признал «здоровым» и велел снять рубашку. Комната была пустой, за исключением скамьи вдоль одной стены и конструкции в центре комнаты, напоминающей штатив для фотографа, только он был выше и прочнее. Три его ножки были прикреплены к полу.

В комнату вошел невысокий, крепкий мужчина в форме, с жесткой коричневой бородой и холодными голубыми глазами, с ремнем, очень похожим на парикмахерский ремень, только длиннее, тяжелее и с другой рукояткой. Он сел на скамью, вопросительно разглядывая меня. Затем появился заместитель начальника тюрьмы и отдал приказ. Врач сел рядом с мужчиной с ремнем. Двое охранников подвели меня к треугольнику. Мои запястья были привязаны к верхней части треножника, где соединялись три части, а лодыжки — к ножкам треножника, оставив меня с поднятыми вверх руками и широко расставленными ногами, беспомощным, как овца на бойне.

«Итак, мистер Берр», — сказал заместитель начальника тюрьмы.

Мужчина с ремнем встал со скамейки и отошел немного левее меня позади. Краем глаза я увидел, как он «замахивается», словно подающий мяч. Затем раздался свист его ремня, рассекающего воздух.

Было бы несправедливо по отношению к читателю, если бы я попытался... [268]Подробное описание этой порки. При написании этих хроник я старался быть справедливым, разумным и рациональным, и, чтобы не вводить никого в заблуждение, преувеличивая обстоятельства, я затрону только основные моменты и опущу детали. Ни один палач не может описать казнь, в которой он принимал участие. Максимум, что он может сделать, это описать свою часть процесса, и вы получаете лишь одностороннее представление. Человек у столба или треноги не может полностью и объективно рассказать обо всех деталях своего избиения. Он не видит, что происходит позади него, а именно там происходит большая часть событий. Более того, он не подходит к этому вопросу с тем безличным, отстраненным мышлением, которое так необходимо для правильного наблюдения и описания. Мысленно он находится вне фокуса, и его перспектива размыта.

Если бы я мог уединиться в каком-нибудь безлюдном, пустынном месте и достаточно глубоко сосредоточиться, я, возможно, смог бы поставить себя на место надзирателя и лучше бы осветить произошедшее. Но это потребовало бы умственного напряжения, на которое я не решаюсь, и сомневаюсь, что результат оправдал бы затраченные усилия.

С самого начала я был полон решимости принять удар как можно более мужественно и сдержать себя, чтобы не закричать. Я также пытался загипнотизировать себя до такой степени, чтобы выгнуть спину навстречу ударам и удерживать это положение до конца. Первый удар был как молния; он потряс и обжег. Оглядываясь назад, мне кажется, я подпрыгнул на шесть футов в воздух. Но я не мог подпрыгнуть ни на дюйм, меня слишком крепко связали. Я выдержал это без криков, но печально упал, выгибая спину. С каждым последующим ударом я отступал все дальше. [269]от сокрушительных ударов плетью, а когда все закончилось, моя спина была впалой, грудь выгнутой, и я дрожал, как беспомощный теленок под раскаленным клеймом.

Не имело значения, как я извивался и корчился, каждый удар ощущался с полной силой и поражал меня с ног. «Мистер Берр», да благословит его Бог, проходил обучение на мастера порки в британском флоте и отлично знал свою книжку.

Меня развязали, и я стоял там, слегка подкосившись. На спине были волдыри, но кожа не была повреждена. Врач осмотрел меня и ушел. Один из охранников накинул мне на плечи рубашку, придержал ее одной рукой, а брюки другой, и вывел меня по лестнице в тюремную аптеку. Там работал дантист, аптекарь, больничный санитар, медсестра и охранник. Это был крупный, мускулистый ирландец с руками, как у ледяного человека. Пока он наносил мне на спину какую-то жидкость, вероятно, для предотвращения инфекции, я спросил его, что он использует. «Ты будешь говорить, когда к тебе обратятся», — сурово прорычал он с характерным для человека с ирландским акцентом. Он молча обработал мою спину и запер меня в камере в больнице.

Прошёл год, прежде чем я снова заговорил с ним, и тогда я ждал, пока он сам заговорит со мной. Однажды, зайдя к нему, я застал его за тем, как он вырывал зуб китайцу. После того, как он вырвал его и отпустил пациента, он подошёл узнать, что мне нужно. Он пыхтел и потел, и, будучи довольно доволен своей работой, хотел с кем-нибудь поговорить. «Чёрт, — сказал он, — какой ужасный зуб был у этого китайца. Я думал, что челюсть у него вот-вот отвалится».

[270]«Да?» — спросил я. «Это был коренной зуб?»

«Нет, дружище, это был не коренной зуб, а задний».

Он был нашим тюремным дантистом. И неплохим парнем он был. Он принес мне потрепанный том Шекспира и разрешил взять его в камеру. Я хранил его несколько месяцев, прочитал все до конца и часто, читая, задавался вопросом, что бы случилось с Британской империей, если бы энергичного Уильяма Шекспира выпороли за кражу оленины у мистера Люси.

Я много слышал об унижении и деградации, которые приносит порка. Если кто и был унижен и деградирован в моем случае, так это не я. Может прозвучать странно, когда я говорю, что рад сейчас, и был рад тогда, что меня выпороли. Это пошло мне на пользу. Конечно, не так, как предполагалось, но лучше. Я ушел от штатива с новой уверенностью, с высоко поднятой головой, с ясным взглядом и ясным умом, вдохновленный мыслью немецкого Ницше: «Что меня не убивает, то меня укрепляет».

Через три дня меня вернули в камеру и назначили работать в бригаде фермеров. Мистер Берр, мастер по порке, оказавшийся очень разговорчивым шотландцем, пришел ко мне в камеру в первую же ночь, чтобы поговорить со мной, «чтобы не возникло недоразумений или обид». Не думаю, что он боялся, что я попытаюсь применить к нему насилие; он просто подошел прямо и по-мужски, чтобы объяснить ситуацию и свою роль в ней. Из его разговора я не понял, был ли он сторонником или противником порки. Он показался мне умным и справедливым человеком.

«Убедитесь, что мой лай страшнее моего укуса», — сказал он, уходя. Я уже решил, что должен ненавидеть кого-нибудь за порку, и [271]Я почти остановил свой выбор на мистере Берре. Но когда он ушел, я все обдумал и понял, что ненавидеть его не имеет больше смысла, чем любую машину, к которой я неосторожно прикоснулся.

Я приступил к работе и смог осмотреться. Тюрьма, каменное здание, располагалась на лучшем месте в Нью-Уэстминстере, на пологом холме, с которого открывался вид на широкую реку Фрейзер в месте её расширения к дельте. В тюрьме было сто одиночных камер, и действовала система тишины. Никогда не было перенаселения или хаотичных импровизированных камер. Когда все камеры заполнялись, группу заключенных немедленно отправляли в восточные тюрьмы в Кингстоне, Онтарио, или Стоуни-Маунтин, Манитоба, чтобы освободить место для новых. За нами внимательно следили и охраняли офицеры, почти все из которых были бывшими военнослужащими и моряками, железными дисциплинарками и строгими приверженцами соблюдения правил. Я искал выход из этого места, но это казалось безнадежным, и я сдался, решив отбывать свой срок.

Заключенные прибывали со всех уголков земного шара. Моряки и бывшие солдаты, дезертиры из флота, несколько «американцев», беглецы с «американской стороны», индейцы из-за Полярного круга, доставленные конной полицией за нарушение законов, которые они так и не смогли понять, а также немного китайцев и японцев. Шестьдесят акров тюремной земли интенсивно обрабатывались, давая обильный урожай прекрасных овощей, сена и зерна. Одежду, обувь и носки шили сами заключенные. Еда была грубой, но полезной. Американский тюремный комиссар не поверил бы, что тюрьма может функционировать без бобов. За два года, проведенных в этой тюрьме, я не видел ни одной бобовой стручки. [272]Начальник английской тюрьмы не поверил бы, что тюрьма может существовать без гороха. Я никогда не видел горошины в американской тюрьме. Я никогда не видел там чашки кофе. Мы пили гороховый «кофе» два раза в день. Его делали из гороха, выращенного на ферме, обмолоченного на полу сарая цепами, обжаренного и перемолотого, как кофе. Он был очень питательным и совсем не невкусным. У нас было много овощей, каши и горохового супа, много хлеба, не слишком свежего, и мало мяса. Рацион питания, даже соль и перец, которыми его приправляли, регулировался законом. Каждый заключенный получал ровно столько, сколько позволял закон, и не больше. У нас всегда был хороший аппетит, который никогда не насыщался полностью, не было курения табака, кофе, очень мало мяса и много сна — больница всегда была пуста, и за два года моего пребывания в тюрьме не было ни одной смерти.

Место было чистым и хорошо проветриваемым. У нас была теплая, но прочная одежда, достаточно одеял, много света, много хороших книг, и ничто не отвлекало нас во время чтения. За все время моего пребывания там я ни разу не видел ни одного насекомого, блохи или комара. Охранники не были жестокими или властными. Я ни разу не видел, чтобы кто-то из них ударил заключенного; я ни разу не видел, чтобы заключенный ударил охранника.

Однажды утром я мельком увидел знакомое лицо и фигуру; это был солдат Джонни. Я забыл правила и крикнул: «Как долго вы здесь останетесь?» Прежде чем он успел ответить, меня вытащили из строя и заперли в камере.

Начальник тюрьмы был закоренелым человеком, старым, больным и циничным. Его девиз был: «Сломать их первыми, а потом перевоспитать». Охранник составил письменный отчет о моем проступке, состоящем из разговоров. Мое наказание составило три года. [273]Дни на хлебе и воде. В тюрьме не было темницы. Наказываемого заключенного держали в камере, из которой убрали всю мебель и затемнили, приставив к внешней стороне основной двери камеры глухую деревянную передвижную дверь.

В своей темной камере я думал о солдате Джонни и гадал, помнит ли он, как в тюрьме Юты просверлили отверстие и кормили меня через него. Все эти йегглы и «Джонсоны» христианского мира не смогли бы положить ни крошки хлеба в эту темную камеру в этой глухой тюрьме — она была английской. За все время, что я там провел, у меня ни разу не было возможности поговорить с Джонни. Его демобилизовали раньше меня, и у нас не было возможности обменяться впечатлениями в течение многих лет.

В моей камере много раз гас свет, и я много дней питался только хлебом и водой, прежде чем получил свой срок. Я понял, что сытный обед можно приготовить из двух унций черствого хлеба, если есть его медленно и тщательно пережевывать. Я жевал свою порцию хлеба два часа, откусывая маленькие кусочки и разжевывая их до жидкого состояния в своей темной камере, задолго до того, как услышал о Флетчере и его системе «флетчеризации» пищи. Мой опыт с короткими пайками во многих местах убедил меня в том, что мы все были бы здоровее и лучше питались бы, если бы ели вдвое меньше пищи и пережевывали ее вдвое дольше.

Вскоре у меня завязался конфликт с офицерами и охранниками. Я разговаривал, смеялся, свистел и пел; всё это возмущало железную систему молчания. Наступило Четвёртое июля, и, поскольку я был зарегистрирован как американец, я отказался работать в этот прекрасный день. Это было очень серьёзным преступлением, и меня приговорили к двенадцати дням хлеба и воды. Мою камеру открывали каждые четыре дня, расставляли мебель и кормили меня. [274]Обычный тюремный рацион. Ни одному заключенному нельзя давать только хлеб и воду более трех дней подряд. Это тоже по-английски.

Когда наступил день рождения королевы, большой праздник, я написал записку начальнику тюрьмы с просьбой разрешить мне поработать еще двенадцать дней, четырьмя частями.

Я прочитал о сенной лихорадке в энциклопедии, и когда пришло время сенокоса, я отказался, сославшись на то, что страдаю от сенной лихорадки. Врач не согласился, и мою камеру снова затемнили. Когда меня приговорили, действовал закон, согласно которому все заключенные каждую неделю получали пачку жевательного табака «черный ремешок». Пока я сидел в тюрьме, этот закон отменили. Новичкам табак не давали, но те, кто был осужден во время действия закона, даже если это были пожизненные сроки, продолжали получать свою порцию каждую неделю. Было вывешено правило, запрещающее заключенному, получившему табак, давать его тому, кто его не получил. Это тоже по-английски. Меня поймали за тем, что я бросил жевательный табак парню, который опоздал, и я получил еще одну порцию хлеба и воды.

Наконец я устал от хлеба и воды, стал вести себя хорошо и увлёкся чтением. В тюрьме была великолепная библиотека, ни одной бесполезной книги. Там были все лучшие английские авторы, и я жадно их читал. Я так увлёкся чтением, что старался не нарушать правила, чтобы не потерять три дня или больше из-за книг. Я раздобыл школьные учебники и изучал их. Вспомнив о своих плохих знаниях арифметики, я попробовал математику, но ничего не смог добиться. Затем грамматика, но правила, казалось, были созданы лишь для того, чтобы запутать новичка и «подавить его благородный гнев», поэтому я бросил это дело, [275]Меня очень заинтересовал небольшой словарь, и я чуть не попал в темную камеру за то, что вынес его с собой на работу и заглядывал в него, когда охранник стоял спиной. Я читал лучшие книги в библиотеке, за исключением Библии, и был бы рад и ей, если бы не тот факт, что я уже шесть месяцев провел с ней в шотландской тюрьме.

Я просмотрел энциклопедию Чемберса от А до Я. Прочитал всё о кислотах и ​​бумаге, металлах и металлургии, штампах и формах. Изучал историю замков и замкоделания, внимательно рассматривая изображения замков и их накладок — всевозможные замки и ключи, дверные замки, навесные замки, кодовые замки, ничто не было упущено. Прочитал очень интересную статью о взломе замков и методах вскрытия, написанную известным лондонским мастером по изготовлению замков. Проследил историю взрывчатых веществ от пороха до нитроглицерина. Нашёл отрывок, в котором чётко и кратко описывалось, какие взрывчатые вещества наносят наибольший ущерб и производят наименьший шум. Какой кладезь информации! Я был очарован. Изучал оружие и пистолеты, дрели, пилы и напильники, сверла и сверла, а также сверлильные станки высокого и низкого давления, с быстрым или медленным вращением.

Я исследовал яды, травы и лекарства. Я обнаружил, что морфин высшего качества можно получить из салата-латука, и доказал это в тюремном саду, извлекая его и употребляя в пищу. Я изучал сон и сновидения и узнал, какой шум наиболее склонен разбудить спящего человека; когда он спит крепче всего и в какой час ночи его смелость находится на самом низком уровне. Сегодня я могу сидеть в холле отеля и определить, кто спит крепко, кто спит умеренно, а кто чутко. ​​Я почерпнул это из энциклопедии и позже доказал на практике.

[276]Время пролетело незаметно. Я читал долгими вечерами, воскресеньями, праздниками и дождливыми днями. Мы ели в камерах, и у меня всегда была книга, прислоненная к кастрюле с гороховым супом. Моя вражда с охранниками была забыта. У меня не было проблем с другими заключенными; система молчания и одиночные камеры это исключали. Не было шепота, заговоров, интриг и доносов, как это бывает в системах коллективного содержания. Доносчик, которого так поощряли и культивировали в американских тюрьмах, там не процветал. Тишина уничтожала его, делала его ненужным.

Над моей головой сгущались тучи. Срок службы подходил к концу, часть моих зачетных единиц была аннулирована, и, не зная, сколько именно, я не был уверен в дате своего увольнения и ожидал, что меня вызовут в любой момент для последней порции телесных наказаний. Это очень меня нервировало, беспокоило и раздражало. Учеба больше не могла меня удержать.

ГЛАВА XIX
Наконец тюремный портной вызвал меня, чтобы сшить мне робу для выписки, и я понял, что у меня осталось не больше недели или десяти дней. Через день или два те же охранники отвели меня в ту же комнату, где я обнаружил врача, заместителя начальника тюрьмы, мастера порки и треугольник — все были готовы меня принять. Я понял, что мне достанется. Атмосфера была немного более «официальной», чем в прошлый раз. Борода мистера Берра ощетинилась сильнее, а взгляд стал немного жестче. [277]Доктор осмотрел меня с большим интересом. Охранники отвели взгляд от меня, когда привязывали к треноге, а слова заместителя начальника тюрьмы: «Так, мистер Берр», прозвучали зловеще мягко, плавно, словно маслянисто.

Порка регулируется законом, как и все остальные аспекты британской пенитенциарной системы. Ремень имеет определенную длину, ширину, толщину и вес. Мастер порки может размахивать им лишь до определенного предела, и не дальше. Мистер Берр сделал все, что мог, с учетом этих ограничений и оговорок, и этого было вполне достаточно.

Короче говоря, он избил меня, как непослушную лошадь, и я выдержал это, как и положено — с прижатыми ушами и оскаленными зубами. Вся философия, логика и ясное мышление, которые я почерпнул из книг и медитации за два года, были выбиты из меня за тридцать секунд, и я вышел из этой комнаты, глупо ненавидя всё на свете. У меня была возможность остыть в течение оставшейся недели моего заключения, и в день освобождения я снова был более-менее в здравом уме.

Выходя за пределы тюремной территории, я прошёл мимо заместителя начальника тюрьмы, руководившего группой заключённых. Я ничего против них не имел; я просто выходил и чувствовал себя хорошо. Я помахал им на прощание. Он резко повернулся ко мне, прорычав: «Идите». Я остановился, бросил на него самый злобный взгляд и навсегда отвернулся от него и его тюрьмы.

Я был в отличном физическом состоянии; этому способствовали регулярный сон, регулярная работа и скудный рацион питания. У меня еще оставались деньги, которые адвокат в Виктории не потребовал от меня, деньги за увольнение и оплата проезда до города, откуда меня отправили; всего этого мне хватило бы на месяц при тщательном планировании. Мой разум был... [278]В последние недели моего пребывания в тюрьме я был настолько взволнован, что не мог решить, куда идти и что делать. Ни к чему нельзя было спешить; день был прекрасный; я был на свободе. Я купил табак и бумагу в ближайшем магазине и лег на теплую землю в зеленой траве под бабьим солнцем, чтобы все обдумать, подвести итоги и заглянуть в будущее.

Здесь было бы уместно сказать, что я бы тогда бросил воровать, если бы ужасные порки не ожесточили меня и не заставили искать мести, но это было бы неправдой. Я до сих пор не знаю, предусматривает ли закон порку как наказание, как меру сдерживания или частично и то, и другое. В качестве наказания это успех; в качестве сдерживания — провал; если это наполовину то, то другое, то нет никакой выгоды. Правда в том, что я бы не бросил, как бы со мной ни обращались. Порка только закалила меня, вот и все. Я почувствовал себя несколько более решительным, более уверенным в себе, и у меня появилось ощущение, что я буду играть в эту игру насилия до конца. Я выдержал все, что они могли предложить в плане насилия, и мог выдержать это снова. Вместо того чтобы уйти в страхе, я почувствовал, что мои страхи исчезли. Столб для порки — странное место для обретения новой уверенности и смелости, но именно это он мне и дал, и в этой темной камере я оставил позади множество страхов и сомнений.

Я встал и пошел своей дорогой, думая, что получил от этой тюрьмы и ее надзирателей больше, чем они от меня. Думаю, то же самое я думаю и сегодня о каждой тюрьме, в которую попадал. Бывали моменты, когда мне казалось, что меня наказывали немного больше, чем на самом деле. [279]Это случилось со мной, но я ни минуты об этом не жалею. Каждый из нас должен закалить свой огонь. Никто не имел большего отношения к выбору огня, который меня закалил, чем я сам, и вместо того, чтобы критиковать этот огонь, я благодарю судьбу за то, что у меня хватило сил принять этот огонь и удержать его.

Я надеюсь, что эти строки прочтут многие заключенные и бывшие заключенные, а они, безусловно, критически мыслящие люди. Я не пытаюсь устанавливать какие-либо «правила и нормы» для их руководства на свободе, но хочу сказать следующее: любой заключенный, вышедший из тюрьмы со словами: «Я не могу уйти; уже слишком поздно; я сломлен и разорен; все против меня; если я устроюсь на работу, какой-нибудь полицейский донесет на меня моему начальнику, а если этого не произойдет, другие заключенные будут меня шантажировать; нет смысла пытаться, я не могу уйти» — любой «бывший заключенный», говорящий это, обрекает себя на такой удар, который не смог бы себе представить даже самый бессердечный и закоренелый судья уголовного суда.

Другой «заключенный», который снова и снова хладнокровно и расчетливо заявляет себе: «Я не уйду», может когда-нибудь передумать и сказать: «Я уйду». Если он этого захочет, он это сделает, и ни один полицейский не донесет на него. Если и есть такое животное, как шантажирующий «бывший заключенный», то он обходит стороной этого «заключенного».

Я отправился в Ванкувер и неделю отдыхал, читал газеты и пытался сориентироваться. Я ничего не видел о Чу Чи, китайском мальчике. Он не появлялся в тюрьме, пока я там был, и я не сомневаюсь, что он бросил воровать, когда все наладилось, и вышел на улицу.

Попасть в компанию бродяг и нищих в [280]Ванкувер. Я слышал восторженные отзывы о процветающих шахтерских городках во внутренней части Британской Колумбии и решил их посетить. Недельное путешествие по Канадской тихоокеанской железной дороге и вниз по реке Колумбия привело меня в шахтерский район Кутеней. Все, к чему я прикасался, превращалось в деньги. Внезапная смена власти с полного отсутствия свободы в тюрьме на полную свободу мира чуть не сломила меня. Я не думал о том, чтобы копить деньги, заработанные таким опасным способом, а растратил их на выпивку, азартные игры и многочисленные поездки через границу в Штаты, где было больше возможностей для трат и расточительства.

Наконец, в мои руки попала очень ценная партия камней. Пытаться продать их на канадской стороне было бы самоубийством, поэтому я купил билет в Покателло и к Солт-Чанк-Мэри. Я отсутствовал там почти четыре года и не боялся, что местный резчик по дереву вспомнит меня, даже если он все еще будет работать, к тому же мне очень хотелось увидеть Мэри и отведать ее фасоли и соленой свинины.

Приехав в Покателло, я поспешил к ней. Внешний вид дома не изменился, разве что он стал выглядеть более заброшенным и обветшалым на фоне новых зданий, выросших вокруг. В ответ на мой уверенный стук в дверь открыла очень учтивая и утонченная темнокожая женщина и пригласила меня войти. Когда я спросил о Мэри, она странно посмотрела на меня. «Мисс Мэри Ховард уехала более трех лет назад. Она продала мне дом почти за бесценок, уладила дела и исчезла. Никто в Покателло не знает, почему она уехала и куда».

[281]Я расспросил в банке, но там о ней знали не больше, чем о чернокожей женщине. Больше вопросов не задавал, а сел на первый же поезд до Бьютта, штат Монтана, где избавился от своих камней и отправился в трущобы, решив выяснить причины и обстоятельства исчезновения Мэри. Я помнил ночь, когда она раздавила для меня вагон-карабиан, и если ей не повезло, я хотел взять на себя часть вины.

Все бродяги знали об исчезновении Мэри, но никто из них даже не пытался предположить, что с ней случилось. Почти готовый сдаться, я встретил одного из старейших и самых осведомленных бродяг на дороге. Его «моног» (искаженное слово от «монограмма»), «Ганнибал», был вырезан на каждом водонапорном баке между двумя Портлендами. Я познакомился с ним в тюрьме штата Юта, а позже встретил его на дороге. Он знал о моей связи с Джорджем-полуторным, но не знал, что я был с ним, когда его убили. Я не видел Ганнибала со смерти Джорджа, и, естественно, разговор зашел об этом.

Кража со взломом давно была вне закона, мне не нужно было скрывать свою причастность, поэтому я рассказал ему всё о происшествии. Он слушал очень внимательно, и когда я закончил, сказал: «Вы, должно быть, были там, потому что это в точности совпадает с тем, что я слышал. Более трёх лет назад я встретил бродягу по имени «Рочестер Ред» в «Стю-Джанкшен» (Пьюаллап, штат Вашингтон). Ред был в пяти милях от этого окружного центра в ту ночь, когда вы с Джорджем получили тот ящик. Вот что он мне рассказал».

«Он только что отсидел длительный срок в тюрьме Кэнон-Сити. Состояние его здоровья оставляет желать лучшего, поэтому он [282]Он перепрыгивает через Юту и отправляется по «маршруту с припарками», где его не будут донимать быки, пока он восстанавливается на свежем воздухе, среди зеленых овощей, хлеба и молока. Он плюхается в стог сена в пяти милях от города, где вы, ребята, занимались этим делом. На рассвете следующего утра хузиеры вытаскивают его, и он думает, что его собираются линчевать. Они отводят его в город и показывают ему труп, лежащий на полу здания суда. Он стучит в Джорджа, и, как вы и сказали, его чуть не разрезают пополам двумя зарядами дробовика. Ред не видит смысла ругаться, опознавая мертвых грабителей, поэтому он притворяется перед туземцами, и через пару дней его отпускают, а он продолжает идти, потому что они настроены очень враждебно. Когда Рох Ред мне это говорит, я мчусь в Портленд, переезжаю через Шорт-Лайн в Покателло и рассказываю об этом Мэри.

«Почему ты так спешила?» — спросил я.

«Ха», — ответил Ганнибал. «Этого Рыжий не знал, и этого не знаешь и ты. Но ты прав, и я не против тебе рассказать».

«Джордж и Мэри выросли в моем родном городе, Ганнибале, штат Миссури, и Джордж был ее братом. Они были загадочной парой, и бесполезно пытаться понять, что стало с Мэри».

Когда я отдышался, я сказал: «Ну, это объясняет, почему Джордж «обстрелял» Золотого Зуба свинцом в Покателло».

«О, да. Расскажи мне об этом, Блэки. Я так и не понял».

В ответ на рассказ Ганнибала я заказал новую бутылку и, потягивая её, поведал ему историю смерти Золотозубого от рук Полутораногого Джорджа.

[283]Не сумев собрать больше информации о Мэри, я снова взялся за работу, объездив города Спокан, Портленд, Сиэтл и Такома, ограничившись исключительно кражами со взломом, которые являются работой «в одиночку». Этот вид воровства быстро уходит в прошлое. Улучшенное освещение, охрана порядка и системы запирания; многоквартирные дома; строительство более «надежных» жилых помещений; лучшее обращение с собаками, делающее их умнее; и более эффективные и внимательные слуги — все это в совокупности практически вытеснило старых воровых грабителей с рынка. И это хорошо, потому что из всех видов краж это самый нервирующий как для грабителя, так и для домовладельца.

Я никогда не залезал в окно, не думая о Смайлере. Я никогда не входил и не выходил из двери, не думая о старине Джордже. И всё же я продолжал это делать годами, а бросил только потому, что устал играть роль пешки у нечестных ростовщиков и получать «пятьдесят на пятьдесят» от профессиональных «скупщиков ломбарда». Понятие «пятьдесят на пятьдесят» у скупщиков ломбарда — это положить свинцовую долларовую монету в тамбурин Армии спасения и попросить у девушки пятьдесят центов сдачи.

В разгар изобилия я оказался на грани голода и в целях самозащиты обратился к более прямолинейному делу — разбойному нападению на большой дороге. Мой опыт ограбления дома в ночные часы превратил меня в нервного срыва и курильщика опиума. Почти каждый, кто проникает в дом, прибегает к алкоголю или наркотикам. Читатель, я спрошу вас, не стали бы вы после подобного опыта принять дозу алкоголя или хмеля?

Вы — грабитель; вы неделю «проверяли» жилище. Вы решаете «проникнуть» внутрь; всё выглядит нормально; детей нет, собак вы не видели. Ночью [284]Приезжает. Вы выбегаете во двор. Два часа. Вы осматриваете дом. Все двери и окна заперты, нет даже открытой угольной ямы, нет крыльца, на которое можно было бы подняться. Вы возвращаетесь к кухонному окну и выполняете очень деликатную операцию — вынимаете стекло по кусочкам. Затем вы просовываете руку внутрь, отпускаете защелку и медленно, бесшумно поднимаете окно. Внутри, на подоконнике, вы находите бутылки, коробки, штопоры, консервные открывалки и зубную щетку. Вы берете их по одному и кладете снаружи, под окно.

Вы стоите у окна и обнаруживаете, что внизу, внутри, находится кухонная раковина. Вы забираетесь внутрь, не трогая посуду и кастрюли, и открываете кухонную дверь, чтобы иметь возможность скрыться, если что-то заставит вас поспешить. Прошло уже почти час с тех пор, как вы вошли в дом, а вы еще даже не приступили к работе.

В доме очень темно, но вы не зажигаете спички и не пользуетесь фонариком; вы эксперт, вы знаете своё дело. Годы работы развили в вас «кошачий» инстинкт. Вы можете почувствовать предмет перед собой, не видя и не осязая его. Вы медленно и бесшумно пробираетесь в столовую. Ваши глаза привыкают к темноте, и вы различаете несколько предметов — стол, стулья, буфет. Вы садитесь на стул и снимаете обувь, засовывая её в задние карманы, пятками вверх.

Вы поднимаетесь наверх, где находятся спящие и ценные вещи. Вы застегиваете пальто и натягиваете шляпу на глаза, чтобы скрыть лицо от спящего, если он проснется и включит свет. Подъем по лестнице занимает пятнадцать минут; она ужасно скрипит, и вам нужно найти твердые места. [285]Перенесите свой вес на перила. Вы знаете своё дело, поэтому держитесь как можно ближе к перилам, где ступеньки крепко прибиты и не могут сдвинуться и заскрипеть. Вы знаете, что скрип не разбудит спящих, но ещё не знаете, спят ли они. Если они будут лежать в постели без сна, они поймут, что означает скрип, и вас могут застрелить.

Вы стоите у двери спальни, она заперта на защелку, но не закрыта на замок. Вы определенным образом берете дверную ручку и медленно поворачиваете ее, пока она не перестанет поворачиваться. В коридоре темно и царит мертвая тишина. Вы приоткрываете дверь на пару сантиметров и слышите тихое, размеренное дыхание спящего человека. Вы долго ждете, может быть, пять минут, держа руку на дверной ручке и внимательно прислушиваясь. Да, в комнате спят двое.

Затем из этой ужасной тишины доносится кашель из комнаты в задней части коридора. Вы напрягаетесь, и рука тянется к карману пальто. Вы слышите, как звенит стекло о кувшин, и понимаете, что этот мужчина не спит. Вы слышите, как он переворачивается в постели и выпрямляется, чтобы снова заснуть. Вы остаетесь неподвижными еще пять минут, а затем на ощупь идете по темному коридору, чтобы убедиться, что он снова уснул.

Дверь приоткрыта, и теперь он храпит. Хочется, чтобы он не храпел; он может разбудить кого-нибудь, а может, и себя. Храпящие люди действительно просыпаются. Опытный взломщик не любит сильно храпящих; ему нравится тот, кто спит тихо, мягко и размеренно. Вы на ощупь пробираетесь обратно в гостиную. Вам нужно сначала туда. Именно там, как вы решили, находятся самые лучшие вещи. Ваша рука на дверной ручке. [286]И снова вы приоткрываете дверь еще на дюйм, медленно и бесшумно.

Теперь этому препятствует что-то мягкое, податливое.

Эта штука, мягко преграждающая дверь, вероятно, ковер или предмет одежды. Это просто. Вы отпускаете дверную ручку, медленно наклоняетесь и просовываете руку внутрь. Да, это ковер, меховой ковер. Вы зажимаете пальцами несколько прядей шерсти и осторожно тянете за него. Эта штука оживает, издавая испуганный вой, от которого кровь стынет в жилах. Вы вскакиваете, с грохотом захлопываете дверь и с уверенным шагом устремляетесь наверх по лестнице. Вам потребовалось пятнадцать минут, чтобы подняться по этой лестнице. Вы знаете каждый ее сантиметр. Вы садитесь верхом на перила и спускаетесь вниз — это быстрее и безопаснее. В столовой вы захлопываете дверь, и как раз вовремя. Мужчина наверху выпустил большого мастифа, и тот рычит на дверь столовой. Вы не ошиблись, оставив открытой дверь кухни. Вы врываетесь внутрь, захлопывая ее за собой как раз в тот момент, когда мужчина внутри открывает дверь столовой для своей собаки.

Вы перебегаете через задний забор, рвя на себе одежду. Большая собака теперь на заднем дворе; вы слышите ее свирепое рычание отчетливее, чем когда-либо. Вы забегаете на пустырь, в сторону следующей улицы. Вы слышите, как хозяин подгоняет свою собаку следовать за вами, но она слишком хорошо обучена и отказывается покидать собственный двор.

Хозяин дома — обычный человек; не желая отпугивать своего грабителя, он достаёт шестизарядный револьвер и выпускает в вас всю обойму. После первого выстрела вы инстинктивно начинаете прыгать в стороны, как вздымающийся бык. Вы отлетаете не так далеко, но и уменьшаете вероятность быть подстреленным. Каждый раз, когда раздаётся выстрел, вы инстинктивно начинаете прыгать в сторону. [287]Вы чувствуете, как пуля пробивает вам спину. Вы не понимаете, что она уже пролетела мимо, когда слышите щелчок пистолета. Его пистолет пуст, стрельба прекращается.

Вам хочется бросить в него несколько пуль, но, увы, вы не правы. Теперь вы в безопасности, попадание только усугубит ситуацию, к тому же, он, его пистолет и собака уже наделали достаточно шума, чтобы разбудить весь район, и вам повезет, если вы сможете выбраться из квартала, не столкнувшись с этим «законником».

Вы делаете большой крюк и благополучно добираетесь до центра города, настолько измученные интенсивной физической и умственной концентрацией, что едва можете передвигать ноги. Да, читатель, признаю, вы могли бы пойти в свою комнату, лечь спать и погрузиться в сладкий, освежающий сон; но я никогда не мог этого сделать. Мне всегда приходилось искать питейное заведение и скручивать себе пару таблеток, «просто для успокоения нервов».

Читатель, ты всё ещё вор. На следующий вечер ты встаёшь, надеваешь другой костюм и шляпу и отправляешься на свой «завтрак». Ты отмахиваешься от вчерашнего инцидента так же легкомысленно, как игрок забывает проигрыш в несколько долларов. Ты вспоминаешь собаку, которая узнала тебя в баре отеля много лет назад, и, подумав, что лучше держаться подальше от этого района, где обитает мастиф, переключаешь внимание на ночные дела. Ты долго ешь, просматривая все газеты. Ты читаешь о грабителе, «дрожащем где-то в своём логове после того, как в панике сбежал от мистера ——— и его мастифа с пистолетом».

Это вас бесит. Вы говорите себе: «Чего эти репортеры ожидают от мужчины? Чего они хотят?» [288]Неужели они не понимают, что первая мысль грабителя — это добыча, а вторая — как можно тише и быстрее выбраться из дома, не причинив вреда людям, когда те проснутся? И какое безумие со стороны домовладельца пытаться загнать грабителя в угол в темноте, готового сопротивляться поимке, но не убивать ради добычи. Когда он чувствует грабителя в своем доме, почему он не может громко сказать: «Это ты, Перси?» и дать ему шанс тихо исчезнуть? Он так и сделает. Он знает, что есть много других домов».

Вы бросаете все эти пустые размышления и выходите на улицу. Вы были заняты поиском «перспективных клиентов». Ваши мысли обращаются к наиболее вероятному варианту. Вот игрок, который проводит покерные игры за сигарным магазином. В двенадцать часов он передает игру помощнику, забирает деньги и уходит домой. Вы решаете «отвезти его домой» сегодня вечером. Вы ждете, пока он выйдет, и заходите следом. Вы «следите» за ним до приличного на вид места с вывеской «частный совет» на окне внизу. Он входит, используя ключ. Вы находитесь через дорогу; вы немного ждете и замечаете, что темная комната на втором этаже освещена. Ваш человек стоит у окна и опускает штору. Вы нашли его комнату и уходите, чтобы скоротать следующие два часа.

Два часа дня; вы находитесь в столовой внизу. Вам повезло найти открытое окно. Вы не открываете здесь никаких дверей, решив, если потребуется, укрыться у окна. Это пансион. [289]Когда в помещении находится несколько человек, вам не нужно так осторожно передвигаться. Шум на лестнице или в коридоре пансиона мало что значит.

Вы быстро поднимаетесь наверх и находите свет в коридоре. Вы его гасите; не нажимая на кнопку, а немного откручивая плафон. Вы эксперт; вам не нужен никакой свет; вы не хотите, чтобы кто-то увидел вас в освещенном коридоре. Вы предпочитаете темные комнаты, потому что в темноте у вас лучшие условия.

Вы находите его дверь; к счастью, она не заперта! С этим парнем нужно быть осторожнее; он плохо спит, худой, нервный, раздражительный, заядлый курильщик и большой любитель кофе. Вы заходите в комнату и закрываете дверь, но не запираете её. Он спит, дышит, как и ожидалось, очень тихо. Его одежда лежит на большом кресле-качалке — внутри только серебро и часы. Вы берёте серебро, поднимаете часы и оставляете их; они не твёрдые. Вы разочарованы, пачка купюр должна была быть в кармане его брюк. Вы ощупываете стол у изголовья кровати; её там нет. На комоде; её там тоже нет. Ну что ж, придётся поискать её под подушкой, вот и всё. Эта операция требует вашего профессионального подхода; здесь необходима ваша безупречная техника; он чутко спит.

Вы стоите на одном колене рядом с его подушкой. Вы кладёте пистолет на пол в пределах досягаемости. Если он проснётся, это будет его несчастье; вы его ограбите, заберёте деньги и запрёте в комнате. Он лежит на боку лицом к вам, всего в 45 сантиметрах. Вы чувствуете его дыхание на своём лице. Вы подтягиваете правый рукав пальто и рубашки до локтя, левой рукой слегка приподнимаете край подушки. [290]Вскоре ваша правая рука, ладонью вниз, медленно, осторожно, проникает под его голову. Ваше ухо улавливает его дыхание. Пока оно регулярное, он спит; если оно прерывается, он просыпается. Во сне он не контролирует свое дыхание так же, как и сердцебиение, и вы отчетливо это слышите, а когда не слышите, знаете, что он бодрствует. Ваше ухо насторожено, ожидая сигнала опасности, а рука под его подушкой, и ваши мысли несутся по всей вселенной.

«Неудивительно, — думаете вы, — что в некоторых частях мира вешают людей за подобные кражи со взломом — за то, что они ворвались в спальню к человеку с пистолетом и забрали его имущество прямо из-под головы, пока он спит. Неудивительно, что у вас седеют волосы над ушами, и на лбу появляются морщины».

Вы решаете прекратить этот шум — это слишком сложно, — но ваша рука всё глубже проникает под подушку. Как бы вы ни были осторожны, лёгкое движение под его головой, кажется, тревожит этого кошачьего спящего. Его дыхание прерывается, останавливается и больше не доходит до вашего уха. Вы замираете от ужаса, ваши мысли заняты пистолетом рядом с вами. Резким движением он переворачивается, и вы ждёте, пока он снова крепко заснёт.

Теперь он стоит к вам спиной, а голова лежит на краю подушки. Так проще. Вы осматриваете всё вокруг, но ничего не чувствуете. Медленно вы убираете руку. Нужно искать дальше: в его туфлях, шляпе, ящиках комода, шкафу для одежды, а если это не получится, вы направите на него пистолет, разбудите и заставите его выкопать его. Вы здесь уже почти два часа. Скоро рассвет; нужно спешить. Вы обыскиваете всё вокруг, но денег нет. Вы обходите кровать, и ваша рука быстро оказывается под ней. [291]В последней надежде найти другую подушку. Ее там нет; искать дальше бесполезно. Вы решаете разбудить его и потребовать ее.

Решив ограбить его, вы должны превратиться из тихого, скрытного нападающего в грубого, уверенного в себе, властного грабителя. Вы обходите кровать сзади и останавливаетесь, чтобы спланировать свой новый ход. Теперь у вас все в голове. Вы подойдете к той стороне кровати, где начали действовать. Это поставит вас между ним и дверью и не оставит ему шанса выйти в коридор. Вы осторожно коснетесь его плеча. Он проснется от испуга.

«Э-э, что? Что случилось? Кто это? Включи свет.»

Затем вы скажете ему твердым, доброжелательным тоном: «Слушай меня и не волнуйся». Вы приложите холодный дуло пистолета к его шее, и теперь ваш голос будет холодным, жестким, угрожающим. «Чувствуешь? Это пистолет. Если ты пошевелишься, я отпущу его. Просто сохраняй спокойствие и не дай себя убить из-за нескольких жалких долларов. Мне нужны твои деньги; я знаю, что они здесь. Скажи мне, где они, и не усложняй себе задачу — и сделай это быстро».

Да, именно так вы с ним и поступите. Вы обходите его кровать сбоку. Вы вспоминаете, что находитесь в комнате уже почти два с половиной часа. Скоро рассвет. Вы смотрите в окно. Да, вот оно; едва заметная серая полоска по краю занавески – рассвет. Вы должны поторопиться. Теперь вы рядом с ним. Вы крепче сжимаете пистолет, протягиваете руку, чтобы прикоснуться к нему, и… в соседней комнате начинается хаос.

[292]Это всего лишь будильник, но он парализует вас, заставляя встать, и разрывает на части все нервные окончания в вашем теле. Вы не выбегаете из комнаты в панике; вы остаетесь совершенно неподвижны. Ваши мысли переносятся в другую комнату. Спящий игрок вытягивает ноги, резко переворачивается, бормочет ругательства, натягивает одеяло на голову и устраивается спать еще.

Сейчас вы не обращаете на него особого внимания. Вас больше беспокоит соседняя комната. Шум будильника сменяется глухим, пустым, бессмысленным протестом. Вы понимаете, что кто-то держит звонок, прижимая его, пока не сможет выключить. И вот он замолкает. Вы слышите, как кто-то тяжело передвигается, каждый шаг сотрясает пол. Должно быть, это крупный, тяжелый мужчина, который сначала ставит пятки на землю, когда идет. Вы слышите, как он нажимает кнопку, и у изголовья кровати, рядом с которой вы стоите, появляется вертикальная щель света. Вы знаете, что это. Это старый дом, и это складная дверь.

Мужчина отпирает свою дверь и выходит в коридор. Вы тихо подходите к своей двери и прислушиваетесь. Он тяжело идёт по коридору, что-то бормоча себе под нос. Вы слышите, как он несколько раз нажимает кнопку света, но света нет — вы открутили плафон; он думает, что тот перегорел. Вы слышите, как он открывает и закрывает дверь; он в ванной. Вы поворачиваетесь к своему мужчине. Затем в комнате с другой стороны от вас с грохотом откидывается окно. Дневной свет стремительно освещает вас. Теперь вы всё хорошо видите. Вы слышите другие звуки. Это место превращается в осиное гнездо. Вы должны сдаться и выбраться отсюда. Вы не разорены. Вам не нужно рисковать всем. Вы выходите из комнаты. [293]Тихо закройте дверь, спуститесь вниз и выйдите через главный вход.

Да, читатель, вы спустились по улице и зашли в ресторан, где сытно поели. А потом отправились спать, чтобы хорошо, здорово и крепко выспаться.

Только не я! Я вернулся в хмельное заведение.

На следующий вечер вы встаёте, идёте в тот же ресторан, заказываете еду и просматриваете газеты. Ничего о своих делах вы не находите; вы и не ожидали. Вы знаете, что игрок потерял своё серебро. Вы знаете, что он заподозрит кого-то в пансионе и в будущем будет запирать дверь своей комнаты. Вы подводите итоги и решаете на несколько ночей отдохнуть и дать своей удаче шанс измениться.

Вы постепенно решаете вырваться из этой грабительской рутины; это слишком сложно. Предположим, вы бы ограбили игрока. Возможно, его деньги были внизу в сейфе, и вы бы их не забрали. Вам пришлось бы выбежать на улицу, независимо от того, забрали вы деньги или нет. Как бы вы узнали, кто окажется на улице, когда вы выйдете? Полицейский, патрулирующий улицу, мог сидеть на ступеньках. Вы могли бы столкнуться с молочником, пекарем или продавцом льда. В конце концов, вы решаете, что вся эта ситуация очень неопределенная.

Впервые вы ясно видите этот опасный аспект вашего дела. Вы можете планировать, строить козни и строить планы; вы можете продумать все до мелочей с момента входа в какое-либо место до момента выхода оттуда, но главная слабость этого — вы не можете предсказать, кто или что окажется снаружи, когда вы выйдете, и вся ваша изобретательность не сможет это преодолеть. Вы отбрасываете все эти мысли и отправляетесь куда-нибудь. [294]театр. После этого вы идете в свою комнату. Ночь теплая, вы никуда не спешите ложиться спать, поэтому сидите в темноте у окна, вдыхая прохладный воздух.

Вы задаетесь вопросом, кто займет временную комнату прямо напротив, через световой колодец. Прошлой ночью в ней жили женщина и двое детей. Они болтали всю первую половину дня и не давали вам уснуть. Вы надеетесь, что они ушли. Как раз когда вы собираетесь лечь спать, в комнате напротив включается свет. Вы рассеянно смотрите в ту сторону. Окно открыто, занавеска поднята. Посреди комнаты стоит полный мужчина с розовым цветом лица и седыми волосами. Его дверь все еще открыта, вы можете видеть сквозь комнату и в коридор. Он стоит лицом к вам, расставив ноги, руки в карманах, шляпа на затылке.

Вы решаете, что он примерно наполовину пьян. Он снимает шляпу и бросает её в сторону, вероятно, в комод. Затем он поворачивается, подходит к двери и с грохотом захлопывает её. Вернувшись в свою комнату, он засовывает толстую руку в свой вместительный карман брюк и достаёт оттуда небольшой рулон бумажных денег. Он разворачивает купюры, рассматривая их с загадочной улыбкой на своём толстом лице. Вы не понимаете его улыбку и задаетесь вопросом, не думает ли он о том, как обманул кого-то в покере; он похож на азартного игрока.

Вас заинтересовала эта булочка, внешняя часть которой — это то, что вы называете «брюшком лосося». Это желтоспинная булочка — с большим клювом. Толстяк берет стул и ставит его прямо перед окном, но вместо того, чтобы сесть, он неуверенно встает на него. Вы встревожены и внимательно наблюдаете за ним. Неужели он собирается... [295]Выскочил? Нет, он берет веревку и наполовину опускает занавеску. Теперь от него виден только его массивный живот. Верхняя часть его тела вырисовывается силуэтом на фоне занавески. Он поднимает одну руку над головой, ту, в которой держит купюры. Видна ее размытая тень, когда он проводит ею по валику в верхней части занавески. Теперь он берет один край занавески, немного опускает ее, пока не сработает храповой механизм, и отпускает ее с грохотом и стуком. Он опирается обеими руками на подоконник, чтобы удержаться на ногах, когда встает со стула.

Он всё ещё улыбается, но теперь в этом нет никакой загадки. Вы сидите в своей комнате, всего в пятнадцати футах от него, с открытым ртом от изумлённого восхищения. Какой же он хитрый, что свернул деньги в занавеску! Какой обманщик! Какие шансы у грабителя найти его деньги?

Он садится спиной к вам, и вы слышите, как он роняет один ботинок на пол; примерно через минуту падает и второй. Затем он подходит к двери, поворачивает ключ и выключает свет. Через пятнадцать минут вы слышите, как он дышит, словно кузнечные меха.

Он здоров, хорошо ест и пьет, крепко спит. Но этот тип выглядит подозрительно мягким, и вы задаетесь вопросом, не является ли этот толстяк хитрым мерзавцем, подставляющим вас. Вы решаете, что нет, потому что он запер дверь.

«Ну что ж, — говорите вы себе, — не повезло вам или нет, я всё равно погонюсь за этими деньгами».

Вас не смущает, что его дверь заперта. Вы знаете, что делать; у вас есть три способа открыть её. Вы выходите и идёте по коридору в небольшую комнату, где [296]Китайский изготовитель кроватей хранит свои метлы, ведра, швабры и прочее, а вы берете небольшой сверток с изящными инструментами и храните его там. Вы возвращаетесь в свою комнату и ждете, скажем, до четырех часов, когда все засохнет, и все гости прибудут и лягут спать. Затем вы идете в холл толстяка, выключаете свет и приступаете к работе над его дверью.

Вы уверенно и точно открываете его дверь. Вы знаете, что он спит, вы слышите его прерывистое дыхание, стоя снаружи. Теперь, когда дверь открыта, вы открываете её, входите и закрываете. Стул всё ещё стоит у окна. Ваше ухо прислушивается к его размеренному дыханию. Вы не крадетесь по комнате, как это делали в комнате игрока. Вы подходите к стулу, слегка наступаете на него, одной рукой натягиваете рулон, а другой опускаете занавеску. Раздаётся тихий звук. Ваша спина обращена к спящему, но ухо подсказывает, что он в безопасности. Когда занавеска опущена примерно наполовину, ваши пальцы касаются рулона купюр, ещё один лёгкий рывок — и вы справляетесь.

Вы спускаетесь со стула и видите его жилет и брюки. Его часы тяжеловаты. Вы берете их и вынимаете серебро из его брюк — просто чтобы наказать его за попытку выглядеть привлекательно.

Вы выходите, осторожно закрывая за собой дверь. Вернувшись в комнату, вы внимательно рассматриваете банкноты и серебро — вы вспоминаете двадцатидолларовую купюру, из-за которой вам пришлось провести два года и дважды получить порку. Вы обнаруживаете, что у вас больше денег, чем вы получили бы в обоих местах, где потерпели неудачу; достаточно, чтобы прожить шесть месяцев, если вы будете осторожны и не будете играть в азартные игры.

Вы устанавливаете свои инструменты в маленькой комнате внизу. [297]Зал. Затем вы выходите через задний выход, чтобы избежать ночного клерка, и спускаетесь в круглосуточный салун, где убираете купюры в свою купюру в большом сейфе. Ночной бармен — «честный»; он знает вас и ваш бизнес. Вы хотите как можно быстрее избавиться от часов. Они стоят сто долларов. Вы продаете их ему за двадцатидолларовую купюру, радуясь, что наконец-то с ними покончено.

Да, читатель, я знаю, что вы сейчас думаете. Вы говорите себе: «Ну, в этот раз ему не нужно идти в хмельное заведение».

Вы правы. Мне не обязательно было идти, но я всё равно пошёл. Курильщик опиума всегда найдёт хороший повод для дополнительной затяжки. Я пошёл в заведение, чтобы отпраздновать свою изменившуюся судьбу и умилостивить какое-то извращённое божество, которое, как считается, заботится о удаче грабителя. Должно быть, я умилостивил его с какой-то целью, потому что через неделю ещё один удар глупой удачи более чем удвоил мой капитал, и я решил взять перерыв.

Меня всегда преследовала мысль, что однажды я вернусь и увижу своего отца. Прошло десять лет с тех пор, как я сбежал от него. Со мной многое случилось. Возможно, что-то случилось и с ним. Возможно, ему нужны были деньги или помощь. Я был свободен; у меня не было никаких связей, за которые я мог бы цепляться; я никому ничего не был обязан. Мое время и деньги принадлежали мне. Пристрастие к хмелю все сильнее меня захватывало, и эта поездка дала бы мне шанс вырваться из него. Мысль о том, чтобы несколько месяцев быть респектабельным, чувствовать себя в безопасности и защищенным, меня заинтриговала, поэтому я решил все сделать правильно.

Мой пистолет и инструменты для взлома достались моему бармену. [298]Друг подарил мне это оружие. Я был рад на время избавиться от пистолета. Я мог в любой момент достать другой за десять долларов, а еще за десять долларов я мог заказать по почте дополнительные инструменты у бывшего грабителя из Варшавы, штат Иллинойс, который их производил и рекламировал в « Полицейской газете » как «новинки».

Я всегда следовал совету ханжеского мальчишки в вопросе выбора одежды, но теперь удовлетворил свою тягу к серому костюму и шляпе. Я подумал и о кожаном сундуке, но он меня больше не привлекал. Я вспомнил старого Сая Нира и улыбнулся, представив, как я боготворил двадцатидолларовую золотую монету, свисавшую с цепочки часов на его внушительном животе.

Вскоре я обнаружил, что быть респектабельным накладывает множество трудностей и обязательств, о которых я даже не задумывался. Одно из них — оплата проезда на поезде. Я честно выполнил свою часть сделки, отдав деньги за билет и место в спальном вагоне. Здесь я столкнулся с ещё одной трудностью. Мой профессиональный взгляд подсказывал мне, что под подушками моих попутчиков лежат толстые сумочки, которые я мог бы забрать, пока носильщик вне поля зрения, но я этого не сделал.

В Канзас-Сити я бродил по окрестностям, где жил и работал, но не задавал вопросов. Пансион сварливой, сварливой вдовы был закрыт. Текс, этот вор с проницательным взглядом, исчез, как и карточные и игральные шулеры. Наглый МакАллистер, водитель экипажа, который помог мне спасти Джулию, не появился на своем старом месте. Молочник, на которого я работал, собирая деньги с «этих женщин», тоже не был на своем месте. Театр, где работала Джулия, все еще работал, но она [299]Там его не было. Я проходила мимо старого дома мадам Синглтон, но на красном светящемся стекле над дверью было написано другое имя. И все же я не задавала вопросов; все они были для меня пустяком. Я могла бы легко найти кого-нибудь, кто рассказал бы мне, что с ними всеми стало, кроме, пожалуй, Джулии, но я была чужой в собственном городе и предпочла оставаться таковой. Я спросила только об отце. В железнодорожной конторе, в отделе, где он работал, я узнала, что он умер.

Разговорчивый старый пенсионер из нашей компании, который присматривал за дверью, сказал мне, что умер три года назад; что он скончался после долгой болезни и у него едва хватило денег, чтобы достойно похоронить его на деревенском кладбище рядом с моей матерью. Я не был шокирован известием о его смерти; мы жили слишком далеко друг от друга для этого. Я подумал, не усугубило ли мое долгое молчание и отсутствие его болезнь и не ускорило ли его кончину. Мне было жаль, что меня не было рядом, когда он болел и нуждался во мне. Я был рад, что он умер, так и не узнав, что я сделал со своей жизнью.

Это было много лет назад, но я и тогда не был беспечным, и сейчас я отчетливо помню, как с стыдом и сожалением осознал, что никогда не сделал ничего, чтобы отплатить ему за заботу обо мне, пока я не смог, пусть даже и хромая, самостоятельно передвигаться. Оглядываясь назад, как и тогда, я вынужден признать, что единственное, что я когда-либо проявлял к нему, это: я никогда не вносил его имя, то есть свое имя, в полицейский протокол или тюремный реестр ни при его жизни, ни после его смерти.

Я почти каждый день в течение года курил опиумную трубку, но, бросив, не испытал никаких трудностей.[300]Всего несколько беспокойных дней и ночей, и я забыл об этом. Тогда я не придал этому значения, но позже, когда увидел курильщика опиума, сгорбившегося от судорог и умоляющего дать ему хмеля, и узнал, что он курит всего три месяца, я заинтересовался и начал обдумывать это и наблюдать.

Мои наблюдения и опыт убедили меня в том, что наркотическая зависимость, как и большинство других наших привычек, в значительной степени имеет психологический характер. В другой главе я приведу несколько фактов в подтверждение этого мнения.

В Канзас-Сити меня больше ничего не интересовало, и я покинул его, чтобы никогда не вернуться. Дешевый билет на экскурсию доставил меня обратно на запад, в город Лос-Анджелес, где я и провел зиму, общаясь с бродягами и бродягами с дороги, налаживая связи со старыми знакомыми и собирая сплетни из самых разных уголков преступного мира.

ГЛАВА XX
Наступила весна . Для меня это означало переезд, и пока я пытался решить, куда поехать, я случайно познакомился с шахтером, который работал на небольшой шахте в одной из провинций Среднего Запада Канады. В ходе наших разговоров, задав несколько случайных вопросов, я узнал, что на шахте работало от тридцати до сорока человек; что она находилась на короткой ветке от Канадской Тихоокеанской железной дороги; что зарплата выплачивалась наличными, примерно первого числа каждого месяца, и что деньги отправлялись экспресс-почтой из города Виннипег, Манитоба. Тот факт, что выплату зарплаты приходилось проводить ночью в пункте выдачи, также оказался важным. [301]Меня заинтересовала ветка дороги, ведущая к шахте. Я знал это место и понимал, что там практически нет полицейской охраны. Четыре или пять тысяч долларов должны были лежать где-то в маленьком городке всю ночь, практически без защиты. Две тысячи миль, которые мне предстояло проехать, ничего не значили. Если бы с этим не удалось справиться, я бы до сих пор жил посреди плодородных полей, где мог бы зарабатывать на жизнь, не рискуя столкнуться с проницательной городской полицией и назойливым доносчиком.

Попрощавшись с бродягами и бродягами на винной свалке «Мать-Усы» в «Городе Сонора», где они все тусовались и пили, я сменил свой серый костюм на комбинезон, грубое пальто, синюю рубашку и кепку и отправился в трехнедельное путешествие. Через Калифорнию, Орегон и до Спокана, штат Вашингтон, где я нашел своего друга-бармена и забрал свои «инструменты», которые лежали без дела в сейфе. Пистолет я оставил у него, так как он был громоздким и бесполезным для меня в дороге. Я смогу раздобыть новый, когда приближусь к месту назначения.

Я проехал через Бьютт, Грейт-Фолс и до канадской границы; затем снова направился на север, в Калгари, но на этот раз повернул на восток и вскоре прибыл в город, куда нужно было перевести зарплату шахтерам.

Зимой я бережно распоряжался своими деньгами и, благодаря экономии, мне всё ещё хватало на несколько месяцев. Первым делом я заглянул в «ящик» на складе, который одновременно служил и почтовым отделением. Я был уверен, что найду там сейф дешёвой или устаревшей конструкции, какие обычно использовались в то время в небольших городах.

[302]Одного взгляда на этот «ящик» было достаточно, чтобы я пожалел, что когда-либо встречал этого болтливого шахтера. Это был сейф последней модели, которому место в банке, а не в почтовом отделении в городке с населением в две тысячи человек. Он был практически неуязвим для взломщиков, и, кроме того, был «сундуком», что в контексте взлома означает наличие внутри стального сундука — сейфа внутри сейфа. Я был в ужасе. С первого взгляда я понял, что это слишком для меня. Это был такой сейф, который отпугивает «тяжеловеса» (взломщика сейфов). Он осматривает его и говорит своей толпе: «Да, я могу его взломать», и подробно объясняет им, как это сделать. «Но, — заканчивает он, — чтобы попасть ей в кишки, потребуется три или четыре выстрела, и, знаете, первый выстрел разбудит туземцев. Если они не услышат следующий, то не поймут, что их разбудило, и снова заснут; но когда услышат второй выстрел, встанут, чтобы узнать, что произошло. Затем последует последний, и они набросятся на вас с дробовиками и вилами. Вам нужно будет отбиться от них и броситься прочь. Куда? Да никуда. Здесь нет пути к отступлению, и мне не настолько нужны эти деньги, чтобы рисковать ими».

Я знал, что если они положат зарплату в этот «ящик», он будет в такой же безопасности от меня, как если бы он лежал в банке в Виннипеге. Я бы не смог открыть его, даже если бы он пролежал в городской кузнице двадцать четыре часа. Несмотря на удручающий вид заведения, я решил остаться и посмотреть на деньги, когда они придут.

Я снял номер в отеле, повесил пальто на вешалку и ходил в рубашке с закатанными рукавами, стараясь выглядеть как шахтер или работник ранчо и никого не привлечь. [303]Внимание. Каждый вечер в девять часов, когда прибывал поезд с востока, я был на платформе депо вместе с городскими бездельниками и столько же времени, сколько и они, осматривался по сторонам. Наконец наступил конец месяца, а вместе с ним и зарплата. В этот вечер станционный агент, который был одновременно телеграфистом, агентом экспресс-доставки и всем остальным, что касалось депо, был немного внимательнее, расхаживая с важным, ответственным видом. Когда поезд прибыл, он стоял у двери экспресс-вагона, и, конечно же, оттуда вывалилась зарплата в небольшом кожаном контейнере размером примерно с женскую сумочку.

Когда поезд отъехал, агент, крепко держа кожаный мешочек, вернулся в свой кабинет в сопровождении отдыхающих на вокзале. Зарплатная ведомость была надежно заперта во внутреннем отделении большого сейфа, а затем тяжелая внешняя дверь захлопнулась, лишив меня всякой надежды заполучить ее в тот вечер. Я отправился спать, грустный и задумчивый.

На следующее утро в десять часов я проследовал за ведомостью заработной платы на борту поезда, который доставил её ожидающим шахтёрам. В двенадцать часов я сел на тротуар напротив шахтной конторы и мрачно наблюдал, как кассир раздаёт её радостным шахтёрам. После обеда я вернулся на главную линию, решив отказаться от этой затеи и поискать что-нибудь попроще в другом месте.

В городе была китайская прачечная, и я часто думал зайти туда покурить, чтобы скоротать скучные часы. И вот, в полном унынии и унынии, я наконец отправился туда и, покорившись доверием хозяина-китайца, встретил меня радушно. Он был гостеприимным и добрым, как и все китайцы, которые еще не стали китайцами. [304]озлобленные и подозрительные из-за принуждения своих белых братьев.

Умеренное количество опиума не разжигает и не искажает воображение. Я не утверждаю, что это помогает ясно мыслить, но факт остается фактом: я вышел из прачечной с тем, что, как мне казалось и до сих пор кажется, было не чем иным, как вдохновением.

На следующий день я тщательно обошел весь город и осмотрел каждый «ящик». Не было ни одного, который я не смог бы обойти. Мое «вдохновение» подсказало мне, что если я смогу вывести из строя сейф на складе за несколько дней до следующего поступления зарплаты, агент будет вынужден запереть его в одном из других сейфов в городе, и у меня, возможно, появится шанс его заполучить. После стольких усилий и потраченного времени и денег мне было очень жаль сдаваться, не попытавшись заработать эти деньги.

Я перепрыгнул на пятьдесят миль восточнее, где раздобыл динамит и дрели, украв их на шахте, и вернулся, чтобы подождать еще месяц, прежде чем смог что-либо предпринять. За неделю до зарплаты я однажды ночью ворвался на склад с кувалдой, выбил ручку кодового замка, выбил шпиндель и разбил ручку на двери. Добавив еще один штрих к «ограблению», я оставил пару ломов, взломал кассу, разбил все вокруг и разбросал по полу окурки, обрезки сигар и обрезки трубок. Когда дежурный открыл офис на следующее утро, он выглядел так, будто его ограбила стая егговых, пытавшихся разгромить его, когда им не удалось открыть сейф. Поднялся огромный шум и началась безрезультатная охота на преступника. Пришел инспектор полиции, осмотрел сейф и заявил, что дело было сделано бандой воров. [305]которые ранее опустошали склады и почтовые отделения дальше на восток. Поврежденный сейф был отправлен в Торонто, чтобы его вскрыли и отремонтировали его производители.

Я с большим волнением и немалым любопытством ждал, что же сделают с кожаным чехлом, когда он прибудет в конце месяца.

Через два дня после того, как сейф и почтовое отделение были разгромлены, пьяный индеец убил «красномундирника», как называют конную полицию. Все бездельничающие трудоспособные мужчины города присоединились к десятидневной охоте, и мое «ограбление» было забыто в новом ажиотаже. Я внимательно следил за агентом на складе и заметил, что он каждый вечер забирает домой мелкие дневные поступления. Я осмотрел его дом и приготовился войти, если он поступит так же с зарплатой, вместо того чтобы оставить ее в одном из сейфов. Моя самая тщательная проверка его жилища показала, что у него нет детей, собаки и стариков. Он и его жена были единственными, с кем мне предстояло иметь дело.

Вечером, когда должны были поступить деньги, я внимательно все проверил и убедился, что все меры предосторожности и защиты были приняты должным образом. До сих пор ни один подозрительный взгляд не был обращен в мою сторону, и я был уверен, что если заполучу деньги, то смогу их заложить, не рисковать и пережить бурю.

Наконец прибыл поезд. Почтовый мешок бросили маленькому мальчику, который побежал с ним на почту. Кожаный мешочек положили в руки агента, и несколько «завсегдатаев» вокзала последовали за ним в его кабинет. Как обычно, он тут же выключил свет, запер помещение и перешёл улицу к почтовому отделению, окружённому вокзалом. [306]ленивцы. Небольшую почту раздали за пять минут, и он повернулся к дому с ведомостью зарплаты под мышкой, по обе стороны от него шли соседи, а я — в полуквартале позади.

Соседи проводили его до ворот, а жена встретила у входной двери. Я с облегчением вздохнул, когда дело дошло до ограбления дома, потому что взлом сейфов с помощью взрывчатки — задача не из легких для одного человека, и к ней редко прибегают. Дом был новый, хорошо построенный и небольшой — три комнаты на первом этаже и две на втором. Он находился на большом участке с несколькими небольшими деревьями и растениями вокруг. Я тут же встал и с соседнего пустыря увидел, как они сели ужинать. Через полчаса за столом они встали, и я услышал, как они закрывают двери, опускают окна и запирают их. На минуту в доме стало темно, затем наверху появился свет, что означало, что они собираются спать. Еще через полчаса свет наверху погас. Я ушел. Я «уложил их спать» и больше ничего не мог сделать до полуночи.

В городе грабитель застает большинство людей спящими на рассвете; в деревне большинство просыпается с рассветом. Я знал, что должен начать рано, и назначил час дня. Выделив себе два часа на то, чтобы войти, совершить операцию и выйти, я мог закончить к трем часам, что дало бы мне время заложить деньги и оказаться в своей комнате до рассвета. Мой пакет с инструментами и пистолет был заложен в нескольких кварталах отсюда. Я отправился за ними, вернулся в дом и нашел место во дворе, где мог наблюдать и ждать, не будучи замеченным случайным прохожим. Имея два часа свободного времени, я еще раз все обдумал и смог [307]Я даже не стал думать ни о каких дополнительных мерах предосторожности. Я даже выбрал место на близлежащем участке, чтобы вложить деньги.

В час дня я снял обувь и положил её в задние карманы. Там, в доме, лежала крупная сумма денег. Я почти два месяца планировал её добыть, и теперь, когда я был готов «сделать шаг», я собрал все свои профессиональные навыки, приобретенные за годы с тех пор, как Смайлер дал мне первый урок. Я обнаружил, что кухонная дверь заперта. Ключ внутри быстро выпал, и дверь открылась одним из моих собственных. Войдя внутрь, я закрыл дверь; это была деревня, и я не мог рисковать тем, что бродячие голодные собаки или кошки зайдут за едой и будут опрокидывать кастрюли, пока я наверху. Дверь в столовую была закрыта, но не заперта. Между передней и задней дверями столовой стояло кресло-качалка. Я осторожно отодвинул его в сторону, освобождая путь на случай, если кто-то поспешно уйдёт.

У подножия лестницы в холле я слышала мужское дыхание. Дверь спальни наверху была открыта. Лестница была прочной, хорошо сделанной и не скрипела, но я долго поднималась по ней, все время гадая, где же найду кожаную сумку. Не повезло, я не нашла ее на комоде. Нет, она наверняка лежит у него под подушкой. После долгого ожидания у двери их комнаты мои уши уловили более тихое дыхание женщины. Они оба спали сном молодых, здоровых, уставших рабочих, и я не могла желать большего. Света из окна было достаточно, чтобы я могла осмотреть комод. Сумки там не было, и я молилась, чтобы ее там не оказалось. [308]один из ящиков, ибо из всех отвратительных препятствий, которые мешают вору проникнуть в спальню, ящик комода — первое и самое худшее.

Потратив почти час на осмотр комнаты, я пришел к выводу, что вещь находится у него под головой. Опустившись на колени рядом с подушкой, я положил пистолет на пол, держа его наготове, чтобы достать и пристрелить его, если он проснется. Спящий лежал на спине. Его голова лежала посередине подушки, а прямо под ней — кожаный мешок.

Часы или кошелек можно легко вытащить из-под подушки, но предмет размером с эту сумку, которую я хотел достать, сдвинет подушку, когда его вытащат. Он потянет за собой подушку, а подушка потянет за собой голову спящего, и он проснется. Когда вор оказывается в такой ситуации, ему приходится одной рукой удерживать подушку на месте, одновременно осторожно дергая за добычу, лежащую под ней.

Не знаю, то ли я тянула за мешочек, но спящий мужчина беспокойно зашевелился, и его обычное дыхание остановилось. Я присела пониже к кровати, одной рукой под его головой, а другой на подушке, задыхаясь от напряжения и ожидания. Он снова зашевелился, а затем тяжело перевернулся на бок, спиной ко мне, свесив голову с кожаной кровати. Я не слышала его дыхания. Я была уверена, что он проснулся, но не встревожилась. После мучительных пятнадцати минут его сон снова стал естественным, и я медленно, осторожно вытащила мешочек из-под подушки. Теперь он был моим, и я должна была его сохранить.

Спуск занял у меня столько же времени, сколько и подъем. [309]И наконец я вышел из дома, тихо закрыв за собой кухонную дверь. Надев обувь, я поспешил заложить деньги. В окрестностях был большой пустырь, границы которого были обозначены рядом сломанных и покосившихся столбов забора, с которых были сняты доски на дрова или для других целей. Вытащив один из болтающихся столбов, я бросил мешочек в образовавшуюся яму и засунул сверху столб. Пистолет и инструменты я выбросил в небольшой ручей неподалеку. Я хотел быть совершенно чистым от всего, что могло бы меня уличить, на случай, если меня заподозрят, арестуют и обыщут.

В безопасности своей комнаты я перебирал дела, сделанные за ночь. После часа раздумий я вспомнил лишь об одной вещи, которую мне следовало бы сделать. Мои носки могли собрать грязь или пыль по всему дому. Частичка пыли, кусочек нитки, ворсинка или обрывок ткани могли бы меня уличить, если бы подозрение пало на меня. Сняв носки, я вышел и выбросил их в кучу.

Убедившись, что я сделал все возможное для обеспечения безопасности, я вернулся в отель. Начинал рассветать. Поднявшись наверх, я встретил портье, спускавшегося открывать дверь. Он сонно поздоровался со мной, и я пошел в свою комнату и лег спать, но не заснул. Как обычно, около семи часов я был в столовой. В комнате было шумно, все говорили одновременно. Высокий мужчина встал из-за стола и с громким западным протяжным голосом сказал: «Уол, я за то, чтобы линчевать их, если мы их поймаем». Тихий англичанин рядом со мной за длинным столом рассказал мне все о краже. На улице я с некоторой тревогой увидел, что город охвачен волнением.

[310]Утро прошло неплохо: я стоял на улице, обсуждая ограбление со знакомыми, которых завел в городе, больше слушая, чем разговаривая. В полдень, когда я зашел в гостиницу на ужин, констебль, работники гостиницы и портье, которого я встретил на лестнице рано утром, стояли у барной стойки, склонив головы друг к другу и серьезно разговаривая. Увидев меня, они замолчали и вышли на тротуар. Один взгляд констебля дал мне понять, что я подозреваемый. Я понял, что портье выполнил свою смертельную работу; меня ждал долгий допрос. К вечеру в город приехал управляющий шахты, где хранилась зарплата, и взял ситуацию под контроль. В кабинете магистрата проходило совещание. Я увидел, как вошел портье гостиницы, и приготовился принять удар на себя.

Через несколько минут констебль вышел и подошел ко мне, стоявшему в толпе туземцев. «Пожалуйста, войдите, молодой человек», — сказал он. Внутри группа мужчин села, и мне дали стул. Я был полон решимости не отвечать ни на какие вопросы. Бесполезно было вдаваться в долгие, подробные объяснения своих передвижений, которые могут быть опровергнуты в ходе расследования и тем самым укрепить дело против меня.

Судья начал со мной: «Молодой человек, мы хотим, чтобы вы объяснили, чем занимаетесь. Кто вы, откуда и чем зарабатываете на жизнь? Вас подозревают в краже со взломом, которая прошлой ночью проникла в дом курьера и украла четыре тысячи восемьсот долларов наличными. Сегодня утром вас видели входящим в свой отель на рассвете. Объясните нам это».

Мои мысли вернулись к порке, к темноте. [311]От камер, где мне подавали хлеб и воду, до моего побега из тюрьмы и всех других трудностей, которые я принимал, не сдаваясь, — я смеялся над ним. А тут маленький, напыщенный толстяк, разглагольствующий под своей черной тюбетейкой за дешевым столиком с несколькими юридическими бумагами, пытается заставить меня заговорить.

Я спросил его: «Вы когда-нибудь ночевали в моей гостинице?»

«Да», — ответил он, забыв о своём достоинстве.

«Ну, вы же знаете, что умывальник и туалет находятся в крытом пространстве между двумя крыльями здания, снаружи и сзади, и чтобы попасть туда, нужно спуститься по задней лестнице и выйти через заднюю дверь».

— Хорошо, — ответил он, — а теперь расскажите, почему вы были на складе в два последних раза, когда не выдавали зарплату. Почему вы проследили за ней до шахты и почему вы проследили за агентом до дома прошлой ночью.

Я дерзко высказала всё, что могла, возмущение, напомнив ему, что я британская подданная и имею право молчать и не отвечать на вопросы. Начальник шахты сказал остальным так, чтобы я его услышала: «Мои люди хотят кого-то линчевать; я не знаю, смогу ли я их контролировать». Я знала всё о шахтёрах и знала, что они никогда никого не линчевали нигде. Я знала, что нахожусь в Канаде, где линчевание никогда не процветало.

Я повернулся к группе шахтеров в задней части комнаты. «Этот человек говорит, что вы хотите меня линчевать. Прежде чем вы это сделаете, я хочу знать, почему».

Один из них, огромный рыжеволосый ирландец с лохматыми белыми бровями и голубыми глазами, сказал: «Не волнуйся, парень, здесь не будет линчевания».

Обратившись к судье, я сказал: «Вы отправляете телеграмму…» [312]«За мой счёт, министр юстиции в Оттаве утверждает, что этот человек, — указывая на начальника шахты, — пытается подстрекать шахтёров к самосуду надо мной. И я хочу получить копию телеграммы, и моя просьба должна быть зафиксирована в вашем ведомстве».

Судья выглядел растерянным. Начальник тюрьмы сказал: «Я подам жалобу. Я хочу, чтобы этого человека задержали». Констебль арестовал меня «от имени королевы», обыскал и запер в городской тюрьме, однокомнатной, расположенной на участке за его домом. Он принес мне одеяла и ужин и оставил меня медитировать в тишине и уединении. Я снова все переосмыслил. На этот раз ситуация была обратной; у них не было никаких оснований для обвинения. Ни один суд в христианском мире не осудил бы меня на основании этих крох подозрений. Я завернулся в одеяла и уснул с приятной мыслью, что эти четыре тысячи восемьсот долларов помогут мне забыть ужасную порку, которую я получил в Нью-Вестминстере, когда добрался с ними до Сан-Франциско или Чикаго.

На следующее утро в суде свидетели показали, что я дважды был на складе, когда прибыли деньги; что я один раз ездил на шахту тем же поездом, что и они; и женщина свидетельствовала, что видела меня идущим позади станционного служащего и его соседей, когда они возвращались домой в ночь ограбления. Швейцар, который проболтался, завершил судебное разбирательство, заявив, что встретил меня на лестнице рано утром; что я нервничал, вел себя подозрительно и пытался его избегать.

Я не стал защищаться, а устроил громкую и продолжительную акцию протеста, которая ни к чему не привела. Меня задержали для суда и срочно отправили в провинциальную тюрьму. Я был убежден. [313]что начальник шахты все это спланировал, исходя из предположения, что я виновен, и в надежде, что пока я буду ждать суда, все сложится в его пользу.

Провинциальная тюрьма была похожа на ту, из которой я сбежал. Тюремщик был трезвым и порядочным, давал мне много книг и обеспечивал справедливое обращение. У меня была отдельная камера, меня держали подальше от других заключенных, я каждый день мысленно пытался разобраться в своей ситуации и каждый раз меня оправдывали, а по ночам я тратил большие суммы из зарплаты, которая так надежно хранилась в яме для столба.

После трех месяцев отдыха, чтения и приятных ожиданий я отправился в суд. На осенние выездные заседания прибыл судья, и мое дело было единственным по уголовному делу. Все свидетели присутствовали. Я заявил о своей невиновности, и мое дело было назначено на два часа дня. Судья спросил, есть ли у меня адвокат. Я ответил, что у меня нет адвоката и он мне не нужен; что у меня мало денег, и они понадобятся мне, когда меня оправдают.

«Лучше наймите адвоката», — резко заявил он. «Подсудимый, который пытается сам защитить себя, имеет в качестве адвоката дурака».

В ответ я попросил его сначала прочитать показания из суда низшей инстанции, прежде чем тратить время на судебное разбирательство.

Пока я ужинал, начальник шахты зашёл ко мне в камеру и сказал, что если я отдам деньги, то смогу выйти на свободу. Я пригрозил подать на него в суд за незаконное лишение свободы после освобождения. Он ушёл в ярости. Я решил, что они хотят, чтобы я нанял местного адвоката в надежде, что я откроюсь ему, чтобы он мог сделать то же самое с ними.

В два часа я снова был в суде. Судья был резким, деловитым стариком невысокого роста. [314]В нем чувствовалась резкая, агрессивная манера поведения терьера. Шерсть была коротко подстрижена, а коротко подстриженная борода торчала во все стороны. На нем был грубый твидовый костюм, туфли на каблуках и дешевая фланелевая рубашка с льняным воротником, без галстука. В руке он держал два листа бумаги и смотрел на них.

«Есть ли у вас что-нибудь еще, кроме этого?» — спросил он прокурора.

«Ничего, Ваше Высочество».

«И вы что, ожидаете, что я буду судить человека за эту жалкую халтуру?» — бросив бумаги на стол, он повернулся ко мне. — «Подсудимый освобожден».

Я вышел и направился к тюрьме, где забрал свои вещи — сорок долларов, перочинный нож и карандаш. Констебль, производивший арест, следовал за мной по всему городу — к парикмахерской, в ресторан и, наконец, на вокзал. Прибыл поезд, идущий в противоположном направлении от места ограбления, и я сел в него, не купив билет. Он смотрел, как поезд отходит, но сам не сел. На развязке я вышел и поехал на юг к переправе на дилижанс, где вернулся в сторону своих денег. После десяти дней маневрирования и объездов я добрался до поселения у железной дороги, примерно в тридцати милях от места моего ареста.

Взяв там верховую лошадь, я в приподнятом настроении поехал в город, рассчитывая добраться туда около полуночи, чтобы поднять растение и уехать подальше до рассвета. Все складывалось в мою пользу, когда я въезжал в город. На задних улочках не было ни одной бродячей собаки или кошки, и все спали. Завернув за угол, я увидел большой пустой участок. Да, вот он. Мой взгляд остановился на ряде... [315]Покосившиеся, прогнившие столбы с одной стороны и по передней части участка, затем к внутренней границе участка, где я положил кожаный мешочек в отверстие для столба. Казалось, что-то изменилось. Нахожусь ли я на нужном участке? Да, там, в квартале отсюда, стоял дом, в который я вошел, в лунном свете. Мой взгляд проследил путь от дома до участка. Я остановил уставшую лошадь, уверенный, что нахожусь в нужном месте; и так оно и было.

Но прямо на этом месте, на самом верху, возвышалось длинное, широкое, хорошо построенное, внушительное двухэтажное каркасное здание.

Тот час, когда я осознал, что деньги потеряны, был, пожалуй, самым печальным в моей жизни. Больше шока я никогда не испытывал. Я рассказываю эту историю, потому что это интересный случай, а не для того, чтобы кого-то огорчить или рассмешить. Однако я знаю, что любой вор, читающий её, сочувственно застонет. Честный читатель же посмеётся и скажет: «Так ему и надо».

За последние десять лет я научился честности в обращении с деньгами. Мне это понравилось, это стало привычкой. Я практикую это ежедневно. Возможно, когда-нибудь я научусь смеяться над потерей этих четырех тысяч восьмисот, но я никогда не научусь получать удовольствие от смеха по этому поводу. Это никогда не станет ежедневной привычкой.

Сползая с лошади, я накинул на голову лошадь поводья уздечки, оставил её терпеливо стоять на улице и, скованно шагая, направился к зданию. Насколько я мог судить, один из его углов находился прямо над тем местом, где я выращивал растения. Фасад и одна сторона здания закрывали линию, где когда-то обветшалый забор обозначал границу участка. Маленькие зарешеченные окна в цементном фундаменте указывали на наличие подвала и разрушили мои надежды на то, что деньги могут пригодиться. [316]Я оказался под зданием. Тщательный осмотр убедил меня, что зарплата исчезла, и нет смысла оставаться здесь и навлекать на себя новые неприятности. Прямо здесь мне следовало пробормотать кучу ругательств, вскочить в седло, вонзить шпоры глубоко в бока лошади и безумно броситься из города. Измученный долгой поездкой, я едва смог перекинуть ногу через седло и устроиться в нем. Повернув голову лошади в сторону ее дома, я накинул поводья на ее шею и позволил ей бежать, как ей вздумается. Я был раздавлен. Прошел час, прежде чем я смог мыслить рационально. Затем в моей голове возник вопрос, который сейчас волнует и вас, читатель. Кому достались деньги?

Я бы очень хотела вам рассказать, но не могу. Я не знаю. Я бы очень хотела рассказать, что стало с Джулией, девушкой из «Мадам Синглтон». Я бы очень хотела рассказать вам, что произошло в «Алмазном дворце», когда пропал поднос с камнями, и был ли пойман и заключен ли в тюрьму китайский мальчик Чу Чи.

Я не могу ответить ни на один из этих вопросов. Специфика моей работы заключалась в том, что я предпочитал оставлять их без ответа, чтобы не навлечь на себя беду, слишком углубляясь в расследование. Я знаю, что зарплата шахтёра так и не вернулась к владельцу. Предполагаю, что её нашёл рабочий, который её и сохранил. Воссоздание истории находки моих денег и представление о том, кто их нашёл, подарили мне много часов душевного расслабления. Лежа в подземелье, в хмелевой лавке или на траве в общественном парке, я с трудом собирал всё воедино. Но я никогда не мог представить себе счастливчика, нашедшего деньги, честным человеком; и никакими усилиями воображения я не мог представить, чтобы он использовал деньги с пользой. [317]В конце концов, он всегда оказывался пьяным, разгульным поденщиком, потеющим на солнце, копающим траншею для фундамента здания. Я видел, как он поднял кожаный мешочек с лопатой, схватил его, незаметно открыл и засунул за рубашку. Затем он бросил лопату, подошел к начальнику и потребовал свою «должность».

Я слышал, как бригадир сказал: «Ладно, ты всё равно ни на что не годишься. Я собирался уволить тебя сегодня вечером».

Я проследовал за нашедшим его человеком до небольшого депо, где он купил билет в радующийся просторам Монреаль. Там я наблюдал, как он безудержно тратил мои деньги в трущобах. Наконец, с большим удовлетворением, я увидел его мертвым в канаве без гроша в кармане и проследовал за его телом в морг, где коронер констатировал «острый алкоголизм».

После долгой и утомительной поездки я доставил изможденного коня его хозяину и отправился в тихое место, чтобы подвести итоги и оценить свое положение в этом мире. Моя потеря не была объяснена поэтической справедливостью или законом компенсации. Я просто назвал это чередой невезения и попытался забыть об этом. Опись моих вещей показала один карманный нож, один карандаш, платок-бандану, табак и бумагу, а также девять долларов. Я находился в ста милях от любого места, где я мог бы достать доллар, не будучи арестованным на рассвете. У меня не было ни оружия, ни ключей, ни инструментов. Я был остриженным ягненком. Никто, кроме меня самого, не был виноват в стрижке, и мне оставалось только действовать и как можно быстрее унять ветер.

Из одежды у меня были те вещи, в которых я уезжал из Лос-Анджелеса: комбинезон, синяя рубашка, плотное пальто и дешевая кепка.

После того, как я прокатился на дилижансе, я пробрался туда. [318]Пробравшись по извилистой дороге и пробравшись на борт лодки на реке Колумбия, загруженной динамитом и взрывчаткой для шахт, я попал в один из процветающих лагерей с единственным долларом в кармане. Город процветал; он был переполнен шахтерами, золотоискателями и спекулянтами. Кровати стоили два доллара за ночь, а еда — доллар. Это меня не беспокоило, потому что я знал, что там будет легче заработать три доллара, чем пятнадцать центов в больших городах, где в те времена «куриный обед» можно было получить за десять центов, а «плюхнуться» на голый пол за «джит», как ласково называют свой никель южные негры.

В ресторане я встретил старого друга в лице официанта, который раньше был очень активным членом семьи «Джонсонов». Он по-прежнему пользовался хорошей репутацией, хотя и ушел из разъездной торговли после нескольких неудачных попыток ограблений и краж. Было поздно вечером; я потратил час на еду, и он с искренним сочувствием выслушал все ужасающие подробности моего последнего происшествия. На кассе, где он также выполнял обязанности, моя купюра оказалась недействительной. Он предложил мне разделить с ним комнату, и когда я отказался, объяснив, что буду слишком занят, чтобы спать, он великодушно предложил мне «побродить по заведению», где он живет. Это выглядело неплохо, и я взял ключ от его комнаты с условием, что если что-то пойдет не так, я смогу сказать, что ищу его комнату, и он обеспечит мне алиби.

Было уже поздно, когда я начал осматривать его отель. Полчаса я потратил на поиски спального места с незапертой дверью, и еще полчаса на то, чтобы вытащить его безденежные штаны из-под головы, куда он их по привычке положил. В другом отеле мне повезло больше. [319]комнату, а затем, решив лечь спать, поспешил к другу, чтобы вернуть ему ключи и проверить выручку.

В ресторане никого не было. Я подошел к нему за столик в глубине зала, где он протирал ряд стаканов с водой. Подув в один из них, как домохозяйка в дымоход лампы, он аккуратно протер его грязной салфеткой. «Ты добился успеха?» — спросил он.

«Да», — ответил я.

Я разложил деньги на столе, чтобы осмотреть их. Мой печальный опыт с двадцатидолларовой купюрой заставил меня быть осторожнее. Бумажные деньги выглядели достаточно надежными, как и серебряные, за исключением одной пятидесятицентовой монеты, которая была отполирована до гладкости и имела выгравированную на одной стороне монограмму — карманную монету или сувенир.

«Вынеси это на задний двор и выбрось», — сказал я ему; «это смертельный яд».

Вместо этого он пробил деньги на кассе, сказав: «Эти деньги покроют ваш чек; нет смысла их тратить. Утром они пойдут в банк».

Я зашел к нему в комнату и лег спать. В семь часов он вошел и рассказал эту удивительную историю, и я бы посоветовал внимательно изучить ее любому молодому человеку, который считает, что воровство — это точная наука, и все, что ему нужно сделать, это перехитрить полицейских.

«Через тридцать минут после того, как вы ушли из ресторана, — сказал он, — зашёл мужчина и молча завтракал. Он положил пятидолларовую купюру, чтобы расплатиться, а четырёхбитная монета, которую вы мне бросили, оказалась в сдаче, которую я ему дал. Он подпрыгнул на месте и, увидев её, начал пениться изо рта».

«Вчера вечером меня ограбили в номере. Сегодня утром мне пришлось разбудить клерка и одолжить пять долларов». [320]доллары. Эта пятидесятицентовая монета моя. Она была у меня вчера вечером. На ней мои инициалы. Я ношу её с собой уже пять лет. Как она оказалась у тебя в кассе?

«Я сказал ему, что час назад принял от невысокого, полного рыжеволосого мужчины со сломанным носом, лет сорока. Он собирается оставить там полицейского, пока рыжеволосый не появится снова. Я пообещал указать на него, если увижу где-нибудь. Ты в безопасности; но тебе лучше какое-то время поесть где-нибудь в другом месте».

ГЛАВА XXI
Это странное совпадение с помеченным серебряным слитком убедило меня как никогда в необходимости иметь запас денег, чтобы не рисковать впустую ради мизерной прибыли. Теперь, когда у меня в кармане было достаточно денег на месяц, я тщательно обошел весь город в поисках чего-нибудь стоящего. Я нашел много мест, где, казалось, искали грабителя, и самым многообещающим оказался большой универсальный магазин. Он был забит товаром до потолка, а владельцы, чтобы сэкономить место, спрятали сейф за лестницей, где его не было видно с улицы. Я «наметил» это место на неделю и убедился, что после закрытия магазина на ночь никто не заходил в него до самого открытия утром.

Выражение «Я его раскусил», вошедшее в обиход, — это чистый воровской сленг, и оно не имеет ничего общего с игрой в криббедж, как многие считают. Вор, чтобы спастись, [321]Он не хочет всю ночь дежурить, следя за тем, чтобы никто не входил после закрытия, а после закрытия засовывает небольшой деревянный колышек в дверной косяк. В пять или шесть часов утра он заглядывает внутрь. Если колышек на месте, значит, дверь не открывали. Если он лежит в дверном проеме, значит, кто-то открыл дверь ночью. Если он обнаруживает, что кто-то посещал это место ночью, он должен остаться снаружи и выяснить, почему, в какое время и как часто. Теперь он «наметил» место и планирует свои действия соответственно, или же отказывается от этого, считая слишком рискованным.

Динамит и буровые установки можно было взять в любой шахте. Я пригласил своего друга, официанта, «поучаствовать в этом деле», но он отказался по очень веской причине: «он уже достаточно отсидел». По сравнению с той работой, которую я проделал, чтобы обеспечить зарплату шахтерам, это было просто, и я пошел против него в одиночку, уверенный в успехе и довольный тем, что мне не придется ни с кем делить деньги. «Коробка» была давно снята с производства. Это был эксперимент со стороны производителей, и дорогостоящий, поскольку «производители коробок» вскоре обнаружили фатальную слабость в ее конструкции и жадно выслеживали их, пока последняя не отправилась на свалку.

Тот, который я задумал, больше походил на старомодный гардероб, чем на хранилище денег. Его четыре колеса покоились на тяжелой деревянной платформе, которая служила для укрепления тонкого пола кладовой. Работа по проделыванию в нем отверстия, установке «ядра» и закладке пятиминутного взрывателя заняла час. Человек, выполняющий такую ​​работу в одиночку, теперь должен осматривать улицу, чтобы убедиться, что поблизости нет опоздавших. Когда он удовлетворится этим... [322]В этот момент он возвращается и поджигает фитиль. Пока он горит, он отходит на улицу на некоторое расстояние и прячется в коридоре или дверном проеме, пока не услышит взрыв. Затем, убедившись, что тревоги нет, он идет за своими деньгами.

Я находился в круглосуточном салуне, когда произошёл взрыв. На улице никого не было, и через несколько минут я вернулся в магазин, чтобы закончить дело. Внутри я увидел, что мой «выстрел» привёл к совершенно непредвиденному результату. Внешняя пластина двери была оторвана от своего места и лежала на боку, согнутая и искорёженная. Сила взрыва сдвинула тяжёлый ящик с места. Он упал вперёд, и десять крепких грабителей не смогли бы его перевернуть. Если бы он остался стоять вертикально, деньги были бы моими через пять минут. Лежащий на боку, его содержимое было в такой же безопасности, как если бы оно находилось в городском банке. На следующий день группа мужчин частично перевернула его, и один из клерков доделал его ломом, который я оставил в магазине.

Продавцы сказали: «В сейфе все равно ничего не было». Мой друг, официант, который стоял рядом, когда его открыли, сказал, что они поспешили в банк с толстой сумкой, и «того в ней было предостаточно».

Эта неудача на несколько дней выбила меня из колеи, и я не знаю, в каком отчаянии я бы сейчас пребывал, если бы не мой друг. Он предложил, уверен, с самыми благими намерениями, устроиться мойщиком посуды в его заведение. Это стало ударом по моей гордости. Конечно, я ничего не имел против посудомоечных машин или мытья посуды. Я понимал, что любой трудоспособный мойщик посуды добьется большего. [323]Его десятилетний упорный труд был гораздо тяжелее моего, и если бы я собирался работать, я бы согласился на такую ​​работу так же быстро, как и на любую другую. Но мысль о работе была для меня так же чужда, как мысль о краже со взломом или грабеже для печатника или сантехника, отработавшего десять лет по своей профессии. Я не был ленивым или бездеятельным; я знал, что есть много более легких и безопасных способов зарабатывать на жизнь, но это были способы других людей, людей, которых я не знал и не понимал, и не хотел знать. Я не называл их лохами или дураками, потому что они были другими и работали, чтобы зарабатывать на жизнь. Они представляли общество. Общество представляло закон, порядок, дисциплину, наказание. Общество было машиной, созданной для того, чтобы перемолоть меня. Общество было врагом. Между мной и обществом была высокая стена; стена, воздвигнутая мной самим, может быть, — я не был уверен. В любом случае, я не собирался перелезать через эту стену и присоединяться к врагу только потому, что мне немного не повезло.

В конце концов я переступил через стену, снял шляпу перед обществом и признал свою неправоту, но я сделал это не из-за уныния, не из-за страха перед будущим, не из-за полиции. Я сделал это не потому, что осознал свою неправоту; я знал, что ошибаюсь, задолго до этого. Я сделал это потому, что… но это уже другая история, которую я расскажу позже.

Поэтому, вместо того чтобы последовать совету официанта, я занялся несколькими осторожными ограблениями в отеле, снова собрал небольшую сумму денег, купил приличную одежду и продолжил искать приличную сумму. В процветающем шахтерском городке было немало игроков, проституток, воров и наркоманов — почти все они были отступниками или беглецами из... [324]«Американская сторона». Свободное время они посвящали выпивке или курению хмеля. Я же отвык от азартных игр. От природы я был не очень пьющим. Так получилось, что в этом городе, где не было развлечений, меня покорил хмелевой притон.

Однажды днем, когда я курил свою дневную порцию хмеля, сквозь тонкую перегородку из соседней комнаты до меня донесся женский голос, странно знакомый. Когда она закончила говорить с китайским мальчиком, который участвовал в разметке хмеля, я задумался, кто же это может быть. Мои контакты с женщинами были очень ограничены, и мне не потребовалось много времени, чтобы определить, что это голос уличной девчонки из Чикаго, той самой, из дома которой я вынес тело погибшего; той самой, которую я избегал, потому что считал, что она по неосторожности убила его передозировкой какого-то наркотика. Просто чтобы убедиться в своей правоте, я встал и вошел в ее комнату. Не ошибся; это была она. Она узнала меня мгновенно, и мне не нужно было никакого представления, никакого покровителя.

Ирландка Энни изменилась. Теперь она была уравновешенной, уверенной в себе женщиной. Мир относился к ней лучше, чем к большинству подобных ей, и все же она не была избалована. Она тут же вспомнила «ту ужасную ночь» и искренне поблагодарила меня за оказанную ей услугу. Мы обменялись приблизительными сведениями. Она уехала из Чикаго, чтобы избежать тюремного заключения за кражу, и после многих трудностей и приключений оказалась в этом шахтерском поселке в Британской Колумбии. Удачливый золотоискатель, разбогатевший в одночасье, купил для нее заведение, и она процветала.

В знак благодарности она сделала мне укладку у себя дома и представила меня своим «девочкам» как «старушку». [325]«Подруга из Штатов» выделила мне отдельную комнату и настояла на том, чтобы я жил в её доме. Китайский парень приносил мне еду в комнату, был подготовлен столик для курения, чтобы я мог спокойно и безопасно курить. Моя комната была комфортнее любой гостиницы, еда была лучше, чем в ресторанах, ко мне относились с почтением все, поэтому я остался там. Я платил арендную плату в день оплаты аренды, заказывал спиртное и продукты, а также «подсовывал» городскому маршалу его «раз в неделю». Житель Тендерлойна, маршал и его помощники приняли меня как защитника Энни и человека, стоящего у всех на месте — кем я не был и не стремился быть. Я не стал их просвещать. Я предпочитал, чтобы они верили чему угодно, только не правде. Это облегчило бы мне воровство.

Эта беззаботная жизнь, которая маячила передо мной в «Ирландской Энни», привлекала меня примерно так же, как и работа мойщика посуды. Не посвятив ее в свои дела, я продолжил заниматься кражами со взломом. Это было моим ремеслом, и я не собирался бросать его ради работы в ресторане, «работы» в «Энни» или должности в банке.

Зима пришла внезапно и с грохотом. Я подумывал уехать с Севера, но она наступила раньше, чем я был к этому готов, и мне ничего не оставалось, кроме как переждать её вместе с остальными.

Из всех игроков, попавших в этот лагерь, «Швед Пит», пожалуй, был самым умным. Я знал его по городам на «американской стороне», где он с переменным успехом участвовал во всех крупных покерных играх. Он предложил мне очень удачную схему. Его план состоял в том, чтобы купить коробку игральных карт, пометить каждую колоду и привлечь меня, как способного игрока. [326]Взломщик, войдите в один из больших покерных залов, откройте карточный шкафчик и подмените его коробку с помеченными картами на коробку с настоящими картами, принадлежащими заведению. Я осмотрел место и понял, что моя часть дела будет простой. Он принялся за работу над своими картами, и после многих дней и ночей терпеливого труда «нанес» на них свой «след», чтобы читать их с оборота так же легко, как и с лицевой стороны. Когда он закрепил печати на каждой колоде и на коробке, в которой они хранились, он передал их мне, и мне оставалось всего час работы, чтобы положить их в шкафчик и вернуть ему полную коробку, которую он заменил.

На следующую ночь он, как обычно, сел за стол. Каждый раз, когда он проигрывал банк, он бросал несчастливую колоду на пол и заказывал новую. После одной-двух таких ночей егерю приходилось открывать новый ящик. Это был наш ящик, и удача Пита мгновенно изменилась. За пару ночей игры ему досталась самая крупная сумма денег. Судя по тому, что я слышал и видел, я оценил его выигрыш, или кражу, в три тысячи долларов. Было оговорено, что деньги должны быть разделены поровну между нами. Когда он отдал мне мою часть, он заявил, что выиграл всего полторы тысячи долларов, и что ему нужен человек, который будет играть с ним, и деньги должны достаться троим. Я взял пятьсот долларов, зная, что мне достается худшее, и гадая, как мне отомстить.

Пит был высоким, шестифутовым, светловолосым гигантом, добродушным, щедрым, и от его смеха можно было услышать целый квартал. Все его любили; он был транжирой и умел проигрывать. Как я знал, у него был банковский счет на несколько тысяч долларов, но мысль ограбить его мне никогда не приходила в голову, пока он меня не ограбил. [327]Фирменная операция с мечеными картами. Он интересовался салуном и устраивал там свою собственную игру в задней комнате. Я внимательно за ним наблюдал и узнал, что когда игра и бар закрывались на ночь, он клал свои деньги в кассу, запирал ее и ложился спать в уютной маленькой комнате, примыкающей к большому бару. Видимо, его деньги были в безопасности. Он оставлял дверь своей комнаты открытой; кассу нельзя было открыть, не разбудив его.

Обдумав все «за» и «против», я решил пробраться в бар, вынести кассу в переулок и разбить её топором. Каждую ночь в течение недели я наблюдал за ним с противоположной стороны улицы и видел, как он подсчитывал дневную наличность, затем клал свои деньги в кассу, тщательно запирал её и уходил в спальню. Убедившись в этом, я теперь держался от него подальше, чтобы утром после получения денег не слишком сильно его вспоминать.

Наконец наступила бурная ночь, которая заставила всех покинуть улицу. Я держался подальше от дома Пита до четырех часов утра. Мне не составило труда попасть в бар через дверь, ведущую в коридор, отделявший салун от офиса гостиницы. Осторожно убрав множество стаканов со стола, я поднял его и поставил на барную стойку. Затем мне пришлось обойти бар, снова поднять стакан и вынести его в коридор, где я поставил его на стол, а сам вернулся, чтобы закрыть дверь. Все это время швед Пит храпел как лошадь.

Снова подняв тяжелый груз, я медленно направился к тротуару. Пробираясь сквозь ослепляющую метель и ледяной дождь, я споткнулся и упал. [328]Я лежал на спине, а тяжелый регистрационный станок лежал у меня на груди. Его острый край впился мне в ребра, и хотя я так и не обратился к врачу, я до сих пор думаю, что пара из них треснула или раскололась. Не в силах поднять его, я завязал платок в решетке наверху станка и с трудом потащил его к проему между двумя зданиями и вниз в переулок, где я воткнул топор.

Я был морально уверен, что в кассе лежат деньги Пита. Я видел, как он положил их туда накануне вечером, но в этот последний вечер я держался подальше, не желая, чтобы меня видели в его доме. Шанс, что он не запер кассу, был один на миллион, поэтому, прежде чем разрубить ее топором, я коснулся одного из ключей. Звонок не прозвенел, но кассовый ящик открылся. Но, к моему ужасу, он не выскользнул с медленным, трудоемким, тяжелым движением, как кассовый ящик, набитый тяжелым золотом и серебром; вместо этого он вылетел с тонким, пустым, глухим рывком, который дал мне понять, что в нем ничего нет.

Онемевшими и замерзшими пальцами я осмотрел маленькие стаканчики, но монет в них не оказалось. В задних отделениях не нашлось ни одной крупной пачки. Сумка была пуста и манила, как свежевырытая могила. Этот последний удар был слишком сильным для моей философии. Проклиная снег, мокрый снег и всё живое, я бросился обратно, решив во что бы то ни стало попасть в спальню Пита и поискать его деньги. Но я опоздал. У двери я выглянул в коридор и увидел, как швейцар разминается перед очередным рабочим днём.

Опечаленный и измученный, я отвернулся и, пробираясь сквозь бурю, добрался до своей комнаты в «Ирландской Энни», где нашел еду, питье, свет, тепло и утешительную планировку с хмелем.

[329]На следующий день рано утром я отправился выяснить, что случилось в «Шведе Пите», что заставило его перевести деньги. Он бродил по городу пьяный в стельку, переходя из одного бара в другой, угощая всех выпивкой и с большим удовольствием рассказывая, как спас свои деньги от «грабителей». Проходя мимо одного из салунов, я услышал его громкий смех и зашел, чтобы выслушать его. Он бросил на барную стойку американскую двадцатидолларовую монету, и, пока она подпрыгивала, зарычал: «Ям, нищий, ям! Много раз мне приходилось ямить ради тебя!» Затем всех пригласили выпить и послушать его рассказ.

Из этого я понял, что его кассовый аппарат «проклятие для задницы». Что-то сломалось с его замком накануне вечером, и Пит взял свои деньги с собой в постель. «Эй, возьми старый рулон денег, забрось его под матрас и положи на него мои двести фунтов шведской говядины», — закончил он с ревом. Затем, подбросив еще одну золотую монету на барную стойку, он приказал ей «заткнуться» и всем выпить. Если он и подозревал меня, то не показывал, и я ушел, не испытывая ни удовольствия от его разговоров, ни от выпивки. Я подумывал ограбить его, но он узнал мой голос, и это было бы недопустимо. Я подумывал о хлороформе, но мой ужасный опыт с китайцами предостерег меня от этого. У меня не было никакого желания связываться с «двухсотфунтовой шведской говядиной» Пита, которая на самом деле была не говядиной, а костями и мышцами, которые он набрал в молодости, работая рабочим в лесозаготовительных лагерях на северо-западе. После долгих раздумий я отпустил его и решил, что это полная потеря.

Я не знаю, что показывают статистические данные, но должен сказать, что на каждые пятьсот краж со взломом арестовывают одного грабителя. С другой стороны, мой опыт говорит сам за себя. [330]показали, что если грабителю удается получить желаемое хотя бы раз из пяти, ему просто повезло.

После неудачи с этим здоровенным шведом я сел и хорошенько пересмотрел свою систему воровства. Насколько я мог подсчитать, с тех пор как я уехал из Лос-Анджелеса из моих рук ускользнуло десять тысяч долларов. Я не хотел списывать это исключительно на невезение. Я понял, что к этому причастна и небрежность. Мне следовало спрятать зарплату шахтера в более безопасное место. Более осторожный и опытный «кузнец» принял бы меры, чтобы этот большой сейф не упал и деньги не оказались зарытыми в недоступном месте, а в случае со шведом Питом я был неосторожен и самоуверен, не проверив его в ту ночь, когда я пытался завладеть его деньгами. Решив, что моя удача вот-вот изменится к лучшему, я решил взять себя в руки, укрепить свою систему и поискать что-нибудь другое.

Если бы предприятия принимали такие же меры предосторожности для защиты от воров, какие воры принимают для защиты от полиции, то кражи со взломом и грабежи исчезли бы в мгновение ока. Воры иногда бывают неосторожны; бизнесмены — постоянно; и те, и другие рано или поздно расплачиваются за свою неосторожность.

В поисках чего-нибудь стоящего я наткнулся на случай такой небрежности со стороны бизнесмена, какой я не видел за все годы своих воровских махинаций. Это стоило ему целого состояния в бриллиантах и ​​привело к банкротству. Приближались рождественские праздники, и ювелирный магазин в этом шахтерском поселке выставил на продажу камни, которые могли бы украсить любой крупный город. Я был [331]Меня это привлекло, и я начал изучать систему ювелира. Я обнаружил, что он спал в помещении, в комнате за своей кладовой. Позже в суде он дал показания, что у него не было страховки от взлома, что он не мог получить страховку от пожара, потому что в городе не было пожарной службы, и что он спал в своем магазине, чтобы защитить себя в случае пожара или попытки кражи. Я внимательно наблюдал за ним в течение всего рабочего дня — с семи до восьми часов в один день, с восьми до девяти в другой, с девяти до десяти в третий — и так далее в течение всего дня, с момента открытия до закрытия. Я обнаружил, что он оставлял свой магазин в темноте, чтобы сэкономить на счетах за электричество, и, к моему удивлению, я также обнаружил, что вместо того, чтобы тщательно и полностью запирать свой сейф на ночь, он поворачивал кодовую ручку только на четверть оборота, оставляя его «на четверть», то есть частично запертым и на милость любого, кто разбирается в кодовых замках.

Выключение света и небрежное запирание сейфа были вызваны исключительно чувством безопасности, поскольку он спал в своем рабочем помещении.

Собрав всю доступную информацию, я был уверен, что смогу «занять» это место, если мне повезёт. Задняя комната использовалась как мастерская. Это позволяло войти через заднюю дверь, не разбудив владельца, который спал в маленькой комнате между мастерской и большим складским помещением в передней части дома. Когда я решил пойти против этого, я сел и посмотрел далеко вперёд.

Камни нужно было отправить на «американскую сторону», чтобы их утилизировали в каком-нибудь крупном городе. Я выбрал Сан-Франциско и спланировал свой маршрут туда. Ирландская Энни представляла собой немалую проблему. Я не собирался ей доверять. [332]Я не был ей ничего должен. Наши отношения были просто отношениями двух социальных изгоев, случайно сведенных вместе, и наше расставание ничего не значило ни для одного из нас. Чтобы развеять любые подозрения, которые могли возникнуть у нее позже, я сказал ей, что планирую поехать в Карсон-Сити, штат Невада, на большой бой между Фицсиммонсом и Корбеттом. Это дало бы мне разумный повод уехать после ограбления.

На пятьсот долларов, которые я получил от шведа Пита, и ещё немного, что я раздобыл в отелях, у меня было предостаточно денег на расходы, и в этом плане я ни о чём не беспокоился. За две недели до этого я купил старую индейскую байдарку и дешёвое подержанное седло и уздечку, планируя пересечь границу на расстоянии пятнадцати миль, завезти хлам и вернуться до того, как будет обнаружено ограбление.

Старый конь был заперт в загоне, откуда я мог забрать его в любой момент. Я даже съездил на «американскую сторону», переправившись по льду через реку Колумбия, которая обозначала границу, и выбрал место, чтобы спрятать свои вещи. За неделю до этого я снял комнату в пансионе через дорогу и каждый вечер из окна наблюдал за каждым движением в магазине. Я видел, как хозяин ушел ужинать, оставив магазин под присмотром своего клерка и ученика. Я видел, как его работник в ремонтной мастерской ушел. Я видел, как мальчик ушел домой после возвращения хозяина, а позже видел, как ушел клерк. Через час владелец начал собирать самые ценные предметы из витрин и демонстрационных стендов, помещая их в специально изготовленные лотки и коробки, которые плотно помещались в сейф. Затем большая дверь захлопнулась, и четверть оборота ручки заперла ее, так что она [333]Утром ленивый и небрежный владелец мог быстро открыть дверь, а ночью — предприимчивый и осторожный грабитель.

Моя ошибка, заключавшаяся в том, что я не проверил шведа Пита накануне вечером, здесь не повторилась. Когда наступила последняя ночь, я стоял под окном в снежной буре, натянув шапку и застегнув пальто, и небрежно разглядывал дешевые вещи, которые он оставил там на ночь. Когда он, как обычно, запер сейф, я вернулся в свою комнату через дорогу и увидел, как он запер входную дверь, выключил свет и вернулся в свою спальню.

В час дня я был у задней двери магазина, и после нескольких минут кропотливой работы я оказался в теплой мастерской, где в темноте все еще светилась большая печь. Двери внутри были открыты, чтобы теплый воздух мог поступать в спальную комнату и в переднюю комнату за ней. Наконец-то мне улыбнулась удача.

Серьезных препятствий не было. Спящий продолжал спать. Дверца сейфа открылась для меня так же легко, как и для него. Внутри сейфа было как в улье — пятьдесят заведенных часов, громко тикающих. Несколько лет назад ювелиры считали, что часы следует держать работающими постоянно или частично, чтобы гарантировать их безупречное состояние. Думаю, сейчас так уже не делают. Опасаясь, что их тиканье разбудит спящего, когда я буду проходить через его комнату по пути к выходу, я завернул часы в коробку под пальто. Взяв с собой только несколько золотых колец, все камни и деньги из кассового ящика, я закрыл сейф, вышел через заднюю дверь и, осторожно закрыв ее, незаметно удалился.

Весь мой хлам я складывал в мешок с зерном в загоне, где держал старого каюса. Он был ласковым, как собака, но тиканье часов чуть не сводило его с ума. [334]Он встал на дыбы, замахал копытами и фыркнул от страха. Я не смог забраться в седло и был вынужден отвести его к дереву, где в течение десяти-пятнадцати минут позволил ему послушать тиканье и прийти в себя. Наконец он успокоился и позволил мне сесть на него и повернуть голову на юг, к «линии». Уезжая, я оглянулся на проделанную за ночь работу и с удовлетворением подумал, что ни один человек не мог бы меня заподозрить.

В маленьком городке по другую сторону границы я аккуратно заложил камни и наличные в подготовленную мной схему, а часы спрятал в другом месте, где они могли бы сами себя отсчитывать в безопасности. В семь часов утра верный старый конь вернулся в загон, хорошо накормленный и вытертый, и я был в своей комнате у Ирландской Энни. Днем она пришла с местной газетой «Extra». Я увидел, что это ограбление, одно из самых простых и легких в моей жизни, оказалось самым прибыльным. Бриллианты на сумму двадцать тысяч долларов (оптовая цена), пятьдесят часов, пятьсот долларов наличными и пачка золотых обручальных колец — таков был приблизительный размер ущерба. Я тут же отмахнулся от нее, сказав, что достаточно разбираюсь в ограблениях, чтобы понять, что это дело рук своих и что это сделал владелец магазина, чтобы отбить охоту у кредиторов. Она поверила мне, и у нее не возникло никаких подозрений.

На следующий день газета поставила под сомнение факт кражи. Было трудно поверить, что какой-либо здравомыслящий человек мог быть виновен в такой небрежности, в которой ювелир откровенно признался. Он также признал, что товар был принят на комиссию, что за камни не была произведена оплата, и что, если их не вернут, он разорится. Город разделился во мнениях относительно того, совершил ли он кражу. [335]Он ограбил себя, а маршал и его помощники оставались бездействующими.

Я оплатил еще одну неделю содержания старой лошади и еще одну неделю аренды комнаты напротив ювелирного магазина. Они мне больше не были нужны, но я решил, что безопаснее не отдавать ни то, ни другое слишком рано, чтобы не вызвать подозрения.

После беспокойного месяца я попрощался с Энни и с «канадской стороной». Оставив часы и кольца на месте, я выкопал куст камней и денег и отправился в Спокан, где выбросил свою хорошую одежду, надел комбинезон, плащ-макинтош, кепку лесоруба и купил дешевый билет до Сиэтла. Там я снова переоделся, купив дорогой комплект одежды и другие необходимые для путешественника вещи. Три дня спустя я был в Сан-Франциско, в безопасности, в безопасности и без каких-либо подозрений.

Первым делом я положил камни в сейф, разорвал квитанцию ​​и спрятал ключ в надежном, удобном месте. Затем началась самая сложная часть бизнеса — продажа камней и обмен их на наличные. День за днем ​​я сортировал крупные камни и в своей комнате «вынимал» их из оправ. Другие камни, кластеры и солнечные лучи, оставались нетронутыми в своих оправах — их извлечение снижало их стоимость. Многие из лучших камней я переставлял и продавал по справедливым ценам букмекерам, боксерам, жокеям, игрокам и светским дамам. Мои деньги поступали в банк, и впервые в жизни я носил с собой чековую книжку.

Я был осторожен, вел трезвый образ жизни и избегал питейных заведений и мест, где орудуют воры. Впервые в жизни мне удалось получить справедливую цену в ломбардах за... [336]Часть моего хлама. Взяв одно из совершенно безопасных и не поддающихся идентификации колец для сброса настроек, я заходил в ломбард во время обеда, всегда когда там были другие посетители. Обычный вор — как утка для владельца ломбарда. Он проходит мимо и заглядывает внутрь. Владелец ломбарда видит его и понимает, что у него что-то «крутое» или нечестное. Если в ломбарде есть кто-то, кроме сотрудников, вор ждет, пока они выйдут, прежде чем войти. Это убеждает владельца ломбарда, что ему нужно иметь дело с вором, и он предлагает ему половину той суммы, которую предложил бы честному человеку с законным предметом.

Вместо того чтобы пробраться в магазин замков, достать из кармана кольцо и спросить: «Сколько я могу за него получить?», я уверенно вошёл, вытянул палец с кольцом и сказал: «Я хочу заложить это кольцо за сто долларов до зарплаты. Меня зовут такой-то. Я работаю в такой-то фирме. Я проиграл часть денег своего работодателя на ипподроме и должен получить их сегодня вечером».

Я всегда просил сумму, значительно превышающую мои ожидания, но это помогало убедить ростовщика в том, что я ничего не смыслю в залоге, что я честен, что кольцо мое и что я, вероятно, смогу его выкупить. После осмотра он предлагал мне гораздо больше, чем если бы считал кольцо поддельным. Если бы кольцо выкупили, он получил бы свои большие проценты, а если нет, то все равно остался бы значительно ниже оптовой цены, которая для него является критической.

Так или иначе, я выгодно продал большую часть своих камней. Я мог безопасно переносить их по одному; их было невозможно идентифицировать, когда они были вырваны из своих первоначальных оправ. Пока я был [337]Пытаясь найти безопасный способ продать оставшиеся у меня в оправах предметы, я случайно встретил молодого человека, которого знал по дороге. Он остепенился, женился и зарабатывал на жизнь полулегальными и нестабильными азартными играми. Он был достаточно порядочным человеком, и я договорился с ним о продаже. Он был в Сан-Франциско, когда было совершено ограбление, и ему не грозило обвинение, если бы его арестовали.

Он быстро избавился от них, продав своим друзьям в районе Тендерлойн и в небольших ломбардах, получив цену, которая меня устраивала, и при этом получив хорошую прибыль. Я всё убрал и ушёл, имея на счету восемь тысяч долларов и несколько очень хороших камней, которые хотел оставить себе. В последнее время я подумывал о том, чтобы когда-нибудь купить салун и бросить грабительский бизнес. Теперь, оглядывая эти маленькие забегаловки и трущобы с их слоняющимися без дела людьми, дребезжащими пианино, певцами с пьяными голосами и пьяными, потрепанными женщинами, я понял, что они меня совсем не привлекают. Теперь, когда у меня появилась возможность завести одно из таких мест, я в нём не нуждался.

Мне и в голову не приходило заняться каким-либо приличным бизнесом. Не имея чёткого представления о том, чем заняться, я решил несколько месяцев пожить в тишине и покое. Ипподромы и игорные дома работали на полную мощность, но я держался от них подальше и не пострадал. Винные свалки, «Побережье», Чайнатаун ​​и обшарпанные забегаловки, которые так меня завораживали с первого взгляда, больше не представляли для меня ничего интересного.

Я не вижу ничего плохого в этих смелых днях джангл-музыки, синтетического алкоголя и девушек с ямочками на коленях, и никто не думает, что мир катится к чертям. [338]Поэтому стоит вспомнить Сан-Франциско или любой другой крупный город двадцатилетней давности — когда проводники поездов натравливали простаков на мошенников, занимающихся бунко; когда полицейские находили «работу» для грабителей и ждали их, пока те работали; когда карманники платили полиции определенную сумму в день за «исключительные привилегии» и должны были выставлять подставную «толпу» в свой район, если хотели уехать из города на сельскую ярмарку на неделю. Это были времена, когда салунов было тысяч; когда владелец салуна приказывал полиции арестовывать Армию спасения за нарушение его спокойствия пением гимнов на улице; когда существовали ипподромы, азартные игры без ограничений, незаконные боксерские поединки; когда существовали питейные заведения на милю и хмельные бары в огромном количестве. Возможно, все это существует и сейчас, но если и существует, я не знаю, где. Я знал, где это было тогда, и, имея достаточно денег и свободного времени, я все это делал.

ГЛАВА XXII
Молодой человек, который помог мне избавиться от камней, был своенравным сыном знатной семьи, и им было бы неправильно использовать его фамилию. Я буду называть его «Спокан», так его называли в кругу знакомых. Он много лет жил в Сан-Франциско и был знаком с преступным миром, о котором я почти ничего не знал. Большую часть своей жизни я провел в дороге или в глуши, время от времени прерываясь на несколько месяцев в городских трущобах. Он познакомил меня с элегантными пивными, где мы курили... [339]ежедневно, в притоны лощеных торговцев бунко и ловких карманников, в позолоченные кафе и другие эксклюзивные и изысканные места развлечений.

Через несколько месяцев мне надоела такая жизнь, и я предложил Спокану отправиться к канадской границе и забрать с завода часы и кольца. Крики о краже утихли, и я договорился продать все там, где меня никогда не обвинят. Эта поездка его устраивала, так как давала возможность навестить своих родственников в Спокане, штат Вашингтон, и мне было приятно, что он поехал, потому что я не хотел рисковать часами, которые были пронумерованы и легко идентифицируемы. Я оставил их дома, чтобы не таскать с собой громоздкую посылку и не рисковать потерять из-за этого более ценные камни. Я дал ему схему места, где находился завод, предоставил билеты и оплатил проезд, и отправил его в путь с инструкциями отправить посылку в почтовое отделение Сан-Франциско, оценить ее в двадцать пять долларов и сказать курьеру, что она содержит образцы руды.

Чтобы всё было в безопасности, я также поручил ему стоять на вокзале, когда прибудет поезд, и убедиться, что посылка попадёт в экспресс-вагон, а затем на следующий день сесть на поезд и вернуться в Сан-Франциско окольным путём, который защитил бы его в случае, если бы с посылкой что-то случилось в пути. Я несколько недель нервничал, но он появился в назначенное время с хорошей новостью: он без проблем нашёл хлам и отправил его точно так, как обещал. На следующий день он позвонил в экспресс-отдел, но посылка так и не пришла. Не желая поднимать слишком много шума из-за посылки стоимостью двадцать пять фунтов. [340]Мы подождали несколько дней, прежде чем он вернулся за посылкой. Экспресс-офис тогда находился на Монтгомери-стрит, и я стоял у входа в отель «Палас», откуда мог видеть, как он показывает квитанцию ​​и спорит с кассирами, через дорогу. Его готовность ходить в офис каждый день убедила меня, что он на правильном пути. У него была квитанция на посылку; я предположил, что она потерялась.

Мы всё обсудили и решили, что бояться нечего. Если бы посылку изъяла полиция, его бы задержали в пункте выдачи. Через неделю у меня возникли подозрения, и я уже собирался всё бросить, но в Спокане настояли на повторном звонке. С противоположной стороны улицы я увидел, как двое мужчин набросились на него, когда он разговаривал с кассиром, и понял, что его арестовали.

Я сразу же пошёл в свою комнату, взял все вещи и перешёл в другую, где сел и попытался понять, что произошло и что делать. Его арест был загадкой, но мне было ясно, что я должен либо броситься ему на помощь, либо остаться и помочь. Я был чист, против меня не было ни единого доказательства. Если бы я его бросил, это могло бы вызвать у него скандал, и с его показаниями они могли бы осудить меня, если бы поймали. Я знал, что полиция обвинит его в краже со взломом, и что он сможет убедить их за час, что был в Сан-Франциско, когда это произошло. Это запустит охоту на другого человека, и это приведёт их ко мне, потому что меня видели с ним ежедневно в течение нескольких месяцев. Я понимал, что меня арестуют; я понимал, что они могут доказать, что я был в городе, где была совершена кража со взломом, и в то время. Но дальше они продвинуться не могли. Доказательств для моего осуждения не было. [341]существование. Меня нельзя было бы осудить без показаний Спокана.

Я был почти уверен, что он защитит меня, если я защищу его. Я послал полицию в комнату, которую покинул, и обнаружил, что она там не была; это означало, что он встал на защиту. Я решил остаться, переждать непогоду и уладить дело, пока у меня есть деньги на борьбу. Приняв это решение, я собрал несколько разных украшений, спрятал их в сейф, а ключ оставил в надежном месте. Я взял тысячу долларов стодолларовыми купюрами и спрятал их в разных местах одежды. Все залоговые квитанции были уничтожены в тот же миг, как мы их получили. Я чувствовал себя в полной безопасности и открыто ходил по местам встреч, ожидая удара.

Всё произошло очень быстро, и, к моему удивлению, меня поместили в камеру, которую занимал Спокан. Позже я узнал, что в камере была какая-то система прослушивания, но мы не обсуждали наши проблемы. Мы оба были «в списке заключенных», что означало отсутствие связи с внешним миром, но я пообещал одному верному заключенному доллар, если он передаст весть адвокату, которого я наметил. Он был одним из ведущих адвокатов по уголовным делам в то время и пригласил нас обоих поговорить с ним на следующее утро. Вечерние газеты опубликовали статью о моем аресте и о краже со взломом. Адвокат прочитал её, и, видя, что дело очень серьёзное, немедленно приехал. Он не считал, что содержание под стражей без связи с внешним миром должно оплачиваться в больших суммах.

Я дал ему солидный аванс и попросил выяснить, в чем нас обвиняют и по какому обвинению нас держат под стражей. За три дня, что он провел в заключении, Спокан едва спал час. Полицейские и детективы по очереди допрашивали его. [342]Они пытались сломить его сопротивление до предела. Теперь они набросились на меня, угрожая, грохоча, уговаривая, заискивая и обещая. Я ничего не сказал, кроме того, что невиновен. Местных жителей это дело не интересовало, и с нами не обращались плохо. Капитан Линдхаймер, давно умерший, был начальником городской тюрьмы. Он неодобрительно относился к избиениям заключенных, и при его руководстве это делалось очень редко. Он был очень гуманным человеком, и из всех заключенных, прошедших через его руки, я не помню, чтобы кто-то когда-либо сказал о нем что-то плохое.

Наш адвокат обладал достаточным влиянием, чтобы нам доставляли еду извне; мы купили чистые новые одеяла у главного телохранителя и много опиума, которым и питались. Жене Спокана разрешили навестить нас, полиция, вероятно, рассчитывала проследить за ней до чего-нибудь, что могло бы нас осудить. Ей ничего не сказали, она ничего не знала и не могла причинить нам вреда.

Из той тысячи долларов, что у меня была, я позаботился о том, чтобы с ней позаботились. Это было справедливо по отношению к Спокану и помогло ему помочь мне, потому что он держал рот на замке.

Адвокату удалось узнать лишь то, что нас держали под стражей на основании телеграмм. «Это слишком мягко», — сказал он. «Они не могут вас задержать на этом основании. Я выдворю вас по ходатайству о хабеас корпус».

На следующее утро мы явились в суд по поданному ходатайству. Суд дал полиции двадцать четыре часа на то, чтобы получить что-то более существенное, чем телеграммы, пригрозив освободить нас, если они этого не сделают. Когда мы явились на следующий день, у них не было ничего, кроме новых телеграмм, и нас освободили из-под стражи.

[343]Я схватил адвоката за руку. «Не волнуйтесь, — сказал он, — они еще не закончили с вами».

Хотя судья отпустил нас, нас тут же арестовали у дверей зала суда и поместили в камеру. Адвокат подал ходатайство о выдаче нового судебного приказа. Оно было удовлетворено, и на следующий день мы снова явились в суд, но нас задержали более чем на двадцать четыре часа под предлогом того, что свидетели уже в пути из Канады. Свидетели не явились, и нас отпустили, но затем снова арестовали. Суд предупредил полицию, что они будут привлечены к ответственности за неуважение к суду, если нас задержат дольше без доказательств.

На следующий день в суде начальник провинциальной полиции Виктории предъявил нам ордер на экстрадицию, и был назначен день, когда он должен был явиться в суд. Однажды ночью ко мне в тюрьму пришел странный адвокат, сказал, что поговорил с судьей и что за определенную сумму денег он укажет на недостаток в деле, который может сорвать ходатайство об экстрадиции. Я позвал своего адвоката и попросил совета. Он провел расследование и сказал мне внести деньги.

Когда мы предстали перед судом, канадский офицер предъявил ордер. Это был самый большой документ, который я когда-либо видел — кусок пергамента длиной около метра, с тиснением, гравировкой, подписью и печатью королевы Виктории — официальное требование британского правительства к государственному секретарю передать нас канадским властям. Он держал его в аккуратно свернутом и завернутом в бумагу мешочке. Осторожно и благоговейно достав его, он передал судье.

«Откуда вы взяли этот документ?» — спросил суд.

[344]«Из Оттавы, столицы Канады», — ответил офицер.

«Вы сами ездили в Оттаву для этого?»

«Нет, письмо пришло в Викторию по почте».

Внимательно рассмотрев документ, судья указал на подпись внизу. «Что это?» — спросил он.

«Это подпись лорда Абердина, генерал-губернатора Канады».

«Вы видели, как он подписал это?»

"Нет."

«Хм», — сказал судья, откладывая дело.

Наш адвокат взял печать и, казалось, внимательно ее прочитал. Повернувшись к офицеру, он спросил: «Откуда вы знаете, что это подпись лорда Абердина? Вы были там, когда он ее подписал? Вы когда-нибудь видели, как он подписывает какие-либо документы? Вы когда-нибудь видели лорда Абердина? Что это такое?» Он постучал по печати, большой красной печати размером с половину ладони.

«Это печать Её Величества королевы Виктории Английской», — ответил мужчина, возмущенно покраснев.

«А, это она? Откуда вы знаете? Вы видели, как она её туда положила? Она здесь, чтобы опознать её? Здесь, в суде, нет никакой Виктории, не так ли? Это может быть печать Джейн Доу, официантки. Печать может быть у кого угодно. Думаете, суд её признает? Вам придётся принести что-нибудь получше», — сказал он, бросив печать на пол и пинав её под стол.

Офицер спустился со свидетельской трибуны, поднял предмет, стряхнул с него пыль и аккуратно убрал.

Затем судья сказал: «Этот суд не может признать это действительным документом. Вы пришли сюда с бумагой». [345]«Мы требуем задержать этих обвиняемых, но у нас нет доказательств подлинности этого требования. Возможно, это подделка. Мы знаем, что существует такой человек, как лорд Абердин из Канады, но у нас нет доказательств того, что его подпись стоит на этом ордере. Я не могу задержать обвиняемых на основании таких доказательств».

Нас снова освободили. Я не знаю, куда делись деньги, которые я отдал адвокату, убедившему нас избежать экстрадиции; я знаю, что судья не вынес нам самого сурового приговора.

Нас снова арестовали у дверей. В ту ночь большое жюри предъявило нам обвинение: мне — в ввозе краденого имущества в штат Калифорния, а Спокану — в получении его от меня. Полиция увидела, что мы подставляем и используем деньги, поэтому, вместо того чтобы сдаться, они начали подставлять нас. Наши дела были переданы в другой суд, где они могли бы внести коррективы, а нам — нет. Обвинения означали, что нам придется ждать суда. Я начал беспокоиться о камнях, которые хранил в сейфе. Полиция буквально разрывала город на части, не зная, что почти все они были проданы. Я сказал нашему адвокату, где взять ключ от сейфа, дал ему пароль и велел вытащить хлам и положить его в безопасное место. Полиция следила за каждым нашим посетителем и даже за адвокатом в надежде найти камни, и ему приходилось быть осторожным.

Подав очередное ходатайство о выдаче судебного приказа о хабеас корпус, зная, что это нам не поможет, он назначил слушание на десять часов утра. Это встревожило полицейских, и все они присутствовали в зале суда, когда дело было вызвано. Все были там, кроме нашего адвоката. Слушание было отложено на пятнадцать минут. В течение этих пятнадцати минут он находился... [346]В сейфе поднимали растение, пока все детективы, занимавшиеся делом, ждали в суде. Он вошел, кивнул нам, извинился перед судом и продолжил дело с посылкой с добычей в кармане. В удовлетворении ходатайства, конечно же, было отказано. Я сказал ему убрать вещи, и он это сделал.

Когда я позже спросил его об этом, он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Ты думал, я настолько глуп, чтобы хранить все это при себе? Слушай, когда в тот день заседание суда закончилось, я сразу же спустился к началу улицы Пауэлл и выбросил это в залив».

Мне это показалось неправильным, но что я мог сделать? Я был всего лишь бедным, честным вором в руках адвоката, специализирующегося на дорожных аферах. Он раздобыл нам копию показаний, данных большому жюри, и из них я узнал, что стало причиной нашего ареста — страсть жителей Спокана к азартным играм.

После кражи часов и колец в маленьком северном городке он попытал счастья за столом для игры в фаро и проиграл деньги на расходы. Это вынудило его открыть посылку и продать пару часов игроку за сумму, достаточную для покупки обратного билета. На следующий день игрок отвёз их в город, где я их украл, в пятнадцати милях отсюда, через границу, и попытался заложить их. Его арестовали и сказали, где он их взял. Через час полиция узнала о посылке с «образцами руды», отправленной из Спокана. Она была конфискована по пути в Сан-Франциско. За поимку грабителя была назначена большая награда, и северная полиция, желая её получить, решила его поймать. Вместо того чтобы отправить телеграмму с просьбой арестовать его при первом же обращении в экспресс-почту, они поспешили сюда и поймали его сами.

[347]Спокан раскаялся, но было уже слишком поздно. Я не стал его упрекать.

Его жена была верна ему и предана ему, она ежедневно навещала нас в тюрьме, принося бумаги и небольшие угощения. Однажды вечером, когда мы болтали на скамейке в комнате для свиданий, пришел офицер и вывел его в другую комнату. Вокруг стояло несколько полицейских, и казалось, что происходит что-то театральное, чего я не мог понять. Внезапно, когда я сидел и разговаривал с миссис Спокан, ширма на другом конце комнаты была сдвинута в сторону, и из-за нее выскочила Ирландская Энни, осыпая меня оскорблениями и пытаясь добраться до жены моего друга.

Яростный вид Энни был подобен удару молнии с ясного неба. Я мгновенно понял, что она настроена против меня. Я пытался поговорить с ней, но она не слушала, а полицейские встали между нами, отталкивая меня, чтобы она подумала, что я пытаюсь схватить ее и задушить. Миссис Спокан рухнула на скамейку, чуть не потеряв сознание от страха и недоумевая, что происходит. Энни увели, она кричала угрозы. Жена Спокана ушла домой, а мы вернулись в свою камеру, где пытались собрать воедино все детали этого неожиданного поворота событий.

Я видел, что полиция играла по моим правилам лучше, чем я сам. Они знали, что я пытаюсь себя подставить; они начали подставлять меня, и с ирландкой Энни у них появилась опасная зацепка. Мне было ясно, что они сказали ей, что она брошена ради другой женщины; что они отозвали Спокана, чтобы оставить меня наедине с его женой, пока Энни наблюдала из-за ширмы. Я почти слышал, как они говорили... [348]Она: «Вот ты где. Вот женщина, ради которой он тебя бросил. Вот женщина, на которую он вешал свои бриллианты и на которую тратит свои деньги. Как он ее заполучил — для нас загадка; она порядочная женщина. Она без ума от него и верит в его невиновность».

Затем Энни, слишком легкомысленно считавшая себя «оскорблённой женщиной», набросилась на меня как полицейская, отбросила сетку и вылила всю свою ярость. Тем не менее, меня это дело не слишком встревожило, и я не мог не восхищаться полицейскими за то, как они избили Энни и выбили её из себя. Они предположили, что я виновен; это дало им право предположить, что она, будучи моей спутницей, что-то знала о краже. Они были правы, выведывая это у неё честным или нечестным путём. Я знал, что она ничего не знала, и мне хотелось посмеяться над ними за то, что они тратили время на свой тщательно продуманный план.

Наш адвокат много раз пытался с ней увидеться, но полиция держала ее в отеле под присмотром надзирательницы, и ему и его помощникам это не удалось.

Наконец он вызвал её в качестве свидетеля и приказал привести в свой кабинет. Все его красноречия ни к чему не привели. Она молчала и оставалась немой до самого дня моего суда. Она не представала перед большим жюри. У нас не было допроса в полиции и суде, и не было никакой возможности узнать, что она собирается сказать, пока она не предстанет перед судом. Адвокат был встревожен. Я — нет. Я рассказал ему о ночи, когда впервые встретил её, дрожащую в дверях чикагского дома, о тёплой одежде, которую я ей купил, и о ночи, когда я, шатаясь, вылез из её кроватки с мёртвым мужчиной на плече. Я подробно рассказал ему о нашей случайной встрече на Севере и о наших отношениях там. Он был стар и мудр. Он дрожал. [349]Он задумчиво опустил голову и процитировал строку поэта о отвергнутых женщинах и их адской ярости.

Обвинение настаивало на скорейшем рассмотрении дела. Канадские власти потратили почти десять тысяч долларов на оплату услуг высокооплачиваемых адвокатов, перевозку свидетелей, оплату гостиниц и других счетов, а также на частных детективов, нанятых для слежки за местной полицией. И всё же бриллианты так и не были найдены. Спокану предложили работу в детективном агентстве Пинкертона, если он выдаст меня. Мне пообещали свободу, если я найду камни. Мы продолжали заявлять о своей невиновности и ничего не давали в суд. За неделю до назначенного дня суда наш адвокат заболел в своём кабинете и умер в кресле от сердечной недостаточности.

Нам пришлось нанять еще одного адвоката и заплатить еще немалую сумму. Я обсудил с ним дело, но почему-то не смог убедить его в том, что я не слишком много разговаривал с Ирландской Энни.

На суде она поклялась, и не увиливая, что я рассказал ей о краже, когда планировал ее; что я предложил ей часть камней, когда их получил; что она боялась их взять, потому что они были украдены. Она добавила, что тогда бы сообщила в полицию, но боялась, что я ее убью или прикажу убить. На перекрестном допросе она сказала, что дает показания не в надежде на награду или месть; что она рада избавиться от меня и надеется, что меня приговорят к пожизненному заключению, чтобы я не смог выйти на свободу и убить ее.

Следующим свидетелем оказался ростовщик, которого полиция откопала. В Спокане ему продали ювелирное украшение. Проигравший его опознал украшение и представил его в качестве доказательства. Свидетель [350]Меня опознали как того, кто продал ему эту вещь, и он предъявил свою книгу с вымышленным именем, которым подписался Спокан. Я встревожился и громко возразил. Спокан, присутствовавший в суде, вскочил и закричал судье, что заложил эту вещь. Суд приказал ему сесть, и мой адвокат сказал ему, что если он даст показания об этом, то на суде его признают виновным на основании его собственного заявления о получении вещи от меня. Наш адвокат попытался получить образец моего почерка перед присяжными. Обвинители возразили, и судья постановил, что никакие образцы не могут быть допущены в качестве доказательств, если они не были написаны до совершения кражи со взломом. Я не смог найти ни одного такого старого образца, и дело было передано присяжным без какой-либо защиты, кроме моего клятвенного отрицания вины.

Когда присяжные ушли в свою комнату и заседание суда было отложено, я закурил сигарету. Не успев докурить, я увидел, как присяжные вернулись и вынесли свой вердикт: «Виновен по предъявленному обвинению».

Суд над Споканом был назначен, но я дал показания под присягой, что он был невиновным участником дела, и его отстранили. Он до смерти волновался из-за своей неосторожности, доведя меня до ареста, и через несколько месяцев заболел туберкулезом. Его преданная жена заразилась им, ухаживая за ним, и задолго до моего освобождения они оба умерли и были похоронены.

Вскоре меня приговорили к восьми годам заключения в Фолсоме. Дело было обжаловано в Верховном суде, и я отправился на долгое ожидание в старую окружную тюрьму Бродвея. Мое дело дало мне пищу для размышлений. Я был виновен. Справедливость восторжествовала. Но давайте посмотрим, как справилась справедливость. Мне показалось, что слепой богине тоже досталось по полной. [351]Все, кто был причастен к этому делу, возмутились ею. Первый судья взял деньги. Полиция подставила меня. Свидетели дали ложные показания. Второй судья был настолько преступно праведным, что поддержал подставу. Мой адвокат был скупщиком краденого — даже украл кое-что у меня. А полиция сказала мне, что Ассоциация ювелиров обошла их в борьбе за вознаграждение.

Это одна сторона дела; вот другая. Ювелир обанкротился. Канадские власти потратили десять тысяч долларов. Штат Калифорния был вынужден кормить и одевать меня, пока я находился в тюрьме.

Вот другая сторона медали. Спокан и его жена умерли от туберкулеза, которым он заразился в тюрьме; и «справедливость» восторжествовала над Ирландской Энни за то, что она сделала со мной.

Не самые приятные размышления; особенно когда мне пришлось признать самому себе, что я был причиной всего, от кражи со взломом до наказания Энни и всего, что произошло между ними. Однако эта кража со взломом отнюдь не уникальна. Часто случается, что первоначальный ущерб в долларах и центах ничто по сравнению с тем вредом и ущербом, которые исходят от таких преступлений, подобно ряби на пруду.

ГЛАВА XXIII
Первые несколько месяцев в окружной тюрьме были и так достаточно тяжелыми. По сути, я только и делал, что ненавидел Ирландскую Энни и планировал, как ей отомстить. Я внимательно следил за ней через друзей и узнал, что ее наказание началось в день ее возвращения в Канаду. [352]Ее девушки покинули ее заведение, когда увидели, что она стала медницей; ее друзья в районе Тендерлойн сторонились ее, словно она была прокаженной. Оказавшись изгнанной этими отверженными, она собрала все, что могла, и присоединилась к золотой лихорадке на Аляске.

Затем, как раз когда мои сбережения растая под тяжестью расходов на двух адвокатов и прочие мелочи, и я уже начал сомневаться, не придется ли мне в итоге питаться тюремной едой, мне пришло несколько загадочных денежных переводов из Нома и Скагуэя. Я не мог не подумать, что это деньги по совести от Энни. Это немного смягчило мою ненависть, и я начал оправдывать ее. Когда у меня накопилось несколько сотен долларов, денежные переводы прекратились. Никаких писем или объяснений не приходило, и я оставался в недоумении. Наконец, заключенный, которого привезли в тюрьму по пути в Сан-Квентин из Аляски, положил конец моим догадкам.

Ирландская Энни умерла. Мой информатор был очень осторожен и не называл имен. «Некоторые люди, — сказал он, — и хорошие люди тоже, узнали, что у нее было много денег. Они ворвались к ней в дом, связали ее и забрали деньги. Когда они вышли, один из них сказал остальным: „Блэк сидит в окружной тюрьме в Сан-Франциско. Ему должна достаться часть этих денег. Эта женщина его туда посадила“».

«Они не знали, что она на тебя донесла, и возражали против того, чтобы разделить тебя с монетой. Первый, твой друг, вернулся в колыбель и убил ее. Когда он вышел, он сказал: „Я сделал это за Блэка. Теперь он получит свою долю?“»

«Ты же понял, правда?»

Я подтвердил получение денег и не задавал вопросов. Мой адвокат узнала об этом позже и сообщила мне, что когда она [353]После того, как ее нашли мертвой и опознали, полиция начала мои поиски, и единственное, что меня спасло, — это мое тюремное алиби, единственное алиби, которое когда-либо кого-либо убедило.

После того, как я перестала думать об Энни, я возненавидела ростовщика. Но до того, как я попала в Фолсом, его обвинили в лжесвидетельстве по другому делу, он разорился и избежал тюремного заключения, поэтому я перестала думать о нем.

Я не беспокоился о том, что полицейские меня подставят. Я сам начал. Их делом было посадить меня за решетку, если бы они могли, и если бы они не сыграли по моим правилам, я бы выиграл у них дело. Меня всегда мучил вопрос, откуда взялись эти подставы и подставы; начала ли их защита, заставив прокурора и полицию сделать это в целях самообороны, или же все было наоборот. Я так и не смог найти ответ; давно я сдался и отложил этот вопрос вместе с тем старым вопросом о курице и яйце.

Мой адвокат знал своё дело. Он держал меня в окружной тюрьме, пока у меня не закончился последний доллар, и я отказался «просить ещё денег», как он предлагал. Когда я уезжал в Фолсом, он появился в тюрьме и потребовал мои часы — единственную ценную вещь, которая у меня осталась.

«Там наверху оно тебе ничем не пригодится, — сказал он. — Отдай мне, и я устрою тебя на работу к начальнику тюрьмы, где ты будешь питаться».

Я послал его к черту.

Я попал в тюрьму, не имея никаких планов на будущее. За хорошее поведение мне бы пришлось отсидеть пять лет и четыре месяца, и не было никакого смысла пытаться выглядеть таковым. [354]далеко впереди. Двое других заключенных прибыли тем же утром, что и я, и нас троих отвели в кабинет, чтобы составить наши тюремные биографии — имя, возраст, место рождения, род занятий и т. д. Затем нас сфотографировали, измерили и взвесили, после чего передали капитану для назначения на работу.

Ричард Мерфи («Грязный Дик», как его называли заключенные) был в то время капитаном. Он пробился наверх из строевой группы хитростью и жестокостью. Он верил в то, что нужно «внушать страх Божий» заключенному в тот же миг, как он прибывает, запугивая и издеваясь над ним, и каждый, кто выходил из его кабинета, ненавидел его. Прошло больше двадцати лет с тех пор, как я покинул Фолсом, но я до сих пор вижу невысокую, приземистую фигуру Грязного Дика на каменных плитах перед его грязным кабинетом. Я до сих пор вижу его выпученные глаза и бледное лицо, его лягушачий живот, его вальгусную деформацию коленей и плоскостопие.

Меня допросили первым. «Откуда вы?» — спросил он.

«Сан-Франциско», — ответил я.

«Как долго вы провели в тюрьме Сан-Квентин?»

«Никогда не был в Сан-Квентине».

«В какой другой тюрьме вы содержались?»

«Никогда не сидел ни в какой тюрьме», — солгал я, и я знал, что он понимает, что я лгу, но не хотел доставлять ему удовольствие, заставляя думать, что он заставил меня сказать правду.

«Ха, ты лжец, и ты это знаешь. Ничего подобного от меня не добьешься. Я тебя выкопаю и узнаю о тебе все. Используешь прыжок?»

«Нет». Я употреблял хмель, постоянно ел его в окружной тюрьме, и тогда у меня была небольшая порция, которую я хранил при себе. Он снова назвал меня лжецом и сказал заключенному... [355]Бегун: «Вот, коротышка, отведи этого парня на кладбище. Обыщи его, и если найдешь что-нибудь нужное, забери это с собой».

Меня уже обыскали, и у меня не было ничего, кроме носового платка и трубки. «Ни один заключенный не будет хранить ничего, что мне принадлежит», — сказал я, глядя на Шорти. Он меня не обыскал.

Капитан окликнул второго человека. «Откуда вы?»

«Сакраменто», — ответил он.

«Какой длины вы привезли?»

«Десять лет».

"Зачем?"

«Крупная кража».

«Что за крупная кража?»

Маленький бегун, Шорти, подошел и сказал: «Карманник, капитан».

«А где ваше место?» — продолжил Мерфи.

"Чикаго."

"Как тебя зовут?"

«Джеймс Браун».

«Вы из Чикаго, да? И вас зовут Браун? Как вас там называют? Как вас зовут?»

Маленький бегун снова подошел и сказал: «Чи Джимми, капитан».

«Чи Джимми, да? Карманник, да? Тебе как дробилке камней», — сказал капитан. «Может, через несколько пальцев ты станешь „Чи“».

Вероятно, так бы и было. Это была шутка Мерфи.

Третий парень получил примерно то же самое, и его отпустили. «И на дробилку с ним тоже».

[356]В те времена заключенным, из соображений экономии, разрешалось оставлять себе пальто, жилеты и шляпы, которые они приносили с собой, но их заставляли носить полосатые брюки и рубашки. Когда последний мужчина отвернулся, Мерфи увидел, что у него хорошая шляпа. Окликнув его, он взял ее и бросил своему посыльному. «Вот тебе шляпа, коротышка. Если не можешь ее носить, отдай кому-нибудь другому; она слишком хороша для дробилки камня».

Он знал о нас всё ещё до того, как нас привели в его кабинет, и вывел нас туда только для того, чтобы «запугать» нас и составить о нас мнение по тому, как мы отвечаем на его вопросы. Таким образом он нажил себе трёх врагов. Он принимал всех заключённых именно так, и если они становились непослушными под его давлением, он бросал их в темницу на тридцать дней, «чтобы они остыли».

Подземелье представляло собой пустую камеру с глухой дверью, которая затемняла её, и содержало лишь тонкое одеяло и ведро с концентрированной хлорной известью. В подобных случаях капитан подписывал приказ о наказании, который включал хлеб и воду. Каждые три дня заключенный получал миску фасоли. Большинство из них были так голодны, что съедали фасоль, не пережевывая её, а несколько дней в подземелье вызывали проблемы с желудком, что усугубляло их страдания.

Мой восьмилетний срок в Фолсоме считался коротким. Я обнаружил там девятьсот заключенных, средний срок заключения которых составлял двенадцать лет. Все они были безнадежны. Закон об условно-досрочном освобождении был мертвой буквой, недействующей. Только на Рождество или на Четвертое июля кто-нибудь получал условно-досрочное освобождение. Это место было кипящим вулканом ненависти и подозрения. Грязный Дик за двадцать лет, проведенных там, разработал идеальную систему доносчиков. Приехавший начальник тюрьмы был удивлен. [357]Поскольку вокруг тюрьмы Фолсом не было стены, Мерфи спросил, как ему удавалось удерживать там заключенных. «Все просто, — ответил он. — Одна половина из них следит за другой половиной». Его система привела к многочисленным убийствам и нападениям, и в конце концов достигла кульминации в самом кровавом побеге из тюрьмы в истории Калифорнии.

Опиум был средством обмена в тюрьме. Около трехсот человек употребляли его постоянно, а еще сто — время от времени. Прибывающие заключенные проносили деньги контрабандой, а мы подкупали плохо оплачиваемых охранников, чтобы те покупали хмель в Сакраменто. Ни одному заключенному не разрешалось ничего покупать через контору. Доверенные лица крали все, что могли, из помещений охранников и начальника тюрьмы и продавали нам в тюрьме в обмен на свои пайки хмеля. «Заключенные» были разделены примерно на три группы. Одна группа играла по правилам офицеров, работая в конторах или занимая другие легкие работы, где они могли бездельничать, шпионить и доносить на других. Мерфи вознаграждал их всех. Лучшим доносчикам он давал самые большие бифштексы. Другая, более многочисленная группа открыто противостояла офицерам, организовывая сделки с хмелем, планируя убийство доносчиков и поощряя побеги.

Между этими двумя группами находилась небольшая группа заключенных, которые не пользовались расположением офицеров. Они были самыми дисциплинированными заключенными, но были раздавлены двумя более сильными группировками. Им доставались объедки из столовой для заключенных, и они носили залатанную одежду остальных.

Я подумывал о том, чтобы сойти с дистанции, когда доберусь до Фолсома, вести себя прилично и попытаться сократить срок, получив условно-досрочное освобождение. Но я быстро понял, что это для меня невозможно и что я буду... [358]Мне повезло, если я заработал свои кредиты. Я присоединился к аферистам и вскоре получил свою долю опиума, что означало власть и влияние. Мы продавали хмель тем, у кого были деньги, и на эти деньги покупали еще больше. Также мы платили охранникам за контрабанду сахара, масла и других продуктов.

Условия в Сан-Квентине были такими же. Мартин Агирре стал начальником тюрьмы при губернаторе Гейдже. Агирре ввел наказание в виде смирительной рубашки, и мне говорили, что он сделал это по предложению одного из заключенных. Эта жестокая и бесчеловечная форма пыток была осуждена в английских тюрьмах задолго до этого как опасная для жизни и здоровья. Тем не менее, этому человеку было позволено возродить ее в Калифорнии, и ее использование продолжалось до тех пор, пока Хайрам Джонсон не стал губернатором.

Следует отметить, что одним из первых официальных действий этого гуманного и просвещенного джентльмена стало окончательное искоренение куртки и других зверств из калифорнийских тюрем. Капитан Мерфи приветствовал куртку как нечто превосходящее все, что он использовал в Фолсоме в качестве наказания. До этого момента заключенных «регулировали» длительными сроками в подземельях, подавая им хлеб и воду, лишая их зачетных единиц или подвешивая за запястья до тех пор, пока они не вставали на цыпочки. Когда Грязный Дик увидел, что можно сделать с курткой, он пришел на кладбище и открыто заявил: «Теперь у меня есть кое-что, что заставит вас, крепких птиц, доносить друг на друга».

Убийства и увечья каторжников в смирительных рубашках — это общеизвестные факты, слишком хорошо известные, чтобы упоминать их в этом рассказе. В Фолсоме я видел, как смирительная рубашка превращала каторжников в зверей, а их надзирателей — в дикарей. Я видел, как Джейки Оппенгеймер превратился из... [359]Из заключенного с благими намерениями он превратился в маньяка-убийцу, чьи бессмысленные убийства и нападения в тюрьме в конце концов привели его «под виселицу». Я видел, как заключенные подбрасывали шляпы в воздух и кричали от радости, когда умер начальник тюрьмы Чарльз Олл.

На посту надзирателя его сменил Томас Уилкинсон.

Наказания были ужесточены, продовольственные пайки сокращены, и даже тюремные повязки стали тоньше и дешевле. Эти злоупотребления, в сочетании с жестокими смирительными рубашками за малейшее нарушение правил, лишь усугубили ненависть, отчаяние и безнадежность в тюрьме. Все, что было нужно заключенным, — это организатор, лидер. Он появился в лице Дика Гордона. Имея сорок пять лет тюремного заключения и опыт пребывания в тюрьме, Гордон не видел никаких шансов выйти на свободу и начал планировать побег. Он был молод — около двадцати трех лет — скромен, добр, умен. Он прибыл в Фолсом с репутацией человека, который действует на свободе и всегда начеку. С большой тщательностью и дипломатией он собрал дюжину человек, и план побега был разработан. Он был прост и понятен. Каждое утро понедельника в тюремном управлении находилось не менее дюжины офицеров и охранников.

Начальник тюрьмы всегда был на месте, чтобы всё организовать; капитан — чтобы судить всех заключенных за правонарушения, совершенные в период с вечера субботы до утра понедельника; надзиратель — чтобы планировать работу на неделю; тюремный магазин — чтобы раздавать одежду, а начальник тюрьмы — чтобы выслушивать просьбы о смене камер. Это означало, что в офисе всегда находилось тридцать или сорок заключенных.

План состоял в том, чтобы Гордон и его люди смешались с остальными в кабинете капитана. По сигналу они должны были броситься к офицерам, которые... [360]Безоружных, приставив нож к горлу каждого, выведите их всех через линию охраны, используя их в качестве щитов от огня из пулеметов с сторожевых башен, окружавших тюрьму. На этот раз тщательно выстроенная система шпионажа капитана Мерфи подвела его; она рухнула на него, раздавила его и привела к его увольнению из тюрьмы.

В периоды затишья его шпионы часто выдумывали заговоры и истории, чтобы сохранить свои рабочие места. В воскресенье, перед перерывом, они доложили Мерфи, что в тюрьме что-то назревает. Он приказал обыскать пятьдесят подозреваемых, но ничего не нашли. Ножи, которые Гордон и его люди должны были использовать, носил с собой «безобидный» заключенный, отбывавший короткий срок, который хранил их отдельно и не вызывал подозрений.

Мерфи, не обнаружив ничего подозрительного после обыска, списал отчеты на чрезмерное рвение своих доносчиков и забыл о них.

На следующее утро ножи были розданы, и дюжина человек выпала из строя у кабинета капитана, когда остальные отправились на работу. Все офицеры тюрьмы, кроме врача, были схвачены.

Единственный охранник, оказавший сопротивление, был убит мгновенно, растерзан на куски. Единственным офицером, оказавшим сопротивление, был Кокрейн, начальник тюрьмы, человек, который лично затягивал смирительные рубашки на жертвах. Его люто ненавидели, и каждый, кто подходил достаточно близко, вонзал в него нож. Он получил дюжину ранений и был оставлен умирать. Он оправился, а позже выместил свою злобу, жестоко расправляясь с заключенными, которые никогда ему не причиняли вреда.

Гордон и его люди повели пленников в оружейную тюрьмы. Под угрозой смерти начальник тюрьмы приказал дежурному охраннику открыть её. Забрав всех пленных, [361]Вооружившись достаточным количеством оружия и боеприпасов, они нарушили равновесие и, используя офицеров в качестве живого щита, вывели их с территории тюрьмы в лес. Там некоторые из беглецов потребовали жизни Грязного Дика за то, что он с ними сделал, но Гордон добился своего. «Никаких убийств», — гласил его приказ, и он его исполнял. С наступлением сумерек пленных освободили. Беглецы разбежались. Гордон пошел своим путем в одиночку и, хотя его преследовали годами, так и не был пойман.

Пятеро из двенадцати до сих пор находятся на свободе. Остальные шестеро были задержаны в разных местах. Троих из них повесили, а оставшихся троих приговорили к пожизненному заключению, освободили условно-досрочно спустя много лет и живут в рамках закона.

Когда ситуация успокоилась, жители Калифорнии захотели узнать, как можно довести людей до такого отчаяния, что они захватили и расстреляли офицеров и охранников, бросились к пулеметной башне, имея при себе лишь грубые ножи, изготовленные в тюремной кузнице. Это кровавое событие привлекло внимание к ужасающим условиям содержания и стало началом конца тюремной жестокости в Калифорнии.

После побега Фолсом превратился в ад. Начальник тюрьмы и капитан Мерфи начали мстить друзьям сбежавших заключенных. Нас привели в кабинет и допросили. Я уважительно ответил на все вопросы, отрицал свою причастность к побегу и избежал наказания. Начальника тюрьмы Уилкинсона отстранили, и его место занял Арчибальд Йелл из Сакраменто. У него не было опыта, и ему пришлось действовать наугад. Он должен был зависеть от Мерфи. Это фактически поставило его под контроль над заключенными и его жажду мести. [362]Месть осталась безнаказанной. Я был в его списке, и вскоре он меня заполучил. Мне оставалось всего три месяца службы, когда меня должны были посадить в смирительную рубашку. Я знал, что капитан хотел зачесть мне срок, который составлял два года и восемь месяцев. Мерфи приказал привести меня в свой кабинет, где сказал, что у него есть информация о том, что я храню опиум. Если бы я признался в этом, у меня могли бы отнять весь срок за хорошее поведение. Я всё отрицал.

«Отведите его к врачу», — приказал капитан. Это означало, что меня должны были осмотреть на предмет физического состояния, прежде чем надеть на меня куртку. Это меня беспокоило; я не был уверен, не донесу ли я на себя и не откажусь ли от прыжка. Некоторые стойкие люди ослабели в куртке. Я думал, что смогу выдержать, и решил это сделать. Меня пороли, морили голодом и подвергали тяжким наказаниям до Фолсома, и я перенес все это с улыбкой, но я не был уверен в себе в куртке. Многие заключенные утверждали, что выдавали информацию о себе и своих друзьях, находясь в бреду или полубессознательном состоянии в куртке, и именно это меня встревожило. Я предпочел смерть потере своих кредитов.

В ожидании врача я передал другу, который держал мой хмель, указание немедленно выбросить его в канал. Таким образом, я решил защитить свои кредиты даже от самого себя. Врач одобрил меня, и меня отвели в подземелье, где Кокрейн, оправившийся от ужасных ран, ждал меня с курткой. Я увидел, что это кусок плотной парусины длиной около четырех футов и шириной, достаточной, чтобы обернуть тело мужчины. С внутренней стороны были пришиты длинные карманы, в которые мне засунули руки. Затем меня бросили на пол лицом вниз, и куртку зашнуровали. [363]Спина. Края куртки были снабжены отверстиями для глаз, и она затягивалась мягкой, прочной веревкой, как зашнуровываются женские туфли. Ее можно затянуть настолько туго, что перекроет кровообращение или дыхание.

Пока Кокрейн затягивал куртку, он сказал: «Вы, ребята, пытались меня убить; теперь моя очередь». Когда он достаточно крепко меня сжал, он перевернул меня на спину и подошел к двери камеры. «Когда будешь готов донести на себя, Блэки, просто спой», — сказал он, запирая меня внутри.

Я не буду утомлять читателя описанием пыток. Куртка больше не нужна, и жизнь в «мешке» в течение этих трех дней не имела бы никакого смысла. Каждый час Кокрейн заходил и спрашивал, готов ли я отказаться от прыжков. Когда я отрицал это, он еще сильнее сжимал меня и уходил. Пытки стали невыносимыми. Где-то на второй день я перевернулся к стене и начал бить себя лбом, пытаясь оглушить себя. Кокрейн вошел, увидел, что я делаю, и оттащил меня обратно в середину камеры. У меня не осталось сил, чтобы снова перевернуться к стене, поэтому я остался там и страдал. Охранник заглянул, и в его голосе слышалось искреннее сочувствие. Он сказал: «Почему бы тебе не закричать, не пошуметь? Тебя могут выпустить; они больше не хотят никого убивать». Я не хотел, чтобы мои друзья слышали мои крики; я стоял неподвижно. В любом случае, это не помогло бы.

Вечером второго дня пришел врач и прощупал пульс в виске. Затем он приказал вывести меня на ночь. С меня сняли повязку, и я рухнул в угол. Там стояла деревянная чашка... [364]Вода была на полу камеры, и я сделала лишь небольшой глоток, потому что от этого куртка стала бы еще хуже, когда меня снова наденут. Мой страх донести исчез. Сама жестокость наказания превратила меня в дикого зверя.

Я полз по камере в поисках чего-нибудь, чем можно было бы вскрыть вену или артерию; мне хотелось умереть. Все, что я нашел, — это мои туфли. Я попытался выковырять гвоздь в каблуке, но только сломал ногти. Наконец я ослабил одно из маленьких металлических отверстий, где шнуровка, и каблуком туфли расплющил его о цементный пол. После часа трения металла о пол, я заточил его до такой остроты, что смог разрезать кожу, но вену он не перерезал. Каждый раз, когда я касался вены, она выскакивала из-под моего грубого лезвия. Ощущение было похоже на прикосновение к оголенному проводу, как удар электрическим током. Наконец я сдался и лег, чтобы дождаться утра.

У меня была опиумная зависимость, но от куртки я так сильно забывал о хмеле — еще одно доказательство того, что зависимость в основном носит психологический характер.

Кокрейн пришел в восемь часов следующего утра. Я отрицал, что у меня есть хмель, и достал куртку. Весь тот день я был в полубессознательном состоянии, в полудремотном. Думаю, я страдал не так сильно, как накануне. Где-то ночью меня отпустили, и я лежал на полу в оцепенении. Не знаю, как долго. К утру мой разум прояснился, и я почувствовал, что еще один день меня погубит. Я решил, что после того, как меня снова наденут в куртку, я пошлю за капитаном Мерфи и попрошу его отвести меня на берег канала, где я работал, чтобы я мог выкопать хмель с куста и отдать ему. Меня любили «конверсии», и я знал, что я был близок к заключенным. [365]Он пойдёт со мной лично, чтобы мои друзья могли увидеть его триумф над мной. У канала, вместо того чтобы дать ему подпрыгнуть, я намеревался обнять его и утащить на дно, где мы оба «перестанем беспокоить друг друга».

На четвёртое утро Кокрейн сказал: «Ты чертов дурак; лучше брось свой прыжок. Ты не сможешь дожить до конца дня». Я ждал, когда он меня посадит. Он поднял передо мной «мешок». Я сидел на полу. «Вставай», — сказал он. Я не вставал; я не мог; я был слишком слаб. С презрительным жестом он выбросил куртку за дверь в коридор. Указав паре верных заключенных, он сказал: «Уведите его». Они помогли мне добраться до камеры и лечь на койку. Я лежал там полумертвый, но победоносный. Мой сокамерник пришёл в полдень и подсыпал мне глоток хмеля. Я принял его и почувствовал себя лучше. Он даже не выбросил его, как я просил. «Я знал, что ты не будешь кричать», — сказал он, — «поэтому я его сохранил».

Мои три месяца пролетели довольно быстро, и меня освободили, хотя я всё ещё ощущал последствия тюремной куртки. Выйдя на свободу, я поднял руку и поклялся, что больше никогда не заведу друзей и не сделаю ничего хорошего. Я одолжил пистолет и раздобыл денег. Я тайком вернулся в Фолсом и наводнил его хмелем. Несколько месяцев я скитался по стране, имея в голове лишь одну мысль — некую злобную ненависть ко всем и всему. Я всячески избегал даже себе подобных — воров.

Затем я снова вернулся в Сан-Франциско, где попал в ловушку доносчиков. Капитан «Стив» Баннер, который сейчас преследует полицейских, тогда был очень простым, одетым в штатское «придурком», гонявшимся за грабителями и бандитами. Он арестовал меня. Он говорит, что я пытался в него выстрелить, но он [366]Он не питает ко мне злобы. Я говорю, что он добился для меня двадцатипятилетнего срока, и я не питаю к нему злобы; и сегодня, хотя мы и не закадычные друзья, мы, конечно же, не враги. У меня не было денег на апелляцию на этот суровый приговор, но пришел адвокат и предложил свои услуги, сказав: «Я был в прокуратуре, когда вас отправили в Фолсом, и я знаю, что вас обманули. Я возьмусь за ваше дело бесплатно».

Пока я ждал решения по апелляции, произошло сильное землетрясение и пожар. Все документы по моему делу были уничтожены. Меня не могли отправить в тюрьму, и адвокат не мог меня освободить, поэтому я навсегда оказался в окружной тюрьме.

Старая окружная тюрьма на Бродвее была прочным сооружением и выдержала землетрясение, но была сожжена и заброшена. Когда возникла угроза пожара, всех заключенных перевели на остров Алькатрас, а позже — в филиал тюрьмы в Инглсайде. Я провел там более шести лет, и события, произошедшие там за это время, могли бы заполнить целую книгу.

Во время расследования коррупции, последовавшего за пожаром, в Инглсайде проживали мэр, политический босс Сан-Франциско и многие члены городского совета. Там находился банкир-мародер, многие штрейкбрехеры были обвинены в убийстве членов профсоюза во время автомобильной забастовки, а солдаты — в бессмысленной стрельбе по гражданам во время пожара в городе. Джек Джонсон, чернокожий чемпион мира по боксу в тяжелом весе, провел у нас тридцать дней за превышение скорости.

В тюрьме денег было предостаточно. Каждый день приходил бакалейщик, и нам всем хватало еды. Политический босс купил много книг и основал библиотеку. Он также приобрел большой фонограф, который работал весь день и до поздней ночи. Меня «назначили» в тюрьму. [367]библиотекарь, и тотчас же каталогизировал книги и разместил их в пустой камере.

Тюрьма представляла собой нечто среднее между политическим штабом и промышленным предприятием. Политические заключенные занимались политикой, а заключенные, чьи документы были сожжены во время пожара, обращались к промышленности.

Мы получали контракты на написание адресов на конвертах и ​​сдавали работу в субаренду другим. Мы пришивали бусины к «настоящим» индейским мокасинам для одной компании в центре города. А самое приятное, мы покупали дешевые украшения в магазинах, торгующих по почте, и продавали их с прибылью посетителям, давая им понять, что это краденые вещи, которые мы контрабандой ввезли с собой.

Один за другим те, чьи записи были уничтожены пожаром, подавали заявления на их восстановление, чтобы улучшить свои апелляции. При восстановлении этих записей они теряли свои ценные аргументы в апелляционных делах, и одно за другим их заявления отклонялись вышестоящим судом. Я не предпринял никаких действий, а решил остаться в тюрьме, а не возвращаться в Фолсом, хотя условия там значительно улучшились благодаря начальнику тюрьмы Йеллу, который вскоре выгнал капитана Мерфи и завоевал доверие заключенных, оказывая им помощь на площади.

Наконец, выездная комиссия большого жюри сообщила окружному прокурору, что в тюрьме Инглсайд находится заключенный, дело которого затянулось более чем на шесть лет, и рекомендовала принять меры. Он немедленно внес меня в список лиц, которым необходимо восстановить записи.

Мой адвокат вышел на пенсию, и на деньги, которые я накопил, работая и занимаясь спекуляциями в тюрьме, я нанял нового адвоката. К тому времени я уже накачал всех адвокатов по уголовным делам в Сан-Франциско наркотиками, как скаковых лошадей, и мой [368]Выбор пал на Сэма Ньюберга. Я видел, как он выигрывал самые сложные дела, дошедшие до суда. Более того, я видел, как он, получив от клиентов деньги, отдавал им выигрыш. Он никогда не сдавался, не опускал руки и не убегал от человека — с деньгами или без.

Ньюберг тут же обрушил на меня шквал возражений и юридических уловок. Обвинение принялось действовать, и, как обычно, подсудимый затерялся в дыму битвы. У меня было мало надежды выиграть дело; максимум, на что я мог рассчитывать, — это новое судебное разбирательство и, возможно, приговор, который я смогу получить вместо того, который меня погубит.

Но пока мои дела находились на этом этапе, появилась новая надежда. К этому времени у меня появилось несколько новых друзей вне дома. Особенно одна из них, прекрасная, благородная женщина, которая хотела помочь всем нам и сделала все, что в ее силах, для меня.

Примерно в это же время Фремонт Олдер, ныне редактор журнала The Call , помогал покойному Дональду Лоури, чьи труды оказали на американские тюрьмы такое же влияние, какое труды Джона Ховарда оказали на английские.

Эта женщина, одна из подруг мистера Олдера, написала ему письмо, в котором говорилось:

«В знак благодарности за помощь Лоури я дам вам еще одного человека, которому вы сможете помочь. Это Джон Блэк, он находится в тюрьме Инглсайд. Очень жаль, что вы его не видите».

Вскоре он позвонил в тюрьму, но вместо того, чтобы отвести меня в кабинет, он спустился ко мне в камеру, протиснулся через дверной проем и сел на край моей койки. Отмахнувшись от охранника, он достал сигары, помог мне прикурить и спросил голосом, который [369]Он словно драгоценная монета, и это звучало для меня как знак того, что он может для меня сделать. Наконец-то все мое недоверие, подозрения и ненависть исчезли.

Я сказал: «Мистер Олдер, боюсь, вы потратите много драгоценного времени, пытаясь мне чем-либо помочь. У меня двадцать пять лет. Я виновен. У меня множество судимостей. Полиция меня ненавидит, тюремщики меня недолюбливают, потому что я пытался сбежать, а судья зол, потому что я сделал все возможное, чтобы воспрепятствовать вынесению приговора».

Я сказал ему, что я наркоман, что употребляю хмель уже десять лет и до сих пор употребляю. Я сказал ему, что устал воровать и устал жить. Я сказал ему, что могу сказать в своё оправдание только одно: я никогда не нарушал своего слова ни перед вором, ни перед полицейским. Я сказал ему, что если он мне поможет, я дам ему слово бросить воровать. Он ушёл, сказав: «Это выглядит довольно жёстко, но я постараюсь».

Он немедленно предстал перед судьей Данном, который вынес мне приговор и предложил условное наказание в связи с моим длительным заключением и опасным физическим состоянием.

Мистер Олдер был влиятельным редактором газеты и давним другом судьи. На него смотрели так, будто он сошел с ума, а его предложение встретило холодный, безразличный, окончательный отказ. Он передал мне, что судья непреклонен и ничего нельзя сделать. Я понял, что мое дело действительно сложное, когда он не смог мне помочь, и начал планировать побег.

Я не скажу, что среди воров есть честь. Но я утверждаю, что у воров, которых я знал, было нечто, что служило хорошей заменой чести. Я обдумал всех своих друзей-воров и, наконец, выбрал одного, и позвал его. Он достал мне пилы, и я выпилил засовы в свою дверь.

[370]В одну из благоприятных ночей он срезал оконные решетки. Я была слишком слаба, чтобы дотянуться до окна, и ему пришлось протянуть руку, поднять меня и бросить на землю снаружи.

Как ни странно, свежий, прохладный ночной воздух оказал на меня такое же воздействие, какое отвратительный воздух канализации оказал бы на здорового, нормального человека. Он меня поглотил. Сначала я не мог идти, и моему спасателю пришлось поддерживать меня по пути к очереди из машин.

До рассвета и до того, как побег был обнаружен, меня благополучно поместили в комнату в Окленде, где я оставался и где меня выхаживать, кормили и защищали мои друзья.

После того, как пару недель всеобщее возмущение утихло, он однажды ночью спрятал меня в спальном вагоне поезда, следовавшего на север, в Ричмонде, с билетом до Ванкувера, Британская Колумбия.

Окружные констебли и городские резчики по дереву прочесывали джунгли, обыскивали товарные вагоны и тормозные балки; городские засранцы исследовали за меня питейные заведения и места тусовки, а также предлагали награду, но я благополучно добрался до места назначения как пассажир первого класса в поезде первого класса.

Ни один знающий своё дело полицейский не стал бы искать в спальном вагоне или вагоне-ресторане «Пуллман» беглого наркомана, которому грозит 25-летний тюремный срок.

Благополучно прибыв в Ванкувер, я огляделся и обнаружил, что мне плохо, я вешу сто десять фунтов, страдаю от сильной тяги к хмелю, у меня около десяти долларов и большой пистолет — все это накопилось за сорок лет.

Затем наступила туманная ночь. Необходимость и возможность встретились, и я ушел с пачкой банкнот и несколькими заверенными чеками. Чеки были отправлены в [371]Первый почтовый ящик как извинение от необходимости к возможности.

Тогда началась самая тяжёлая битва в моей жизни. Опиум, Иуда среди наркотиков, целующий и предающий, крепко держал меня в своих объятиях, и я был готов вырваться. Последние слова моего спасителя, когда он посадил меня в поезд, звучали у меня в ушах:

«Прощай и удачи, Блэки. И лучше держись подальше от прыжков, иначе ты проиграешь».

ГЛАВА XXIV
У меня было достаточно денег, чтобы продержаться какое-то время, возможно, достаточно долго, чтобы восстановить силы. Я заплатил хозяйке месячную арендную плату и сказал ей, что я болен, буду постоянно находиться в своей комнате и чтобы она меня не беспокоила.

Таким образом я надеялся объяснить, почему никогда не выходил на улицу, чего я и не осмеливался делать. Я, безусловно, был больным человеком, и выглядел это соответственно.

Хозяйка была очень добросердечной и, сочувствуя моей болезни, не оставляла меня одну на два часа подряд. Она посылала китайского мальчика каждые час-два, чтобы узнать, как я себя чувствую, а по утрам приносила кофе и тосты и сама заходила, чтобы поинтересоваться моим самочувствием.

После того как мальчик утром заправлял постель, она должна была зайти и посмотреть, перевернул ли он матрас и встряхнул ли подушки для меня. Она была так занята, помогая мне, что чуть не отправила меня обратно в тюрьму.

[372]Однажды утром я вернулся из ванной в свою комнату, и она стояла там, уставившись на пистолет, который я хранил под матрасом. Она настояла на том, чтобы сама перевернуть матрас, и нашла его. Она стояла и смотрела на него, как на гремучую змею, и спросила меня, что я делаю с этой «ужасной штукой».

Я сел и сказал ей: «Миссис Александер, я купил этот пистолет, чтобы покончить с собой, если вдруг стану инвалидом. Видите ли, я больной человек. Я же говорил вам, что я больной человек, и у меня есть подозрение, что у меня туберкулез. Я не хочу идти к врачам и позволю болезни развиваться своим чередом, но если я пойму, что я в безвыходном положении и мне конец, я застрелюсь. Для этого у меня и есть этот пистолет».

Она была вся в сочувствии и грусти. Она сказала: «У вас нет чахотки. Вы просто истощены. Через несколько месяцев, при хорошем питании и уходе, вы будете в порядке. Позвольте мне оставить эту вещь. Я возьму ее и сохраню. Не унывайте, все будет хорошо».

Конечно, мне пришлось отдать ей пистолет. В тот вечер я пошёл и купил ещё один. Я также купил сумку и несколько вещей, и после этого старался запирать новый пистолет в сумке, когда она была рядом.

Поэтому я решил бороться со своей опиумной зависимостью, одновременно постоянно находясь на страже порядка и ожидая прибытия полиции.

Я употреблял опиум постоянно в течение десяти лет. Десять лет я ни разу не заснул, не приняв его. Именно благодаря ему я смог выспаться, отдохнуть, забыть обо всем и обрести чувство удовлетворения за это время.

Теперь я решил уволиться. Сразу же я понял, что должен расплачиваться за каждую секунду сна, за каждый... [373]Тишина и покой, которых мне так не хватало благодаря опиуму все десять лет.

Я употреблял около пяти зерен в день. Затем начал постепенно снижать дозу. Вначале я сократил потребление на одно зерно в неделю, а потом в течение нескольких месяцев ел всего три зерна в день.

Бросить было бы гораздо сложнее, если бы меня постоянно не преследовал страх перед тюрьмой. Это отвлекало меня от опиума. Самое худшее, что наркотик делает с человеком, — это психическое воздействие. Он превращается в ментальную привычку. Человек должен крепко держать свой разум в своих руках; сначала он должен хотеть бросить, и это желание должно сохраняться постоянно, только тогда он сможет это сделать.

Я мог выдержать весь день. Я находил себе занятие: читал, ел или ходил по комнате. Днем я не осмеливался выходить на улицу, боясь, что меня узнает полиция или какой-нибудь доносчик. Это беспокойство постоянно не давало мне покоя, и в каком-то смысле это помогало, потому что, думая об этом, я не думал об опиуме.

Меня больше всего доставали тихие, спокойные часы ночи. Мне нужно было выспаться и набраться сил на следующий день. Каждая капля опиума, которую я отнимал от своей суточной дозы, отнимала ровно столько же сна. Годами в тюрьме я спал столько, сколько мог; я спал по десять, двенадцать или четырнадцать часов в день. Теперь мне предстояло отплатить за весь тот сон, который я украл у себя.

Я проводил по двадцать три часа в сутки, ожидая двадцать четвертого числа, когда смогу получить свою небольшую дозу бодрости. Каждый день, когда наступал этот час, меня искушало принять еще одну хорошую дозу, чтобы как следует выспаться и забыть обо всем на несколько часов.

Но последние слова моего друга, который спас... [374]«У меня постоянно в ушах крутились мысли: "Держись подальше от этого. Из этого ты выглядишь как идиот".»

Сотни раз именно это воспоминание склоняло чашу весов, и я брала только то, что позволяла себе, не больше. Сейчас я думаю, что уволилась именно потому, что он мне это сказал. Я чувствовала, что если я не могу сделать даже этого, а это было единственное, о чём он меня просил, то я недостойна дружбы такого человека, каким он себя показал.

Потом я ложился спать и пытался заснуть. Через несколько часов я вставал и выходил на прогулку, чтобы немного размяться. Я шел как можно быстрее в темноте три-четыре часа, постоянно высматривая полицейских или тех, кто меня знал.

Я ходил до тех пор, пока не уставал, потому что был еще довольно слаб, и меня легко было утомить. Потом я надеялся немного поспать.

Но в долгие, тихие часы мои нервы требовали опиума. И я сопротивлялся, боролся до тех пор, пока силы не иссякли.

Потом я вставал, обливал себя виски и запивал абсентом. Моя комната выглядела как нечто среднее между аптекой и винокурней. У меня были бутылки тоника, портвейна для инвалидов, виски и абсента.

Я выпивал из каждой бутылки в комнате, падал на кровать или на пол в оцепенении и спал несколько часов.

Таким образом я выстоял. Каждый вечер я принимал небольшую порцию хмеля, уменьшая ее ежедневно в соответствии с разработанной мной системой. В конце концов, я дошел до того этапа, когда мог пропустить одну дневную порцию и получить два часа естественного сна.

[375]Потом я попробовал пропустить два дня, и это сработало, но на третий день меня свалили судороги и боли, и только прыжок мог заставить меня встать на ноги.

Всё это время моя добрая хозяйка, миссис Александер, уговаривала меня выходить на солнышко днём. Она говорила, что мне полезно подышать свежим воздухом, и не видела причин, почему я не должна этого делать.

И вот, однажды днем, я наконец вышел из дома.

Я пошла в небольшой парк, где было тихо, и легла на траву. Было так приятно снова прикоснуться к траве и почувствовать её запах, что я не могла им налюбоваться. Мне казалось, что трава — это самое прекрасное, что есть на свете. Я чувствовала себя так, будто могла бы её съесть.

Я лежал там на солнышке, проводил руками по газону, вытащил пару травинок и пожевал их. Я не был на солнце и не мог прикасаться ни к чему зеленому и растущему более шести лет. Я бы ни за что на свете не испортил этот газон, не положил бы на него окурок или апельсиновую кожуру.

После этого я три-четыре раза в неделю выходил на улицу и лежал на траве в парке. Я чувствовал, что становлюсь сильнее, у меня появился хороший аппетит, и каждый вечер я уменьшал дозу опиума по своему расписанию. В конце концов, я снизил дозу до одной восьмой грана.

Даже такое количество, даже самая мельчайшая частица, которую я мог бы собрать на кончике зубочистки, могло бы решить, смогу ли я проспать всю ночь или нет.

Я не верю в радикальные методы лечения. Вполне логично, что нельзя за три дня избавиться от привычки, на формирование которой ушло пять или десять лет. Я думаю, любой мужчина [376]Он может вылечиться сам. Сначала он должен вылечиться психически, он должен хотеть вылечиться. Если он не хочет вылечиться, никакие методы лечения в мире не помогут. Можно запереть людей в тюрьмах и лишить их надежды, и они всё равно вернутся и снова заболеют, потому что не хотят выздоравливать. Но человек, который хочет бросить, может это сделать.

Мне потребовалось шесть месяцев, чтобы снизить дозу до нуля. Даже после этого, ещё несколько месяцев, эта штука могла в любой момент наброситься на меня, как дикий зверь, и разорвать на куски. В это время я чуть не сходил с ума, мне хотелось раздобыть немного хмеля. Но это длилось всего несколько часов, и каждый раз, когда я благополучно преодолевал это состояние, я знал, что в следующий раз будет легче.

Каждую минуту, когда я выходил из дома днем, я высматривал людей, которые меня знали. За шесть лет моего пребывания в тюрьме Инглсайд побывало немало мужчин, и Ванкувер был ими полон. Никто из них меня не видел, потому что я видел их первым. Я старался видеть каждого мужчину в квартале перед собой, как только ступал на тротуар.

Избавившись от пагубной привычки, я снова отправился в путь, решив остаться в Канаде, держаться подальше от больших городов и хитрых полицейских и попытаться отбыть двадцатипятилетний срок на свободе, а не в Фолсоме. Я ехал на восток по Канадской тихоокеанской железной дороге в бурно развивающуюся провинцию Альберта. Однажды утром, после ночной поездки, я вылез из товарного вагона в городке Страткона, уставший, голодный и грязный. Денег у меня не было, и я стал искать тихое место, где мог бы отдохнуть неделю. После завтрака, душа и бритья я немного погулял и нашел тихое, респектабельно выглядящее место. [377]С табличкой «пансион и номера». Место выглядело полуприватным, уединенным, поэтому я зашел внутрь.

В гостиной какой-то китайский мальчик отряхивал пыль, и я спросил его о «начальнике». Он скрылся в коридоре. Через несколько минут я услышал тяжёлые шаги и обернулся, чтобы увидеть Солт Чанк Мэри, подругу бродяг и бродяг из Покателло. Прошло больше пятнадцати лет с тех пор, как она исчезла, но я узнал её мгновенно. Тот же ровный, «прямо сейчас» взгляд её холодных голубых глаз; тот же строгий пробор её кирпично-рыжих волос; то же аккуратное, чистое, накрахмаленное домашнее платье и те же несколько коротких, резких, многозначительных слов подсказали мне, что именно она взломала городскую тюрьму и освободила меня, когда никто не хотел протянуть руку помощи.

«О, Мэри!» — воскликнул я и протянул к ней руку. Я сказал что-то о Покателло и о ночи, когда видел её в последний раз, и о полутором Джордже, давно умершем, но она остановила меня. Глядя мне прямо в глаза, она сказала тоном, полным окончательности, не оставляющим шанса на ответ:

«Вы ошибаетесь; вы меня не знаете. Меня зовут не Мэри, и я никогда в жизни не была в Покателло».

Когда Мэри сказала «нет», она имела это в виду. Я ушла, завидуя этой смелой женщине, у которой хватило сил покинуть Покателло и свою жизнь там, и укрыться в дальнем уголке Севера.

После долгих раздумий я решил, что Соленая Кусок Мэри отреклась от старой жизни и старых знакомых и пытается провести оставшиеся дни в мире. Я больше не видел ее и ушел в одиночестве, отбирая у людей деньги из пистолетов — по-разбойничьи.

[378]Уважаемый начальник полиции одного из наших крупных городов дал общественности следующий совет:

«Если вас остановит грабитель, схватите его и кричите во весь голос».

Это был совет полицейского; более того, совет полицейского, которого никогда не грабили. Я кое-что знаю о грабежах. Меня самого грабили. Я рассказываю об этом впервые, и это будет последний раз. Я не даю никаких советов читателям, что делать в случае ограбления. Я просто рассказываю, что сделал я.

В одну тихую ночную ночь, когда я шел домой по Хайт-стрит, навстречу мне шел молодой человек. Он насвистывал какую-то мелодию, шляпа была на затылке, и он шел быстрым шагом, размахивая руками.

«Ага, — подумал я, — вот молодой человек, который только что оставил свою девушку у порога. Она его поцеловала, и он счастлив. Он спешит домой, и…» — мои размышления закончились. Примерно в десяти футах от меня он взмахнул руками, и правой рукой вытащил из левого рукава длинноствольное ружье.

«Настоящее», — сказал я себе, остановившись.

«Поднимите руки».

Я сделал.

«Повернитесь лицом к этому забору».

Я сделал.

Он подошел сзади и приложил что-то твердое к моему позвоночнику.

«Хорошо, братишка», — кротко сказал я. «Всё твоё. Оно у меня в левом кармане брюк».

Он его нашёл.

«У меня есть часы, брат, которые очень много стоят». [379]«Я бы хотел, чтобы ты позволил мне оставить его себе. Он принесет тебе четыре доллара, но, возможно, прослужит тебе сорок лет».

«Ага!» — проворчал он. Он нащупал часы, вынул их из кармана, «взял» в руку и положил обратно. «Держись лицом к забору, пока я не выйду из квартала, иначе я тебя из этого автомата расстреляю».

Я сделал.

Вот так я поступаю с грабителем.

Я не знаю ни одного способа защититься от голодного идиота, который набрасывается на тебя из темного дверного проема, бьет по голове «тупым предметом» и роется в твоих карманах, когда ты уже стоишь на тротуаре. Такая «работа» непрофессиональна, неестественна и отвратительна, и меня это не касается. Психиатр, возможно, объяснит и классифицирует это; я — нет.

После нескольких месяцев скитаний с пистолетом меня арестовали и, почти случайно, опознали как беглеца от калифорнийского правосудия. Вскоре меня вернули в Сан-Франциско.

Первым, кто пришел ко мне в городскую тюрьму, был Сэм Ньюберг, адвокат, который вел мое дело, когда я сбежал из тюрьмы.

За два дня до моего побега настал срок внесения последнего платежа в размере пятидесяти долларов за его услуги. В тот момент я был почти уверен, что сбегу и уйду без проблем, и меня одолело искушение отложить этот платеж на потом, потому что я понимал, что эти пятьдесят долларов мне самим пригодятся.

Но когда он вышел в тюрьму, я ему это отдал.

Он это помнил, и когда меня привели обратно, он был первым, кто меня увидел. К моему удивлению. [380]И, к моей радости, он сообщил мне, что мой правовой статус практически не изменился с момента моего отъезда. Моя апелляция всё ещё находится на рассмотрении.

У меня были опасения, что мистер Олдер мог посчитать, что я злоупотребил его доверием, покинув тюрьму, когда он пытался мне помочь. Но он знал в то время, что мне все отказали и у меня не было шансов получить свободу, поэтому я надеялся, что он меня поймет.

Он тут же пришел ко мне, и я все ему объяснил. Я сказал, что никогда бы не пошел на такой шаг, если бы была такая возможность; что я должен был это сделать, чтобы восстановить справедливость. Я сказал, что знаю, что не проживу еще два года в этой тюрьме; все они признали, что ничем не могут мне помочь, и я считаю, что имею право поступить так, как поступил.

Он сказал: «Думаю, ты сделал единственное, что мог. Это был единственный выход для тебя. Я бы, наверное, поступил так же».

Он заметил, что я выгляжу сильнее и здоровее. Я набрал около тридцати фунтов веса. Мистер Олдер за минуту понял, что я бросил опиум. Он сразу же об этом заговорил.

Он сказал, что посмотрит, можно ли что-нибудь для меня сделать. Он предположил, что, учитывая все сложности дела, прокуратура, возможно, согласится ходатайствовать об изменении приговора, всего лишь на год или два, если я перестану сопротивляться и признаю себя виновным.

Я сказал: «Если бы я думал, что такое возможно, мистер Олдер, я бы сам оплатил себе обратный путь сюда и сдался бы сам!»

У меня было мало надежды на то, что что-либо подобное будет сделано. [381]Я никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным. На следующий день ко мне пришел поговорить Максвелл Макнатт из окружной прокуратуры.

Он рассказал о моем побеге, и я объяснил ему причины, побудившие меня к этому, так же, как и остальным. Я объяснил, что мне не пришлось бы этого делать, если бы мои друзья смогли мне помочь, смягчив приговор.

Он сказал, что, по мнению окружного прокурора, я отсидел почти достаточно срока. Я был поражен, услышав это. За всю свою карьеру я никогда не сталкивался с окружной прокуратурой, которая считала бы, что какой-либо преступник отсидел достаточно срока.

Это стало для меня откровением в отношении работы судов и полиции. Впервые мне стало лучше, чем было в худшем случае. Я увидел себя освобожденным от бремени двадцатипятилетнего заключения. Я увидел себя вышедшим на свободу через пару лет с чистой совестью.

Я понимал, что судья Данн рискует, вынося мне приговор, который практически ничего не стоит. У него было свое место на скамье подсудимых и репутация среди коллег-судей и граждан, которые должны были учитывать его мнение. Если бы я вышел из тюрьмы и сразу же попал в неприятности, я бы его предал.

Я понял, что мне самому нужно привести себя в порядок и пойти на работу после освобождения.

После некоторой задержки окружной прокурор и судья согласились внести поправки в приговор, и был назначен день моего явки в суд. Мистер Олдер попросил меня сделать заявление, надеясь, что в нем может что-то содержаться. [382]Мой опыт может пролить свет на проблему преступности, что поможет людям оказывать помощь преступникам.

Когда я предстал перед судом, я решил не делать этого заявления до вынесения приговора, потому что не хотел, чтобы кто-либо подумал, что я сказал это из эгоистических побуждений, и если бы я сказал это до вынесения приговора, могло бы показаться, что я говорю, чтобы добиться снисхождения.

Я решил, что получил всю положенную мне снисходительность, и даже гораздо больше, чем когда-либо ожидал.

Судья приговорил меня к одному году лишения свободы. Это было лучше, чем я надеялся. Окружной прокурор предполагал, что срок, вероятно, не превысит двух лет, но судья сократил даже его вдвое.

Насколько я помню, мои слова были следующими:

«Я хотел бы сделать заявление, пока не поздно. Я чувствую, что это будет мое последнее появление в суде в качестве подсудимого, и я хочу сделать это заявление в надежде, что мой опыт может оказаться ценным для кого-нибудь, возможно, для кого-нибудь из представителей власти, занимающихся обучением и исправлением правонарушителей, особенно несовершеннолетних».

«Я бы не стал делать это заявление, если бы когда-либо рассчитывал снова предстать перед судом в качестве подсудимого. Каким бы преступным оно ни было, я буду считать его ничтожным, если оно окажется полезным для кого-либо, если моя неудача заставит какого-нибудь молодого человека колебаться, пока не стало слишком поздно, пока ему не предъявили обвинение в преступлении».

«Моя тюремная жизнь началась с приговора к двум годам и тридцати ударам плетью в канадской тюрьме. [383]Я не понимал, что заслужил эту порку, и когда меня избили, казалось, что на меня обрушилась вся жестокость мира — вся зверская сила, вся агрессия. Это был урок жестокости, который я никогда не забуду. К счастью, мой характер закалился от порки, а не сломался под ее тяжестью.

«За время пребывания там я оказался неисправимым заключенным. Я много раз нарушал правила по мелочам — ничего насильственного, ничего отчаянного, но я разговаривал, смеялся, свистел и пел, и это возмущало молчание существовавшей тогда системы».

«Меня неоднократно наказывали хлебом и водой, в темной камере. Начальник тюрьмы был суровым, жестоким человеком. Его девиз был: „Сначала сломите их, а потом воздвигните“».

«Затем настал день второй порки и моего освобождения из тюрьмы. Я вышел оттуда с волдырями и трещинами на спине, с мыслью о мести. Я вышел оттуда с ненавистью к закону и порядку, обществу и справедливости, дисциплине и сдержанности, ко всему упорядоченному и систематичному. Я ненавидел суды, тюремщиков, надзирателей и начальников тюрем. Я ненавидел полицейских, прокуроров, судей и присяжных».

«Если бы я рассуждал здраво, возможно, у меня был бы лучший старт. Но у меня не было опыта, который мог бы меня направить. Я планировал месть и обратился против общества, чтобы её осуществить, потому что общество предоставляет мне судей, присяжных, полицейских, прокуроров. Прежде чем я успел как следует начать свою карьеру мести, я снова оказался в тюрьме».

«Когда я вернулся, я узнал еще больше о жестокости и [384]Насилие. Я знал наказание хлебом и водой, темную камеру, смирительную рубашку и лечение водой. Я думал о насилии, я планировал насильственные планы и осуществлял их, как мог, как только оказывался на свободе. Полагаю, действия человека — порождение его мыслей, а его мысли, естественно, являются продуктом окружающей среды и условий, в которых он вынужден жить.

«Если посадить мальчика в тюрьму в моем возрасте, как это было тогда в тюрьмах, он непременно станет преступником, как день сменяет ночь или ночь сменяет день. Я думаю, именно такие условия стали причиной появления многих преступников моего возраста или около того, которых считали неисправимыми. Я не скажу «подтвержденными», потому что считаю, что таких понятия, как «подтвержденный преступник», не существует. Я видел много чудесных исправлений. Один человек может исправиться благодаря женщине, женской мольбе, материнской любви. Другие могут исправиться благодаря помощи и доброте друзей. А третий может исправиться благодаря акту доброты из какого-то неожиданного источника. Я верю, что тот, кто подвергся жестокости, может исправиться благодаря акту доброты и возродиться. Это кажется разумным».

«Когда я предстал перед этим судом, чтобы вынести приговор к двадцати пяти годам лишения свободы, я был преступником, как я уже описывал. Я усвоил урок насилия в тюрьме и верил, что живу в мире насилия, должен применять насилие, и применять его в первую очередь. Я не думал о добре и зле больше, чем волк, рыскающий по прерии. Я охотился, потому что на меня самого охотились, и я не проявлял никакого уважения ни к кому и ни к чему, потому что знал, что не получу его взамен».

[385]«Я был закоренелым преступником. У меня сформировалась преступная привычка. Привычка — самая сильная вещь в жизни, и преступники, подобные описанному мной, почти подсознательно подчиняются импульсу совершить преступление. Что касается добра и зла, он не задумывается об этом больше, чем вы, идя по улице и открывая ворота, чтобы войти в свою входную дверь. Это для вас уже привычка».

«Двадцатипятилетний приговор, который мне вынесли, никак на меня не повлиял. Я его ожидал, и ожидал годами. Это был просто инцидент, препятствие, очередная задержка — конечно, жестокая; но я сам участвовал в этой жестокой игре, и когда меня вынуждают в ней играть, я не тот, кто жалуется».

«Поэтому я вернулся в окружную тюрьму, а мой адвокат — к своей работе. Затем случился пожар, уничтоживший записи о моем осуждении и приговоре, и меня поместили в класс вечных преступников в окружной тюрьме. Я стал более закоренелым преступником, чем шериф. Я видел, как они приходят и уходят, и после многих лет относительного покоя, тишины и справедливого обращения в окружной тюрьме я начал менять свои взгляды и думать по-другому, и я с нетерпением ждал другой жизни».

«Несколько друзей сплотились и начали планировать, как мне помочь. Они провели расследование, обнаружили, что это невозможно, и сообщили мне об этом».

«Будущее казалось мрачным, и я был в отчаянии. День моего освобождения, казалось, отдалялся, а не приближался. Я планировал обрести свободу другим путем, и мне это удалось, но при таких обстоятельствах, которые сделали невозможным для меня вести жизнь, которую я задумал».

[386]«Днём мне было невозможно общаться с мужчинами. Я была беглянкой. Меня снова преследовали. Мне приходилось искать убежище на задворках в самые тёмные ночи».

«Через несколько месяцев я снова оказался в тюрьме в Сан-Франциско. Затем произошло нечто, что удивило меня больше, чем я могу выразить словами. Мне сказали, что есть вероятность зачесть мне время, проведенное в окружной тюрьме, что я могу получить приговор, который закончится, а не тот, который положит конец моей жизни, и что у меня может появиться возможность выйти на свободу и начать жить другой жизнью».

«Это произвело на меня большее впечатление, чем двадцатипятилетний приговор, — предложение помощи из столь неожиданного источника. Сначала я подумал, что меня обманывают, но я провел расследование и выяснил, что это правда, и мои небольшие сомнения полностью развеялись. Я не допускал возможности какой-либо доброты со стороны судей, окружных прокуроров, обвинителей или кого-либо, кто представляет интересы народа».

«Теперь я понял, что ошибался, и что мне самому предстоит разработать новые правила, регулирующие мое поведение в будущем, что мне нужно будет сформулировать философию, которая допускала бы возможность проявления доброты из таких источников; от людей, которые хотели бы помочь мне, если бы я помог себе сам».

«Я пообещал себе и обещаю суду, что, отбыв этот срок, я буду искать лучшее, а не худшее, буду искать доброту, а не жестокость, буду искать добро, а не зло, и когда найду его, верну его с процентами».

«Я уверен, что, обещая суду это, я не подведу. Думаю, у меня достаточно характера». [387]оставленный как фундамент для построения новой жизни. Если бы у меня не было характера, силы воли, решимости, я бы давно сломлен годами заключения и наказания; и я был бы бесполезен, безвреден и беспомощен, силой, не приносящей ни добра, ни зла».

Судья Данн спросил меня, есть ли у меня выбор тюрем, и я ответил, что предпочитаю Сан-Квентин, потому что я уже побывал во всех остальных тюрьмах штата, и мне бы хотелось поехать туда и посмотреть, как там всё устроено.

Я вышел из зала суда с этим приговором к одному году лишения свободы, чувствуя себя так, словно получил рождественский подарок; это было 24 декабря.

В тюрьме Сан-Квентин мне с трудом удавалось убедить друзей в том, что мой срок сократили до года. Атмосфера там меня удивила. Не было той тлеющей ненависти к офицерам; не было безнадежных, отчаявшихся заключенных; не было опиума и никаких интриг с его распространением. Все с нетерпением ждали условно-досрочного освобождения. Не было жестоких наказаний. Зачеты срока были в безопасности. Все эти изменения пошли на пользу. У заключенных появился шанс сократить срок за хорошее поведение, и их поведение было хорошим.

Одним из первых заключенных, дошедших до меня, был мой друг, солдат Джонни, отбывавший короткий срок.

Я не видел его с тех пор, как вышел из канадской тюрьмы, где мне досталась темная камера за разговор с ним. Мы обменивались информацией целую неделю. Именно от него я узнал, что «Лжеце» сбежал из Кэнон-Сити, не дожив до пятнадцати лет, и что он уехал в Австралию, где его повесили за убийство полицейского. В свою очередь, я рассказал ему о... [388]Смерть полуторного Джорджа и исчезновение Мэри на Крайнем Севере.

Джонни отбыл свой срок первым и вернулся в дорогу, где, вероятно, проживет остаток своей жизни и умрет неоплаканным, непочтенным и неповешенным.

Я отбыл свой срок без каких-либо проблем и вышел через десять месяцев. Это было тринадцать лет назад.

На пароме, направлявшемся в Сан-Франциско, я увидел этот бар. Сразу же почувствовал, что мне нужна порция выпивки. И я её получил.

Затем я увидел стойку в закусочной. Мне сразу же захотелось чашечки настоящего кофе. Я это сделал. После этого я сел на скамейку и обдумал всё.

Вот я, в хорошей физической форме и вполне здоров, подхожу к этому бару и покупаю виски, который мне был не нужен, просто потому что я случайно увидел барную стойку, а потом чашку кофе просто потому что увидел кофеварку.

Я решил, что мне следует остерегаться силы внушения. В баре мне предложили виски и кофе из закусочной, и я поддался искушению попробовать и то, и другое.

В общем, я решил закрыть глаза, когда доберусь до паромного терминала, опасаясь увидеть там мешок с заказными письмами. Это наводило бы на мысль о беззаботных днях и прекрасных ночах, и я мог бы поддаться этому.

Я прошёл через здание паромного терминала и, как и все, пошёл вверх по Маркет-стрит. Вскоре я оказался в прихожей мистера Олдера. Несколько мужчин ждали его приёма. Я оглядел их и подумал про себя: «В этой компании проповедники, политики и карманники. Мне повезёт, если не придётся ждать час».

Молодая женщина назвала меня по фамилии, и я был первым. [389]Один из них уже здесь. Мистер Олдер тоже предложил свою идею: обед в отеле «Палас».

Я не очень люблю обедать в шикарных местах, но мне нравятся контрасты. Я позавтракала в Сан-Квентине, так почему бы не пообедать в отеле Palace?

Мы хорошо пообедали. Во время еды мистер Олдер предложил мне приехать к нему на ранчо на несколько дней, чтобы я снова освоился во внешнем мире и был готов приступить к работе.

Я был рад этому. Это помогло мне пережить самый сложный период в жизни бывшего заключенного, который намерен начать новую жизнь: первые несколько недель после освобождения. В ту ночь я провел там неделю, а затем остался на шесть месяцев.

Я был бы рад остаться там навсегда. На ранчо мне удавалось достаточно зарабатывать, чтобы оплачивать проживание и жилье, и мне это нравилось. Но через некоторое время мне пришлось вернуться в Сан-Франциско и пойти работать. Моя комната на ранчо была нужна другим мужчинам, которым она была нужна больше, чем мне.

Эдди Грэни не нуждается в представлении. Я лишь надеюсь, что у этой истории будет столько же читателей, сколько у него друзей. Хотя он известен и уважаем за свои справедливые решения в качестве рефери крупных боев, я думаю, что его слава в основном основана на том факте, что, несмотря на то, что у него есть лучшие бильярдные залы к западу от — ну, к западу от всего на свете — он до сих пор не научился играть в бильярд.

Грэйни дал мне мою первую работу — кассиром в его бильярдной, где я занимался его деньгами. Через несколько месяцев появилась работа получше. С рекомендательным письмом я познакомился с мистером Б.Ф. Шлезингером из «Эмпориума».

«Где вы работали в последний раз?» — спросил он.

«У Эдди Грэни».

«А что было до этого?»

[390]«В тюрьме Сан-Квентин, на джутовой фабрике».

Он всё обо мне знал и взял меня на работу продавцом в книжный отдел. Я кое-что понимал в книгах — раньше работал библиотекарем в окружной тюрьме. Я был честным — не крал ни копейки из денег Грэйни. Я чувствовал себя совершенно комфортно среди книг и хорошо зарабатывал. Позже продажа книг наскучила, и меня планировали перевести в другой отдел. В кабинете управляющего мне сказали, что единственная вакансия — на стойке с лентами. Я посмотрел в зеркало на стене и увидел в нём лицо, которое, казалось, совсем не подходило для этой стойки.

Я сказал: «Господин Шлезингер, это прекрасная жизнь, если знать, когда нужно сдаться. Думаю, именно здесь я и сдамся».

В обеденное время я встретил мистера Олдера и рассказал ему об этом. К счастью, в тот момент в отделе абонемента в «Бюллетене» была вакансия , и меня взяли на работу. Я покинул «Эмпориум» с наилучшими пожеланиями и доброй волей всех, кого там встретил. Когда мистер Олдер стал редактором « The Call», он нашел для меня место библиотекаря; я до сих пор работаю на этой должности.

За тринадцать лет я научился работать — возможно, когда-нибудь мне это понравится. Однако это так легко, просто, безопасно и надежно, что я теперь удивляюсь, как вообще человек, вышедший из тюрьмы, может думать о чем-то другом. Жаль, что многие бывшие заключенные, которые все же задумываются о работе, не могут ее найти. Я нисколько не претендую на заслугу в том, что пошел работать. Я мог бы сделать это много лет назад.

Я перестал воровать и научился работать, потому что оказался в безвыходной ситуации. Я был в долгу перед друзьями, которые спасли меня от сурового тюремного заключения. [391]Они предоставили мне работу и ожидали лишь, что я не попаду в тюрьму. Это не так уж много для мужчины — не попасть в тюрьму. Судья, который сократил мой срок, пошел на больший риск, чем я когда-либо. Если бы я вернулся к «грабежам», критики судьи могли бы сказать, что он, и только он, сделал это возможным — и именно поэтому я уволился.

Если бы я украл деньги у Грэни, Эмпориума или Бюллетеня , они могли бы сказать, что это стало возможным благодаря Олдеру, и если бы у меня возникло искушение украсть, эта мысль остановила бы меня. Я не могу сказать, что перестал воровать, потому что знал, что это неправильно. Я перестал, потому что у меня не было другого способа выполнить принятые на себя обязательства. Любая степень моего исправления напрямую связана с Фремонтом Олдером и судьей Данном из Верховного суда. Они рискнули, поверив в меня, и риск был велик, и пройдет много времени, прежде чем они пожалеют об этом. Фремонт Олдер был для меня опорой в трудную минуту, а судья Данн — убежищем во время бури.

Мне было легко. Благородная женщина, которая застала меня в тюрьме, гниющего физически и морально, до сих пор моя подруга, и я с гордостью могу сказать, что она моя подруга. Добрая христианская пара, которая дала мне дом в Сан-Франциско и относилась ко мне как к сыну, до сих пор мои друзья. Друзья повсюду, готовые помочь, посоветовать и поддержать. Даже друзья из трущоб и лесов заходят ко мне в офис, пожимают руки и говорят: «Удачи тебе, старик. Ты отлично справляешься. Я тоже когда-нибудь попробую».

Мои конфликты с полицией забыты. Ни один полицейский меня не беспокоил и не препятствовал мне. Многие из них искренне предлагали мне помощь. И поэтому [392]Я говорю, что мне было легко выйти на площадь. Я говорю только о собственном опыте; другим, возможно, не так повезло в поиске друзей.

Мне бы хотелось отсеять из своей жизни хоть крупицу мудрости, которая помогла бы людям помогать заключенным, а заключенным — самим себе, но я не могу её найти. Не знаю. Могу лишь с уверенностью сказать, что доброта порождает доброту, а жестокость порождает жестокость. Вы можете сделать свой выбор и пожинать плоды своих действий.

Я не беспокоюсь о тюрьмах. Если за следующие двадцать лет они улучшатся так же, как и за последние двадцать, их придется как-то иначе назвать. В то время как число осужденных растет, процент рецидивистов, отбывающих наказание во второй и третий раз, снижается. Это вселяет надежду, и это происходит благодаря более гуманному обращению, более либеральным законам об условно-досрочном освобождении и расширению работ по строительству дорог и других видов деятельности, которые готовят заключенного к жизни на свободе и прививают ему трудовую привычку.

Строительство дорог заключенными — это самый разумный и конструктивный шаг, который я видел. Вместо того чтобы выделять деньги на строительство третьей тюрьмы в Калифорнии, эти же деньги можно было бы потратить на материалы для дорожного строительства, а одну из двух наших тюрем перевести в дорожные лагеря, где заключенный мог бы обеспечивать себя самостоятельно и не быть обузой для налогоплательщиков во время заключения, а тем более после освобождения.

Определенное число заключенных, скажем, десять процентов, всегда злоупотребляли и будут злоупотреблять условно-досрочным освобождением и условным освобождением. Девяносто процентов заключенных, которые уважают условно-досрочное освобождение и условный освобождение, более чем оправдывают законы, на основании которых они освобождаются. Условно-досрочное освобождение для мальчиков и молодых людей следует расширить. Условно-досрочное освобождение для лиц, осужденных впервые. [393]Следует быть более либеральным. Условно-досрочное освобождение лиц, совершивших преступление во второй раз, должно тщательно проверяться, а что касается лиц, совершивших преступление в третий раз, — если тюремная комиссия «выбросит ключ» им, они умрут и сами решат свою проблему. Я сам отношусь к категории лиц, совершивших преступление в третий или четвертый раз, и если бы я снова попал в тюрьму, и комиссия приговорила бы меня к пожизненному заключению с правом подать заявление на условно-досрочное освобождение через пятнадцать лет, мне не пришлось бы далеко искать человека, ответственного за это.

На мой взгляд, преступники этого поколения не должны вызывать беспокойства. Скоро они исчезнут. Проблема не решится расстрелом всех на рассвете или их освобождением на рассвете. Что-то можно сделать для подрастающего поколения. Мне кажется, с этого можно начать — но что именно, я не знаю.

Я уверен лишь в одном — я потерпел неудачу как вор, и в этом мне повезло больше, чем большинству из них. Я ушел, сохранив здоровье и свободу. Какова цена краж, взломов и грабежей? Половину своих тридцати лет в преступном мире я провел в тюрьме. Допустим, за пятнадцать лет на свободе я обработал 50 000 долларов; это примерно девять долларов в день. Сколько из этого шло на адвокатов, посредников, поручителей и другие услуги? А теперь учтите годы, проведенные в тюрьме — страдания, лишения, лишения. Это было много лет назад, когда полицейская защита была гораздо менее эффективной.

«Какие у вас теперь шансы?» — спросил бы я любого молодого человека, — «когда отряды с дробовиками, отряды силовиков и борцы с преступностью патрулируют шоссе и проселочные дороги; когда смертоносная дактилоскопия, центральное бюро идентификации и фотосъемка фотографий; и скоро каждый полицейский участок будет транслировать ваше описание и данные о вас? А теперь подумайте об авариях и...» [394]Доносчики — какие у вас шансы? Разберитесь сами. Я не могу.

Если бы я посвятил эти тридцать лет какой-нибудь полезной работе, усердно трудился, обдумывал, планировал, проявлял такую ​​изобретательность и сосредоточенность, я бы сегодня был независим. У меня был бы дом, возможно, семья и уважаемое положение в обществе. Ничего из этого у меня нет, но у меня есть работа, два костюма, две меблированные комнаты в квартире. У меня столько друзей, сколько я могу быть верен. Мне пятьдесят лет, и я настолько здоров, что, когда слышу, как мои друзья жалуются на свои болезни, мне становится стыдно за себя. Я не хотел бы повернуть время вспять и снова стать молодым, но и не хочу дожить до столетнего рубежа и, возможно, впасть в старческое слабоумие.

У меня нет денег, нет жены, нет машины. У меня нет собаки. У меня нет ни радиоприемника, ни каучукового дерева — у меня нет проблем.

В трудную минуту я занимаю деньги у друзей, катаюсь на их машинах, слушаю их радио, дружу с их собаками, любуюсь их цветами и восхваляю кулинарные способности их жен.

Если бы я мог пожелать чего-нибудь еще, это было бы немного больше умеренности, немного больше терпимости и немного больше той доверчивой невинности, которая была присуща тому мальчику, который учился молиться у доброго, отзывчивого старого священника в монастырской школе сестер.

ЗАМЕТКИ ТРАНСКРИПТОРА:

В издании Macmillan 1926 года исправлены следующие опечатки:

В главе 3 на странице 21 после фразы "Ну, как бы там ни было" появилась лишняя запятая.
В конце предложения в главе 9 на странице 108 после слова «пальцы ног» пропущена точка.
«Кооперативное торговое учреждение Сиона» в главе 13 на странице 170 — это имя собственное и название предприятия, поэтому буква «с» также написана с заглавной буквы.
В главе 19 на странице 277 в конце предложения, начинающегося со слов «Порка регулируется законом», отсутствует точка.
В главе 20 на странице 312 слово «Ottawa» было написано с ошибкой как «Ottowa». Позже, в главе 22, слово «Ottawa» написано правильно. Вариант с двумя буквами «O» встречался только в этом единственном случае.
***КОНЕЦ ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ «ВЫ НЕ ВЫИГРАЕТЕ»***
Обновленные издания заменят предыдущие, а старые издания будут переименованы.
Создание произведений на основе печатных изданий, не защищенных авторским правом США, означает, что никто не обладает авторскими правами США на эти произведения, поэтому Фонд (и вы!) можете копировать и распространять их в Соединенных Штатах без разрешения и без уплаты авторских отчислений. К копированию и распространению электронных произведений Project Gutenberg™ применяются специальные правила, изложенные в разделе «Общие условия использования» данной лицензии, для защиты концепции и товарного знака PROJECT GUTENBERG™. Project Gutenberg является зарегистрированным товарным знаком и не может использоваться, если вы взимаете плату за электронную книгу, за исключением случаев соблюдения условий лицензии на товарный знак, включая уплату отчислений за использование товарного знака Project Gutenberg. Если вы ничего не взимаете за копии этой электронной книги, соблюдение условий лицензии на товарный знак очень просто. Вы можете использовать эту электронную книгу практически для любых целей, таких как создание производных работ, отчетов, выступлений и исследований. Электронные книги Project Gutenberg могут быть изменены, распечатаны и распространены — вы можете делать практически ВСЁ в Соединенных Штатах с электронными книгами, не защищенными авторским правом США. Распространение, особенно коммерческое, регулируется лицензией на использование товарного знака.
НАЧАЛО: ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ
ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ™
ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧИТАЙТЕ ЭТО ПЕРЕД РАСПРОСТРАНЕНИЕМ ИЛИ ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ ДАННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ.
Для защиты миссии Project Gutenberg™ по содействию свободному распространению электронных произведений, используя или распространяя это произведение (или любое другое произведение, каким-либо образом связанное с фразой «Project Gutenberg»), вы соглашаетесь соблюдать все условия полной лицензии Project Gutenberg, доступной вместе с этим файлом или в Интернете по адресу /license.
Раздел 1. Общие условия использования и распространения электронных произведений проекта «Гутенберг».
1.A. Читая или используя любую часть данного электронного произведения Project Gutenberg, вы подтверждаете, что прочитали, поняли, согласны и принимаете все условия настоящего лицензионного соглашения и соглашения об интеллектуальной собственности (товарный знак/авторское право). Если вы не согласны соблюдать все условия настоящего соглашения, вы должны прекратить использование и вернуть или уничтожить все копии электронных произведений Project Gutenberg, находящиеся в вашем распоряжении. Если вы заплатили за получение копии или доступа к электронному произведению Project Gutenberg и не согласны соблюдать условия настоящего соглашения, вы можете получить возврат средств от лица или организации, которым вы заплатили, как указано в пункте 1.E.8.
1.B. «Project Gutenberg» — зарегистрированный товарный знак. Он может использоваться на электронных произведениях или каким-либо образом ассоциироваться с ними только лицами, которые согласны соблюдать условия настоящего соглашения. Существует несколько способов работы с большинством электронных произведений Project Gutenberg, даже без полного соблюдения условий настоящего соглашения. См. пункт 1.C ниже. Существует множество способов работы с электронными произведениями Project Gutenberg, если вы будете соблюдать условия настоящего соглашения и поможете сохранить свободный доступ к электронным произведениям Project Gutenberg в будущем. См. пункт 1.E ниже.
1.C. Фонд литературного архива Project Gutenberg («Фонд» или PGLAF) владеет авторскими правами на собрание электронных произведений Project Gutenberg. Практически все отдельные произведения в коллекции находятся в общественном достоянии в Соединенных Штатах. Если какое-либо отдельное произведение не защищено авторским правом в Соединенных Штатах, и вы находитесь в Соединенных Штатах, мы не претендуем на право препятствовать вам копировать, распространять, исполнять, демонстрировать или создавать производные произведения на основе этого произведения, при условии удаления всех ссылок на Project Gutenberg. Конечно, мы надеемся, что вы поддержите миссию Project Gutenberg по содействию свободному доступу к электронным произведениям, свободно делясь произведениями Project Gutenberg в соответствии с условиями настоящего соглашения, сохраняя при этом название Project Gutenberg связанным с произведением. Вы можете легко соблюдать условия настоящего соглашения, сохраняя это произведение в том же формате с прилагаемой полной лицензией Project Gutenberg при бесплатном распространении его среди других лиц.
1.D. Законы об авторском праве страны вашего местонахождения также регулируют ваши действия с этим произведением. Законы об авторском праве в большинстве стран постоянно меняются. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, перед загрузкой, копированием, отображением, исполнением, распространением или созданием производных произведений на основе этого произведения или любого другого произведения Project Gutenberg, проверьте законы вашей страны в дополнение к условиям настоящего соглашения. Фонд не дает никаких гарантий относительно статуса авторского права на какое-либо произведение в любой стране, кроме Соединенных Штатов.
1.E. Если вы не удалили все ссылки на Project Gutenberg:
1.E.1. Следующее предложение, содержащее активные ссылки на полную версию Лицензии Project Gutenberg или обеспечивающее к ней немедленный доступ, должно отображаться на видном месте всякий раз, когда осуществляется доступ, отображение, воспроизведение, просмотр, копирование или распространение любой копии произведения Project Gutenberg (любого произведения, на котором присутствует фраза «Project Gutenberg» или с которым связана фраза «Project Gutenberg»):
Эта электронная книга предназначена для бесплатного использования любым человеком в любой точке Соединенных Штатов и большинства других частей мира практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, дарить или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии Project Gutenberg™, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн на сайте  . Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, вам необходимо ознакомиться с законами страны, в которой вы находитесь, прежде чем использовать эту электронную книгу.
1.E.2. Если электронное произведение Project Gutenberg создано на основе текстов, не защищенных авторским правом США (не содержит уведомления о том, что оно размещено с разрешения правообладателя), то это произведение может быть скопировано и распространено любому лицу в Соединенных Штатах без уплаты каких-либо сборов или платежей. Если вы распространяете или предоставляете доступ к произведению, в котором присутствует фраза «Project Gutenberg», вы должны либо соблюдать требования пунктов 1.E.1–1.E.7, либо получить разрешение на использование произведения и товарного знака Project Gutenberg, как указано в пунктах 1.E.8 или 1.E.9.
1.E.3. Если отдельное электронное произведение Project Gutenberg размещено с разрешения правообладателя, ваше использование и распространение должны соответствовать пунктам 1.E.1–1.E.7, а также любым дополнительным условиям, установленным правообладателем. Дополнительные условия будут указаны в лицензии Project Gutenberg для всех произведений, размещенных с разрешения правообладателя, ссылка на которую находится в начале этого текста.
1.E.4. Не отсоединяйте, не отключайте и не удаляйте полные условия лицензии Project Gutenberg из этой работы, а также из любых файлов, содержащих часть этой работы или любой другой работы, связанной с Project Gutenberg.
1.E.5. Запрещается копировать, демонстрировать, воспроизводить, распространять или перераспределять данное электронное произведение или любую его часть без четкого отображения предложения, изложенного в пункте 1.E.1, с активными ссылками или без немедленного доступа к полным условиям Лицензии Project Gutenberg.
1.E.6. Вы можете преобразовывать и распространять данное произведение в любой бинарной, сжатой, размеченной, непатентованной или патентованной форме, включая любую форму текстового редактора или гипертекста. Однако, если вы предоставляете доступ к произведению Project Gutenberg или распространяете его копии в формате, отличном от «Plain Vanilla ASCII» или другого формата, используемого в официальной версии, размещенной на официальном веб-сайте Project Gutenberg (), вы обязаны без каких-либо дополнительных затрат, сборов или расходов для пользователя предоставить копию, способ экспорта копии или способ получения копии по запросу произведения в его оригинальной форме «Plain Vanilla ASCII» или другой форме. Любой альтернативный формат должен включать полную лицензию Project Gutenberg, как указано в пункте 1.E.1.
1.E.7. Не взимайте плату за доступ, просмотр, демонстрацию, исполнение, копирование или распространение любых работ проекта Gutenberg, если вы не соблюдаете пункты 1.E.8 или 1.E.9.
1.E.8. Вы можете взимать разумную плату за копирование, предоставление доступа или распространение электронных произведений проекта Gutenberg при условии, что:
• Вы уплачиваете роялти в размере 20% от валовой прибыли, полученной от использования произведений Project Gutenberg, рассчитанной с использованием метода, который вы уже используете для расчета применимых налогов. Роялти причитается владельцу товарного знака Project Gutenberg, но он согласился передавать роялти в соответствии с этим пунктом в пользу Литературного архива Project Gutenberg. Выплаты роялти должны быть произведены в течение 60 дней после каждой даты, когда вы составляете (или обязаны по закону составлять) свои периодические налоговые декларации. Выплаты роялти должны быть четко обозначены как таковые и отправлены в Литературный архив Project Gutenberg по адресу, указанному в Разделе 4 «Информация о пожертвованиях в Литературный архив Project Gutenberg».
• Вы обязуетесь полностью вернуть любые денежные средства, уплаченные пользователем, который в течение 30 дней с момента получения уведомления в письменной форме (или по электронной почте) уведомит вас о своем несогласии с условиями полной лицензии Project Gutenberg™. Вы обязаны потребовать от такого пользователя вернуть или уничтожить все копии произведений, находящиеся на физическом носителе, и прекратить любое использование и любой доступ к другим копиям произведений Project Gutenberg™.
• В соответствии с пунктом 1.F.3 вы обязуетесь полностью вернуть все уплаченные за произведение деньги или заменить его копию, если дефект в электронном произведении будет обнаружен и сообщен вам в течение 90 дней с момента получения произведения.
• Вы обязуетесь соблюдать все остальные условия настоящего соглашения о бесплатном распространении работ Project Gutenberg™.
1.E.9. Если вы хотите взимать плату или распространять электронное произведение или группу произведений Project Gutenberg™ на условиях, отличных от условий настоящего соглашения, вы должны получить письменное разрешение от Фонда литературного архива Project Gutenberg, управляющего товарным знаком Project Gutenberg™. Свяжитесь с Фондом, как указано в Разделе 3 ниже.
1.Ф.
1.F.1. Волонтеры и сотрудники Project Gutenberg прилагают значительные усилия для выявления, исследования авторских прав, транскрипции и корректуры произведений, не защищенных законодательством США об авторском праве, при создании коллекции Project Gutenberg™. Несмотря на эти усилия, электронные произведения Project Gutenberg™ и носители, на которых они могут храниться, могут содержать «дефекты», такие как, помимо прочего, неполные, неточные или поврежденные данные, ошибки транскрипции, нарушение авторских прав или других прав интеллектуальной собственности, дефектный или поврежденный диск или другой носитель, компьютерный вирус или компьютерные коды, которые повреждают или не могут быть прочитаны вашим оборудованием.
1.F.2. ОГРАНИЧЕННАЯ ГАРАНТИЯ, ОТКАЗ ОТ ВОЗМЕЩЕНИЯ УЩЕРБА - За исключением «Права на замену или возврат средств», описанного в пункте 1.F.3, Фонд литературного архива Project Gutenberg, владелец товарного знака Project Gutenberg™, и любая другая сторона, распространяющая электронное произведение Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, отказываются от любой ответственности перед вами за ущерб, затраты и расходы, включая судебные издержки. ВЫ СОГЛАШАЕТЕСЬ, ЧТО У ВАС НЕТ СРЕДСТВ ПРАВОВОЙ ЗАЩИТЫ ОТ НЕБРЕЖНОСТИ, СТРОГОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ, НАРУШЕНИЯ ГАРАНТИИ ИЛИ НАРУШЕНИЯ ДОГОВОРА, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ТЕХ, КОТОРЫЕ ПРЕДУСМОТРЕНЫ В ПУНКТЕ 1.F.3. Вы соглашаетесь с тем, что Фонд, владелец товарного знака и любой дистрибьютор в рамках настоящего соглашения не будут нести перед вами ответственности за фактический, прямой, косвенный, последующий, штрафной или случайный ущерб, даже если вы уведомите о возможности такого ущерба.
1.F.3. ОГРАНИЧЕННОЕ ПРАВО НА ЗАМЕНУ ИЛИ ВОЗВРАТ СРЕДСТВ - Если вы обнаружите дефект в данном электронном произведении в течение 90 дней с момента его получения, вы можете получить возврат уплаченных вами денег (если таковые имеются), отправив письменное объяснение лицу, от которого вы получили произведение. Если вы получили произведение на физическом носителе, вы должны вернуть носитель вместе с вашим письменным объяснением. Лицо или организация, предоставившие вам дефектное произведение, могут по своему усмотрению предоставить вам заменяющую копию вместо возврата средств. Если вы получили произведение в электронном виде, лицо или организация, предоставившие его вам, могут предоставить вам вторую возможность получить произведение в электронном виде вместо возврата средств. Если вторая копия также окажется дефектной, вы можете потребовать возврата средств в письменной форме без предоставления дополнительных возможностей для исправления проблемы.
1.F.4. За исключением ограниченного права на замену или возврат средств, предусмотренного в пункте 1.F.3, данная работа предоставляется вам «КАК ЕСТЬ», БЕЗ КАКИХ-ЛИБО ДРУГИХ ГАРАНТИЙ, ЯВНЫХ ИЛИ ПОДРАЗУМЕВАЕМЫХ, ВКЛЮЧАЯ, ПОМИМО ПРОЧЕГО, ГАРАНТИИ ТОВАРНОЙ ПРИГОДНОСТИ ИЛИ ПРИГОДНОСТИ ДЛЯ ЛЮБОЙ ЦЕЛИ.
1.F.5. В некоторых штатах не допускается отказ от определенных подразумеваемых гарантий или исключение или ограничение определенных видов убытков. Если какой-либо отказ или ограничение, изложенные в настоящем соглашении, нарушают законодательство штата, применимого к настоящему соглашению, соглашение должно толковаться таким образом, чтобы допускать максимальный отказ или ограничение, разрешенный законодательством соответствующего штата. Недействительность или невозможность принудительного исполнения какого-либо положения настоящего соглашения не лишает силы остальные положения.
1.F.6. ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА - Вы соглашаетесь возместить ущерб и оградить Фонд, владельца товарного знака, любого агента или сотрудника Фонда, любого, кто предоставляет копии электронных произведений Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, а также любых волонтеров, связанных с производством, продвижением и распространением электронных произведений Project Gutenberg™, от любой ответственности, затрат и расходов, включая юридические издержки, которые возникают прямо или косвенно в результате любого из следующих действий, которые вы совершаете или вызываете: (а) распространение этого или любого другого произведения Project Gutenberg, (б) изменение, модификация, добавление или удаление любого произведения Project Gutenberg, и (в) любой дефект, который вы вызываете.
Раздел 2. Информация о миссии проекта «Гутенберг».
Проект Gutenberg — это синоним бесплатного распространения электронных произведений в форматах, читаемых самым разнообразным набором компьютеров, включая устаревшие, старые, среднего возраста и новые. Он существует благодаря усилиям сотен волонтеров и пожертвованиям людей из самых разных слоев общества.
Волонтеры и финансовая поддержка, обеспечивающая волонтерам необходимую помощь, имеют решающее значение для достижения целей проекта «Гутенберг» и гарантирования того, что коллекция проекта «Гутенберг» останется доступной для будущих поколений. В 2001 году был создан Фонд литературного архива проекта «Гутенберг», чтобы обеспечить надежное и долгосрочное будущее для проекта «Гутенберг» и будущих поколений. Чтобы узнать больше о Фонде литературного архива проекта «Гутенберг» и о том, как ваши усилия и пожертвования могут помочь, см. разделы 3 и 4 и страницу с информацией о Фонде на сайте .
Раздел 3. Информация о Фонде литературного архива «Проект Гутенберг».
Фонд «Литературный архив проекта Гутенберг» — это некоммерческая образовательная корпорация 501(c)(3), созданная в соответствии с законами штата Миссисипи и получившая статус освобождения от налогов от Налоговой службы США. Идентификационный номер налогоплательщика (EIN) Фонда — 64-6221541. Взносы в Фонд «Литературный архив проекта Гутенберг» подлежат налоговому вычету в полном объеме, разрешенном федеральными законами США и законами вашего штата.
Офис Фонда расположен по адресу: 41 Watchung Plaza #516, Montclair NJ 07042, USA, +1 (862) 621-9288. Ссылки на электронную почту и актуальную контактную информацию можно найти на веб-сайте Фонда и на официальной странице по адресу /contact
Раздел 4. Информация о пожертвованиях в пользу Фонда литературного архива проекта «Гутенберг».
Проект Gutenberg™ зависит от широкой общественной поддержки и пожертвований и не может существовать без них, чтобы выполнить свою миссию по увеличению числа произведений, находящихся в общественном достоянии и распространяемых по лицензии, которые могут свободно распространяться в машиночитаемом формате, доступном для самого широкого спектра оборудования, включая устаревшее. Многие небольшие пожертвования (от 1 до 5000 долларов) особенно важны для сохранения статуса некоммерческой организации, освобожденной от налогов, в соответствии с требованиями Налогового управления США.
Фонд обязуется соблюдать законы, регулирующие деятельность благотворительных организаций и благотворительные пожертвования во всех 50 штатах США. Требования к соблюдению законодательства не являются едиными, и для их выполнения и поддержания требуется значительное усилие, большое количество документов и множество сборов. Мы не принимаем пожертвования в тех местах, где не получили письменного подтверждения соответствия требованиям. Чтобы отправить пожертвования или узнать о соответствии требованиям в конкретном штате, посетите сайт /donate .
Хотя мы не можем и не запрашиваем пожертвования от штатов, где мы не выполнили требования по сбору средств, нам неизвестно о каких-либо запретах на принятие незапрошенных пожертвований от доноров из таких штатов, которые обращаются к нам с предложениями о пожертвованиях.
Мы с благодарностью принимаем пожертвования из-за рубежа, но не можем давать никаких комментариев относительно налогообложения пожертвований, полученных из-за пределов Соединенных Штатов. Законодательство США само по себе перегружает наш небольшой штат сотрудников.
Пожалуйста, ознакомьтесь с информацией о текущих способах пожертвований и адресами на веб-страницах проекта Gutenberg. Пожертвования принимаются различными другими способами, включая чеки, онлайн-платежи и пожертвования с помощью кредитных карт.

Раздел 5. Общая информация об электронных произведениях проекта «Гутенберг».
Профессор Майкл С. Харт был автором концепции проекта «Гутенберг» — библиотеки электронных произведений, которой можно было бы свободно делиться с кем угодно. В течение сорока лет он создавал и распространял электронные книги проекта «Гутенберг», опираясь лишь на разрозненную сеть волонтеров.
Электронные книги Project Gutenberg часто создаются на основе нескольких печатных изданий, каждое из которых, как подтверждено, не защищено авторским правом в США, если не указано иное. Таким образом, мы не обязательно следим за тем, чтобы электронные книги соответствовали какому-либо конкретному бумажному изданию.
Большинство людей начинают поиск с нашего сайта, где находится основная функция поиска по PG:  .
На этом сайте представлена ​​информация о проекте «Гутенберг», в том числе о том, как сделать пожертвования в Фонд литературного архива проекта «Гутенберг», как помочь в создании наших новых электронных книг и как подписаться на нашу электронную рассылку, чтобы узнавать о новых электронных книгах.

////////////////////////////