«О́чи чёрные» — итальянско-американско-советский художественный фильм
1987 года режиссёра Никиты Михалкова, снятый по мотивам рассказа А. П.
Чехова «Дама с собачкой» с использованием отдельных сюжетных мотивов из
его рассказов «Именины», «Жена» и «Анна на шее».
Все фразы и цитаты
ОЧИ ЧЕРНЫЕ
— Доброе утро.
— Доброе утро.
Прошу прощения!
— Простите, а можно...
— Закрыто еще! Простите!
Откроемся к обеду, через часок.
Заходите позже.
Ни души.
Простите... Эй, простите...
Вы ведь только поднялись на борт, верно?
Да.
До Афин мы добирались по суше,
а там решили махнуть в Италию морем.
Я путешествую с супругой.
Она сейчас там, на палубе.
Клюет носом в шезлонге.
А у меня... в горле пересохло.
Жарища, сами понимаете.
Такое чувство, что до обеда все просто вымерли.
Простите мое любопытство, вы откуда родом?
Уж больно акцент знакомый.
Я... Я русский.
Со-бач-ка.
Вы бывали в России?
Умоляю, оставим эти церемонии.
Присаживайтесь.
Вы хотели выпить. Прошу!
Здесь спасительная прохлада, верно?
Благодарю. Мне даже как-то неловко.
Бросьте!
Мне только в радость.
Тем более, терпеть не могу пить в одиночку.
Весьма признателен.
У вас прекрасный итальянский.
Знаю лишь пару слов.
Я коммерсант.
Часто бываю в Италии.
По делам.
В этот раз тоже поездка по делам?
Нет-нет. В этот раз никакой коммерции.
В этот раз у меня, так сказать...
медовый месяц.
Вы только представьте, молодожен...
в мои-то годы.
Звучит глупо, да?
Ну что вы. Я вам даже завидую,
ведь это самая чудесная пора.
Часто вспоминаю то время,
когда сам только-только женился.
Счастливые, безмятежные деньки...
Значит, вы совсем недавно в браке.
67 дней.
И вы ведь счастливы?
О да.
Счастлив, очень.
Безмерно счастлив.
— А раньше вы были женаты?
— Нет-нет. Ни разу.
По вам сразу видно, что вы на седьмом небе!
Завидую белой завистью и поздравляю.
А я тут как раз разглядывал старое
фото, где тоже был счастлив.
Ваша супруга тоже на этом снимке?
Да, вот она, в самом центре, видите?
А вот и я, рядышком с ней.
Элиза, моя жена.
Простите, я ведь даже не представился. Позволите?
Романо Патрони.
— Это мне стоит извиниться!
— За что же?
Меня зовут Павел Алексеев.
— По-итальянски вышло бы Паоло.
— Паоло.
В русском языке «роман» — это еще и книга.
А еще, уж простите... интрижка,
любовные похождения... адюльтер.
Вот!
Благодарю.
Куда же я их сунул?
Нет, огонек у меня свой. Секундочку.
Знаете, чтобы не так остро чувствовать одиночество,
я рассматривал последнее фото моей жены.
Сделано в ее день рождения. Вот.
Бедняжка. Она была так молода.
Нет-нет, вы, должно быть, не так поняли.
Моя жена жива и в добром здравии,
смею надеяться.
Простите.
Просто мы не виделись
уже целую вечность, понимаете?
Я давным-давно покинул родные пенаты.
Это ваш дом?
Похож на настоящий замок.
И даже парк при нем.
Что вы, дом не мой.
Он принадлежал супруге.
Я-то из самых низов.
Мой батюшка
держал на задворках скромную харчевню.
Но, видите ли,
я был младшеньким, и родители
вбухали все сбережения в мое образование.
— Я архитектор, чтоб вы знали.
— Понимаю.
— А это что?
— Маленький презент.
Какая прелесть.
С женой мы познакомились еще в университете.
Сами знаете, как это бывает, дорогой мой Паоло.
Ночи под луной, тайные свидания,
гнев родни...
Стара как мир история!
Иначе и быть не могло.
Она была единственной дочерью
одного сказочно богатого римского банкира,
Сальгетти, может, слыхали,
и вздумала выскочить за нищего студента.
Нам с Элизой казалось,
что мы можем обойтись без всего на свете.
Мы были молоды...
и питались одними лишь мечтами.
Хотели сбежать из
суетного города в глушь.
Элиза собиралась стать примерной хозяйкой,
нянчить крестьянских детишек...
А я, как зодчий,
планировал воплотить в жизнь
свой гениальный градостроительный проект.
О да, новое слово в истории архитектуры.
Но тут ее отец слег,
и нам пришлось перебраться
в их родовое гнездо. А потом...
Потом банкир отдал богу душу, и моя Эли...
Нет.
Понимаю.
В общем, Элиза, как единственная наследница,
взвалила на себя все дела семьи.
Тем временем, мой великий проект...
Родилась наша дочь Клаудия,
и мало-помалу, должен признаться,
я свыкся, о да, с этой сытой жизнью,
с привычкой дрыхнуть до обеда, щегольски одеваться,
смаковать первосортные
сигары, жить на всем готовом...
Иными словами, я превратился в зверушку из зоопарка,
которую кормят просто за то, что она есть.
Так, шаг за шагом, все остальные
мои чувства превратились в рутину.
И любовь в том числе.
Вот, взгляните!
Это снимок последних счастливых,
беззаботных часов нашей семьи.
Вот Элиза,
а за ней наша дочь
Клаудия со своим мужем, Додо.
Эта дама в черном — Тина, лучшая подруга жены.
А это ее супруг, Манлио.
А дама, что сидит...
мать Элизы, моя дражайшая тёща.
— Мадам, прибыл адвокат.
— Отлично.
Осторожнее!
Я мигом!
— Мадам, одну минуту...
— Позже.
Ах, Элиза!
— Ой!
— Прости.
Я видел адвоката...
— Как его бишь? Де Доминичис.
— Да.
— Он выглядел... Что-то стряслось?
— Нет.
— Развлекай гостей.
— Слушаюсь.
— Мадам...
— Потом.
Посмотрел бы я на нее, бегай она
вверх-вниз по лестнице сотню раз на дню.
Туда-сюда, туда-сюда...
Боже правый!
— Мадам, простите...
— Не сейчас! Позже!
— Мадам...
— Позже!
Ближе к столу.
Альберто, кто это там тренькает?
Понятия не имею. Какой-то юнец.
Готовы? Снято!
Простите, мадам, для концерта
изволите взять стулья из
гостиной или из кабинета?
— Без разницы. Спросите синьорa Патрони.
— Понял.
И велите им прекратить бренчать на пианино!
Сию минуту.
Да-да. Я жду!
Понимаю.
Прекрасно вас понимаю.
Ну?
Как я и предполагал: полная катастрофа.
Хуже всего то, что управляющий не
явился на совет директоров.
Не явился? Совсем?
Ну, верно, приболел.
Или перепутал время.
Меня всегда восхищала ваша
изящная женственность, мадам Элиза.
А теперь я преклоняюсь перед вашей железной хваткой.
Пожалуй, послушаюсь вас и вернусь к гостям.
Дайте знать, как только появятся новости.
Так, ну-ка. Покажите.
Да-да-да!
Нет-нет-нет. Никуда не годится.
Выражение лица. Встаньте вот так.
Голову выше, теперь чуть ниже. Отлично.
Бесподобно!
Тина, Манлио! Никуда не разбегаемся!
Сейчас щелкнем еще один кадр.
— Элиза! Элиза!
— Матушка!
Здравствуй, мама. Как ты?
— Куда ты запропастилась?
— Я была здесь. Можешь идти.
Веселятся, да?
И как тебя угораздило выйти за такого?
— Ему бы в цирке выступать!
— Мама...
Ты только глянь на него!
Кого он пытается убедить,
что ему нужно лечиться на водах?
— Мама!
— Шут гороховый!
Он так и останется сыном простолюдина,
отпрыском трактирщика,
голодранцем, проще говоря,
которому просто подфартило охмурить богачку!
Мама! Ты твердишь это уже четверть века!
— Умоляю...
— Да-да, знаю.
Но ты ж никогда меня не слушала.
Какой от него вообще прок?
На тебе лица нет от забот,
я же все вижу!
Но вместо того, чтобы помочь... он, видите ли, лечится!
Ему это нужно, он болен.
И разве не ты сама твердила, чтобы я
не подпускала его к делам семьи,
а решала всё сама?
— Да-да...
И чтобы советовалась только с тобой?
Разве не так?
— Так и есть, именно это я и говорила!
— Ну и?
Но я также говорила не выскакивать за него!
А ты пропустила это мимо ушей.
Сама виновата, знаю!
Теперь-то ясно, что за него ты
трясешься больше, чем за родную мать!
— Ты его выгораживаешь!
— Да!
Матушка, да, я его выгораживаю.
Довольна? Полегчало?
Но прошу, давай не сегодня.
Пожалуйста, мамочка, не плачь.
— Я тебе стала совсем безразлична!
— Пойдем, здесь сквозняк.
Только с ним и носишься!
А на родную мать наплевать!
Мамочка, ну нет же...
Видела эту дуреху Маргериту?
Притащилась с тремя племянничками,
которые полезли на дерево за гнездом
и обломили ветку!
— Мама, они же просто дети.
А этот, вечно распевает, но
никогда не поздоровается. Что за ангелочек?
Он вундеркинд, мама.
Опять закатываете свои сцены, да?
— Здравствуй, Клаудия.
— Стоит мне навестить маму...
Прелестно! ...как я выслушиваю гадости про папочку.
Бабуля, ну разве не видно,
что папа — как вольная пташка?
Ему бы порхать да щебетать...
Лишь бы не грузили семейными проблемами...
— Имей хоть каплю уважения к отцу.
— Додо!
Твой Додо тоже гусь хорош:
слегка потасканный, слегка потрепанный...
В чем дело, бабуль,
тебе и мой Додо не по вкусу?
В мое время замуж выходили за мужчин, а не за воробьев!
Элиза! Элиза!
— Ступай в сад, я сейчас подойду.
— Хорошо, мама.
Понимаю...
Хорошо. Благодарю, до свидания.
Что ж! Прелестный подарочек к празднику!
Послушай, только постарайся держать себя в руках.
Он как сквозь землю провалился.
Как это возможно?
— Растворился в воздухе?
— Сбежал, мадам!
А это значит, что банк
не смог провести платежи.
Роскошно!
Мы пущены по миру. Какая прелесть!
Умоляю, держи себя в руках.
Пока никто ничего не знает.
Завтра утром попробуем
скинуть хотя бы часть акций.
Верно, верно!
Элиза, ступай к гостям.
Но чтоб ни единой живой душе.
Уяснила, Элиза?
— Никому!
— Прошу тебя, умоляю!
Живее! Все на концерт! Быстро!
Эй, вы что удумали?
Запускаете змея без меня?!
Куда это вы навострили лыжи?
Куда несетесь?
А ну не бегать!
Колени выше!
Раз, два! Раз, два! Раз, два!
Где у нас тут концерт?
Куда прете с цветами?
Синьор Патрони велел смочить их в фонтане.
— И где же синьор Патрони?
— Понятия не имею.
— Тащите их обратно.
— Слушаюсь, мадам.
— И без моего приказа ни шагу.
— Повинуюсь.
Давайте! Живее!
— Кто там?
— Не признаешь, что ли?
Где Манлио?
— Какой еще Манлио?
— В смысле? Твой благоверный.
— Ах, да. Манлио! Манлио, скорее!
— Нет-нет.
О, мое почтение!
— Как делишки, Манлио?
— Грех жаловаться.
Вы, верно, слыхали, что я прикупил
патент на производство
новейшего небьющегося стекла.
Помоги-ка мне убрать тарелки.
Джованни унесет.
— И приборы собери в одну кучу.
— Слушаюсь.
Сюда нужна чистая скатерть.
Первый завод мы отгрохаем
в Германии, а там уж...
Голова дырявая! Совсем забыл...
— Пардон, я мигом.
— Валяй.
— Что-то он не особо проникся.
— Ясное дело. Теперь и ты можешь идти.
— Как скажешь.
— Проваливай!
— Пойду на свое место.
— А вот и я!
Наконец-то, вот и я!
— Я здесь.
— Выше нос, Элиза.
— Элиза.
— О, Тина. Где Манлио?
— Манлио!
— Ау?
Да не нужно.
А где Романо-то носит?
Романо? Какой еще Романо? А...
— Матушка, мы начинаем?
— Да, валяйте.
Ладно, начали. Давай!
Дамы и господа, дорогие друзья,
под занавес этого чудесного дня,
имею честь представить вам
юного гения...
Мама!
Тихо!
Пьер де Круассе.
— Играй живенько, с огоньком.
— Отстаньте.
Может, представите меня?
Вольфганг Амадей Моцарт, соната.
Я на минутку.
Романо?
Романо?
Романо!
О, Элиза.
Что за грохот?
Ради бога прости! Я тебя разбудила?
Ну... Видимо, я задремал.
Просто... я валюсь с ног от усталости.
Кажется, я заболел, Элиза.
От чего ты валишься с ног?
От чего ты вообще мог устать?
В то время как я в полном порядке.
Я не сплю.
— Что она творит?
— Прихлебывает!
— Отнимите бокал!
— Я-то тут при чем?
Тебе это во вред.
Да это единственное, что ты
умеешь делать всю свою никчемную жизнь!
Ты начал... ровно 23 года назад.
На мои именины!
Да что стряслось-то?
Введи в курс дела, сделай одолжение!
В чем проблема, Элиза?
Ради всего святого!
Так уж вышло, что мы пошли по миру, усек?
Наш банк был главным спонсором Уники.
— А теперь все катится в тартарары!
— Если хочешь, чтобы я остался, только скажи.
Нет уж, проваливай!
Лечи свои болячки на водах!
— Скатертью дорожка!
— Все равно ты в этом ни бельмеса не смыслишь,
не твоего ума дело!
Спи дальше, витай в облаках!
На нас люди пялятся.
Каюсь, я никогда не
вникал в дела семьи.
Но правда в том, что вы с
матушкой сами били меня по рукам.
Ах! Вот как мы запели!
Значит, мы еще и виноваты!
Довольно, а то сейчас наговорим
друг другу такого, что костей не соберем.
Ах, нет уж! Дудки!
Думаешь, я слепая и
ничего не замечаю? Ошибаешься!
Я вижу тебя насквозь!
Ты лжец! Паршивый лжец!
Элиза, ты совсем рехнулась.
Думаешь, я не знаю, за что ты меня ненавидишь?
Да потому что я при деньгах!
Ты женился на мне ради
этого особняка и сытой жизни,
и никак не можешь простить мне мое богатство.
Так и будешь врать всю жизнь!
И наставлять мне рога! И снова врать!
Элиза...
Как у тебя язык повернулся?
Элиза!
Элиза!
Элиза, постой!
Элиза, открой, умоляю.
Открой!
Да открой же, Элиза!
Романо?
Что ты тут делаешь?
Не видишь? Ковер меряю.
— Ах, ты меряешь ковры?
— Шесть...
— И зачем же?
— А затем, что...
— Да ты весь в мыле!
— Я только что измерил вон те, внутри!
А! Понятненько...
Ковры же нужно менять каждый месяц!
— А! Ну да, ковры!
— Из-за тебя я сбился со счета!
— Пардон! Я нечаянно.
— А где Манлио?
— Манлио? Эй, Манлио, дуй сюда!
— Нет-нет...
Да, лучше его позвать.
— Нам нужно измерить ковры!
— Вы чем тут заняты?
Надо помочь Романо мерить
ковры! Их же меняют каждый месяц.
Срочно измеряем ковры!
Мы остановились на шести.
Не будем терять ни секунды!
6, 7, 8, 9, 10...
— А на концерт мы не пойдем?
— Не-не.
...13, 14, 15,
16, 17, 18, 19,
20, 21, 22, 23,
24, 25, 26, 27, 28, 29, 30...
На следующий день я укатил.
Но почему?
Даже не попытавшись объясниться?
А что тут объяснять?
Я ни в чем не чувствовал за собой вины.
Ну естественно!
Вы же поехали лечиться на воды.
В смысле, вы же были больны, так?
— Доброе утро.
— Доброе утро.
И вот он...
Пошел!
Тут у кого угодно лопнет терпение!
Сроду такого не видывал, уж поверьте!
Омолаживает на глазах!
Не хочу! Не буду!
Физкультура прежде всего!
Подъем!
Бывай, Романо!
Давайте, просыпайтесь!
Доброе утро!
Утро доброе, просыпаемся!
Всем доброго утра!
Доброе утро, уже 8 часов!
Всем доброго утра! Подъем!
Утречко!
Живее!
Уже 8 часов.
Уже 8 часов. Просыпаемся!
Доброе утро! Подъем!
8 утра. Пора вставать!
Всем доброго утра!
Просыпаемся! Уже 8 часов.
Всем добрейшего утра!
Подъем!
О, и снова здравствуйте!
Подъем! Доброе утро!
Уже 8 часов.
Войдите!
Доброе утро, синьор Романо.
Как почивали?
Да так, сносно.
Знаете, синьор Романо, ночка
выдалась просто кошмарная!
Постояльцы жаловались на жуткий шум!
— А генерал каждый вечер надирается в зюзю.
— Да неужто?
И что в итоге? Содом и Гоморра!
Шастают туда-сюда!
Просто стыд и срам.
Никто глаз не сомкнул.
Какой позор!
— Это приличный отель или бордель?
— Да что тут происходит?
Позовите кого-нибудь!
Я прошел три войны!
Был в Бессарабии! В Герцеговине!
Но такого бардака не видывал!
— Идемте, синьор Романо! Полюбуйтесь!
— Да что там стряслось?
Это неслыханная дерзость,
и я не намерен ее терпеть!
Я 30 лет как в рот ни капли не брал!
Какая скотина уже шестой раз подряд...
— Доброе утро.
— Доброе утро!
...оставляет эту дрянь у моих дверей?!
А я-то тут при чем?
А при том, что ты уже девятый раз
не отдаешь честь старшему по званию!
Так у меня ж рука больная!
Боже правый!
В мое время тебя бы к стенке приставили.
Какое безобразие!
Чего привязалась эта шавка?
Эй, она мне сапоги обслюнявила!
— Мерзкая тварь! Вы только гляньте на урода!
Еще и блохастая!
Извините. Сама отвязалась.
Но она не кусается.
Держите ее на привязи!
Святые угодники!
Какая чудовищная поездка!
Тина!
Ну и пекло сегодня, с ума сойти.
— Просто кошмар.
— И не говори!
— Слушай, а кормят тут прилично?
— Ну, грех жаловаться...
— Шеф-повар толковый?
— Э-э, видишь ли...
— А номера уютные?
— Вполне.
Думаю, мы тут отлично устроимся.
Что значит «устроимся»?
— Вы что, остаетесь?
— А то как же.
— А как же... Манлио?
— Какой Манлио?
— В смысле «какой Манлио»?
— Ах... Манлио!
— С чего это он вдруг тебя заинтересовал?
— Ну...
— Он сейчас торчит в Вест-Индии.
— Да что ты говоришь?
— Ты что, не рад меня видеть?
— Ну конечно рад, Тина! Брось!
С чего бы мне не радоваться?
Просто, к несчастью, я не в форме. Я...
Они все еще держат меня под наблюдением,
потому что у меня,
похоже, что-то с ногами.
Они меня совсем не держат.
— Да ну? Серьезно?
— Да, время от времени
мне кажется, что ноги живут своей жизнью.
Вроде все хорошо... а в следующую секунду я на полу!
Нет, Романо!
Я тебя напугала, да?
С чего бы мне пугаться?
Тина!
Прекрати!
Манлио там с лошадьми разбирается.
Скоро будет. Обрадовала?
При чем тут вообще Манлио?
Итак...
Колись, с кем ты сейчас спишь.
Я только ради этого и притащилась.
Ах да, у тебя же ноги отнимаются!
Совсем из головы вылетело.
Ну-ка дай поглядеть, хочу угадать.
Нет, не может быть... Только не эта фифа!
Нет-нет, это просто уму непостижимо!
Уж поверь,
я тут живу как монах-отшельник.
Веди себя прилично! А если серьезно,
вы куда-то направлялись?
Едем навестить предков Манлио.
Что за баба пускает зайчиков и
мешает тебе спокойно обедать?
Какая-то русская с собачкой.
Это все, что я знаю.
Она здесь не живет, приходит
только столоваться и на процедуры.
Ты видела Элизу? Как она там?
И как ее звать?
Без понятия!
Клянусь, знать о ней ничего не знаю!
Так скажи мне,
ты видела Элизу?
Я так и знала! В этот раз ты втюрился по уши.
Что?
Что ты несешь?
В этот раз все серьезно,
я нутром чую.
А! Явился не запылился! Манлио!
Помоги Романо, бедолаге!
У него так ноги отнялись, что шагу ступить не может!
Хватай его под руку с этой стороны,
а я возьму с другой. Давай!
— Иди сюда, помогу.
— Дай обопрусь.
Да, не бойся.
Вот так, отлично!
Да мы тебя на руках понесем!
Не переживай!
— Обопрись на меня, вот так!
— Ай!
Потихонечку.
Голубок! Голубок!
Пойду кликну экипаж!
Тут этих голубей пруд пруди.
Что?
Да уж, хватает.
— И зачем ты постоянно сочиняешь небылицы?
— Да я...
Тина, ты же меня знаешь!
— Ты бы без меня совсем пропал.
— Чего?
А того. Без меня бы пропал.
Мне приходится быть твоим ангелом-хранителем.
Манлио!
Мы не можем ждать Джованну!
Пропал бы без меня!
Он не кусается.
Не робейте, обопритесь на меня.
Говорю же, не робейте.
Я сама справлюсь, уверяю вас.
Да, но...
Не стоит так робеть.
Я справлюсь.
— Это был просто розыгрыш!
— Я вас уверяю.
Я знаю этот недуг.
У моей бабули было то же самое.
Возьмите мой зонтик.
Я слышала, о чем вы толковали с вашей знакомой.
Вам кажется, будто ноги
вас не держат, верно?
— Да, прямо в точку.
— Должно быть, у вас «синевит».
— «Синовит», кажется, так?
— Эх, если бы синовит.
У меня в коленях отложения солей.
Даже не отложения.
— Это осколки.
— И откуда же они взялись?
Наверное, после землетрясения.
Слыхали про Везувий?
Везувий, да, конечно.
Так это же было до Рождества Христова.
Само собой, но поскольку это
передается по наследству...
Мои предки как раз родом из Помпей.
И... Вы только представьте!
Меня осенило!
А знаете ли вы, что одного моего предка
исцелила именно русская дама?
— Да неужто?
— Да, но сдается мне, это сказки.
Ну же, рассказывайте.
— Нет, я все равно не верю в чудеса.
— Но раз уж начали!
Бред сивой кобылы! Только представьте:
исцелиться просто от того, что...
Ну пожалуйста!
— Что ж, попытка не пытка.
— Вот именно.
— Шепните мне на ушко какое-нибудь русское словечко.
— Какое?
— Любое.
— Прямо любое?
— Да-да.
— Ну хорошо.
Это значит «собачка».
Что...?
Я исцелен!
Свершилось чудо!
Чудо!
Все в порядке!
Ничего не случилось!
Синьорина! Постойте!
Да это просто шутка!
Вчера вечером я стучала к вам в
дверь, но вы не открыли!
Но это пустяки, ведь мы
больше никогда не увидимся!
Птичка упорхнула навсегда.
Нет! Какое горе!
Я покончу с собой!
Доброе утро.
Доброе утро.
Доброе утро.
Доброе утро.
Для шестого столика все готово?
— Ваша водичка, мадам.
— Да. Присаживайтесь.
...очень тщательно пережевывайте перед тем, как проглотить!
Ну, со всяким бывает.
Можете себе представить: в те времена
я врал просто виртуозно.
Но не корысти ради
и не по нужде.
Просто натура такая, понимаете?
Как-то раз я грохнулся на
улице и сломал руку.
Пошел к доктору, а он
спрашивает, где это меня так угораздило.
А я ему: «В погребе».
— Но зачем?
— Вот именно, зачем?
Сам не знаю, когда это
началось и сколько продолжалось.
Помню лишь тот миг,
когда во мне проснулась совесть.
— Вы когда-нибудь закладывали за воротник?
— Не совсем понимаю.
Я к тому, уходили ли вы
внезапно в загул, но так, по-серьезному,
на несколько дней кряду?
— По-серьезному?
— Да.
Моя супруга...
В смысле, тогда еще не супруга...
В общем, она решила наложить на себя руки,
и чуть было не довела дело до конца.
Но это уже совсем другая история.
Тогда я
беспробудно пил пять дней.
Я чуть не...
— Я чуть не...
— Чуть не отбросили копыта.
Значит, вам знакомо это чувство,
когда наступает шестой день.
О да, просыпаешься и понятия не имеешь, где
ты был и что творил.
— Вас не укачивает?
— Нет.
Просыпаешься...
и понимаешь лишь то, что ты на
самом дне черной дыры. Жуткое чувство.
Сидишь в этой зловонной яме
и пялишься в бездну.
Так вот, именно это со мной
и приключилось, но много позже.
Уж не знаю, все ли
русские женщины такие.
Мне не с кем сравнивать.
Внешне в ней не было
ничего эдакого, выдающегося,
но, как бы это выразиться...
От нее исходило ощущение чистоты,
искренности, и даже какой-то наивности.
Вы же улавливаете мою мысль?
Меня ужасно заводило то,
что она за чистую монету принимала любые мои байки.
В пять лет я остался круглой сиротой
и переехал к дедушке, такому же одинокому
бобылю.
Старик был сурового нрава.
С дедом жил ручной воробушек:
он с ним болтал, подзывал его...
К примеру, приходит время обеда: «Лети сюда!»
Ну и я тоже начал звать его, приговаривая:
«Спускайся, воробушек,
я накрошил тебе хлебушка».
И он слетал вниз
и клевал прямо с ладони.
И я был так счастлив, ведь я обрел...
Ее шляпка! Шляпка!
Поймайте кто-нибудь!
Да бог с ней.
У меня есть другая.
Позвольте, мадам.
— Ваша шляпка, мадам.
— Благодарю.
Не стоит благодарности.
Спасибо вам.
Спасибо.
Раскачай меня! Давай!
Сильнее!
Гляньте, как им весело!
Сразу вспоминается детство золотое.
Вы что творите, сорванцы?
Льет как из ведра!
А ну марш в дом! Живо!
А ведь он смастерил мне самокат, представляете?
Шевелитесь! Простудитесь же!
Дабы доказать, что здесь нет подвоха,
я попрошу одну из присутствующих дам
побыть моей ассистенткой.
Кто окажет мне такую любезность?
Быть может, та прелестная синьора в черной шляпке? М?
Прошу вас, сюда.
Вот!
Не бойтесь, мадам.
Мы с вами не знакомы, потому я вдвойне
признателен вам за содействие.
Что в платочке?
Думаете, там пусто?
А ну-ка, глаз у меня как алмаз.
Браво!
А что это вы прячете в сумочке?
Давайте-ка глянем.
Уверены, что ничего нет?
Присмотритесь-ка получше!
Да, для интрижки замужняя дама
всегда предпочтительнее свободной.
К тому же она была из какой-то
тьмутаракани в России,
что, сами понимаете,
в корне упрощало дело...
В худшем случае,
получил бы гневное письмецо.
Типичный сценарий, когда она
заявляется с чемоданом и вопит:
«А вот и я, навеки твоя!», мне явно не грозил.
Или что заявится ее рогатый
муженек с пушкой и — бах!
В общем, взвесив все «за» и «против»,
я решился на роман. Да.
Но в один прекрасный вечер...
Собачка!
Ты чего тут скучаешь, совсем одна?
Где твоя хозяйка?
Ах ты, хорошая моя.
Кто здесь?
Анна!
Анна, в чем дело?
Почему ты плачешь?
Что стряслось? Анна...
Вы не поверите, но я просто счастлива.
— Так счастлива.
— Кто же рыдает от счастья?
— Романо?
— Да?
Простите меня, Романо.
Вам все это, должно быть, кажется дикостью.
— Я просто не привыкла быть счастливой.
— Успокойся...
Просто сегодня...
весь день этот ком в горле.
Такое бывает по молодости.
— Романо...
— Ты мне так небезразлична, знаешь?
— Мне так стыдно.
— Ты такая красавица.
Поверите ли?
Мне стыдно смотреть вам в глаза.
Вы были так добры ко мне. Так безмерно добры.
И я так благодарна вам за все,
что вы для меня сделали, дорогой Романо.
— Ну полно...
— Я никогда не забуду вашей чуткости.
Хватит слез. Теперь я рядом.
Я хочу видеть твою улыбку.
Ты такая чудесная, когда улыбаешься.
Что же со мной творится?
Романо...
— Не бойся.
— Не надо.
Тише, успокойся.
Романо, я не... Романо...
Не бойся.
Это грех.
Теперь вы будете меня презирать.
Анна, ну что ты...
Как мерзко.
Я не мужа обманула, а саму себя.
И не только сейчас, а уже очень давно.
Мой муж, может, и человек честный,
и обеспеченный, но...
душа у него стариковская.
Он всю свою жизнь был дряхлым стариком.
Я пошла за него от безысходности.
Матушка умерла, а батюшка
мертвой хваткой вцепился в бутылку.
Его поперли из гимназии,
и найти новую работу
в нашем захолустье было нереально.
На руках двое младших братьев,
а в кармане ни гроша.
Единственным выходом было выйти за него.
Или просто выйти в окно!
Анна...
Мне только стукнуло 20, ему было под 50.
Днем он пропадал по своим делам,
а я бежала в отчий дом,
где стирала, стряпала обед, помогала
мальчишкам с уроками...
К обеду возвращалась домой,
а он мог набивать брюхо часами напролет.
Вечно скулил и на что-то жаловался.
А потом заваливался на диван и храпел.
Я тряслась перед ним, как
перед директором нашей школы.
Но каждый день молила за него Господа
и твердила себе:
«Бог послал его тебе.
Терпи, Анна, терпи».
«Подумай о братьях, которые
смогут доучиться».
«Подумай об отце, который бросит пить».
Теперь я отомстила сполна.
Что?
Прошу, отвернитесь, не смотрите на меня.
Ну?
Вы плакали?
Из-за чего?
Что?
Ах, Анна, совсем забыл рассказать
о вчерашней хохме.
Там такое творилось, умора!
Знаешь того офицерика, который все козырял ранением?
К нему завалился дружок,
тоже вояка, рожа вот такенная,
пьяный в стельку!
Ну так вот, наш герой заливает какой-то дамочке,
как вокруг него со всех
сторон свистели пули,
как вдруг тот плюхается рядом и во
всю глотку, при всем честном народе выдает:
«Если б ты не мешал пиво
с коньяком, не нажрался бы»,
«и те две шлюхи не
спустили бы тебя с лестницы»,
«и не торчал бы ты сейчас здесь
с рукой на перевязи!»
Представляешь, как он обтек?
В то утро она не спустилась к завтраку.
Я прождал битый час.
Потом вышел, купил огромный арбуз
и пошел ее искать.
<font color="#ffff00">? Узкий листик, шире лоза, ?
? ты всё сказал, и мне сказать пора. ?
Приветствую.
О, доброе утро.
Она съехала.
— Кто?
— Русская барышня.
Я пришел...
Было оплачено до 20-го,
но она умчала еще утром.
— Но доктор же...
— Вы кто такой?
Так как мне было по пути,
доктор попросил меня...
Ваше?
— Нашла у кровати сегодня поутру.
— Нет.
Что ж, раз не ваше... будет моим!
Еще бы.
Синьор Романо Патрони. Это вы?
Секундочку! Понял.
Она оставила письмо для доктора. Держите!
«Пишу по-русски не только потому,
что не доверяю своему итальянскому»,
«но и потому, что...»
Да, но... собачка!
Но...
По-русски ни бельмеса.
На всем курорте я не сыскал ни души,
кто мог бы перевести мне это послание.
Я разворачивал его раз по десять на дню, а то и чаще.
Упивался его ароматом.
С другой стороны, что могла
написать женщина, зная...
что мы больше никогда не свидимся?
Пару нежных слов, легкий упрек.
Мне казалось, я уже выучил русский.
Так или иначе, я вернулся в Рим, где...
жизнь снова потекла в своем
обманчиво тихом, размеренном русле.
Я обитал на втором этаже.
С Элизой мы пересекались лишь за обедом,
дежурные перепалки, неприкрытая
ненависть тещи...
Мой чертежный стол с каждым днем все больше покрывался пылью.
И я думал: «Через месяц воспоминания
об этом курортном романчике»
«развеются как дым, как и все предыдущие».
Однако, когда месяц миновал,
мой образ Анны был настолько ярким, настолько четким,
будто я расстался с ней всего минуту назад.
И тогда меня осенила гениальная мысль:
я вырезал из письма
первую строчку на итальянском со своим именем
и последнюю, где красовалась ее подпись.
И с этим огрызком бумаги
я поперся в свою старую альма-матер,
где, как я полагал, наверняка
сыщется кто-нибудь мне в помощь.
«Пишу по-русски не только потому,
что не доверяю своему итальянскому»,
«но и потому, что, когда вы
найдете, кому это перевести»,
«я буду уже далеко».
«Так далеко, что от одной
только мысли меня бросает в дрожь».
«И тогда что-либо менять
будет уже слишком поздно».
«Я не уехала, я сбежала».
«Я сбежала от
любви, сбежала от...»
«...того, чего я страстно ждала всю свою жизнь».
«Я сбежала, потому что поняла: я к такому не готова».
«Бедный мой, ненаглядный мой».
«Вот что я хотела сказать тебе с самой первой нашей встречи».
«Боже мой, Господи, да как же в тебя было не влюбиться?»
«Ты такой умный, такой добрый, такой одаренный...»
«и так чуток ко мне...»
«к пустой и ничтожной женщине,»
«которая влачит свои дни в грязи лжи и унижений,»
«которая не смеет ни принять эту любовь, ни удержать ее,»
«и все, что мне остается — только бежать,»
«бежать в слепом страхе, не разбирая дороги».
— Кому адресовано сие послание?
— Кому же оно адресовано?
— Нашел в бумагах одного приятеля, он сейчас в России.
— Да неужто?
И чем же он промышляет в России?
— Да ничем, преставился он. Замерз насмерть.
Прямо в Петербурге.
«Сейчас... почти семь. Чемоданы собраны, и...»
«я сижу на том самом стуле, где еще недавно сидел ты».
«Скоро я пройду мимо твоих окон по пути на вокзал».
«А когда ты проснешься, мой след уже простынет. Вот и сказочке конец».
«Что было, то прошло».
«Было бы стыдно теперь о чем-то жалеть и искать себе оправдания,»
«ведь я была по-настоящему счастлива».
«Радость была моей, а значит, и вина целиком на мне».
«Как жаль, что всё так быстро закончилось».
«Я сбегаю».
«Это испытание оказалось мне не по плечу, я не выдержала».
«Молю тебя о прощении».
— Ба, Романо!
— Романо!
— Приветствую...
— Пожалуйста!
— Да-да.
— Прошу пардону на секундочку...
— Это мой старый приятель.
— Не сочтите за труд, подождите.
— Да-да, конечно.
— Да.
«Я сбегаю, я не вынесла этого.
Прости меня, умоляю. Прощай».
«Я знаю, мы больше не свидимся,»
«но до последнего вздоха я тебя не забуду».
«До последнего вздоха не забуду...»
— Вот и всё.
— А ты ни капли не изменился.
Все тот же ловелас, ну просто вылитый!
Ну, как сам-то?
У меня-то всё в ажуре.
Дела идут в гору.
А у тебя как? Не жалуешься?
Чем вообще дышишь?
Да, чертовски рад тебя видеть!
Слушай, у меня вообще сказка.
Окончил универ, охомутал невесту.
Настрогал четверых спиногрызов, но я счастлив.
Старший идет в армию, дочка вот-вот выскочит замуж.
А ты как? Как супруга поживает?
— Это ты меня спрашиваешь, как я?
— Ну да.
— Тебе и впрямь интересно?
— Еще бы.
— А если я скажу, что всё паршиво — поможешь?
— Обижаешь, мы ж друзья.
Так вот, всё летит в тартарары!
Усек?
— Да только какое тебе до этого дело?!
— В каком смысле?
У тебя же своя семейка, жена,
детишки, матушка, дедуля...
— Думаешь, если я в беде, ты побежишь меня спасать?!
— Естественно!
Да ты в жизни никому не помогал,
так что не суй нос не в свое дело!
«Чем дышишь, как сам...»
— Да погодь, давай потолкуем.
— Ты совсем спятил!
— «Как там супруга, как делишки?»
— Да пусти ты!
Какое тебе дело?
Тебе-то что за печаль?!
Да кому из вас вообще есть дело до чужой жизни?!
— Остынь, Романо.
— И не подумаю! Вот, держи!
И с чего ты взял, что мне плевать?
Приятель, с которым мы не виделись тысячу лет.
Спросил, как жизнь, а он
отчитал меня по первое число,
словно мальчишку, еще и взбеленился!
Не пугайтесь, я не слетел с катушек.
Просто хотел...
Что вы несете?
Забирай свою шляпу!
Поймал!
Да швырни ты ее в реку!
Слышишь меня?!
Я в порядке.
Я в полном порядке, господа.
Рад, что вы так обо мне печетесь.
У меня всё просто замечательно! Прощайте!
Удаляюсь, откланиваюсь, исчезаю!
Прощайте.
Помнится, как-то ночью
я вдруг подорвался как ужаленный.
Подошел к зеркалу,
и тут до меня наконец дошло.
Тина была права: я пропал.
Если я больше не увижу Анну,
моей жизни придет конец.
Сон как рукой сняло,
и с первыми петухами я помчался
к своему другу Манлио со словами:
«Манлио, делай что хочешь,
но я должен попасть в Россию».
Поначалу он решил, что я тронулся умом.
Смерил меня диким взглядом,
но лишних вопросов задавать не стал.
— Вы поехали к ней?
— Именно.
Но... что же вы наплели семье?
О, отмазку состряпать было раз плюнуть.
Я же архитектор.
Манлио как раз собирался строить стекольный завод за бугром.
Якобы он поручил мне прощупать почву в России.
Спустя три недели,
с охапкой каталогов
какого-то там небьющегося стекла,
я уже обивал пороги в Петербурге, пытаясь разузнать,
как добраться до того захудалого городишки, где она жила.
Не знаю уж, как у вас с этим сейчас,
но в те годы в России
чужестранцу перебраться из
города в город было ой как непросто.
— Нынче попроще будет.
— А тогда это был сущий кошмар.
К моему боку намертво приклеили переводчика,
который таскался за мной в поисках этой треклятой бумажки.
Вернее,
в поисках того смертника, что осмелится
взять на себя ответственность и подмахнуть...
этот документ.
— Вот-вот.
Ее самую!
Доброе утро.
Присаживайтесь, сделайте одолжение.
Ваше Превосходительство, я здесь,
дабы продемонстрировать вам это стекло...
Я говорю об этом небьющемся стекле,
которому нипочем почти любой удар.
Можете колотить по нему — не разобьется.
Тут немцы с руками отрывают патент,
но я им ни в какую.
С вашего позволения, Ваше Превосходительство,
я сейчас всё наглядно покажу.
Смотрите в оба. Видите?
Вот, обычный молоток, так?
Глядите, сейчас я ка-а-ак шарахну.
Видали? Теперь вы попробуйте,
Ваше Превосходительство. Сами убедитесь.
Бейте от души, не стесняйтесь.
Не робейте.
И подпись вашу!
Видали, Ваше Превосходительство?
Просто фантастика, верно?
Прошу, смелее.
Лупите что есть мочи.
Желаете приложиться?
Бейте! Сильнее!
Вот ваша подорожная, Ваше Превосходительство.
Только черкануть — и готово.
Один маленький росчерк пера.
Его Превосходительство не может подписать.
У него чернил нет.
Нет чернил?
— Чернил нету.
— На всё присутствие ни капли...
Не водится тут чернил.
Дозволите?
Благодарствую.
До чего же душевный человек этот Пётр Васильич.
Какая глыба! Умище!
Настоящий государственный муж.
И как лихо разруливает любые вопросы!
С каким, так сказать, дальним прицелом!
Тпру!
Не поминай лихом, друг ситный!
Бывай!
Добрейшего утречка. Простите, но...
Хлеб-соль. У нас так заведено.
Чего?
Браво!
Молодцы!
Милости просим, синьор Романо,
гость наш заморский,
из девичьих рук непорочных
хлеб-соль вам подносим
и от чистого сердца
эти цветочки вручаем!
Это вам, сударь.
Благодарствую.
Ура прогрессу.
От лица местного дворянства,
позвольте пожаловать вам,
как первому иностранцу,
удостоившему нас своим визитом,
звание почетного гражданина Сысоева!
Премного благодарен.
Эй! Постойте! Погодите!
Погодите, постойте.
Очнулись!
А я вас заждался.
— Меня?
— Не смел тревожить ваш сон.
Я Константин.
Можно просто Костя!
Какое счастье, что можно поговорить!
— Сейчас меня отсюда попрут.
— Кто?
Высказаться очень хочется.
Послушайте,
я здешний ветеринар.
Два года грыз гранит науки в Италии,
но это к делу не относится.
Сейчас меня вышвырнут,
но Христом Богом молю: не стройте тут свой завод.
Да я...
Я всё понимаю: прогресс, престиж,
рост населения...
Я двумя руками «за».
Но есть же Крестовский, там глина, торф!
Поймите же.
Для паровых машин нужны дрова, так ведь?
И что нам прикажете делать?
Пустить на растопку весь наш...
...весь наш сосновый бор?
А река...
Что станется с нашей речушкой?
Бога ради, простите нас.
Это наша национальная беда.
Наши идеи, прожекты...
Его превосходительство изволит сказать...
По-русски ни бум-бум. Слегка парле франсе.
Дозвольте развлечь вас
историей моей жизни.
Мерси.
Ах, дядюшка!
А это я. В младые годы.
Жизнь началась... жизнь пролетела...
А, театр!
Это я.
Константин.
И снова я.
Что за черт?
Эт-т пустяки.
Тут просто надо чуточку...
А! Это мы у супруги в будуаре.
Женушка моя.
Да, в спаленке, с женушкой...
Крутится-вертится шар голубой...
Ути-пути!
А кто это у нас тут такой хорошенький?
Иди сюда.
Ага, я так и знал, что вы шпрехаете по-нашему!
Желаю представить вам свою благоверную.
Сейчас нарисуется.
Пожалуйте за мной.
Анна?
Анна...
Анна!
Анна...
Анна!
Анна!
Анна! Погоди же!
Анна! Стой, выслушай меня!
Дай мне сказать!
Анна. Анна.
Не надо бояться. Выслушай же!
Анна!
Анна!
Погоди! Стой!
Анна, погоди! Остановись! Анна!
Ты хоть понимаешь, какую даль я отмахал?
— Зачем ты приехал? Зачем?
— То есть как зачем?
Изволь выслушать.
Сама же накатала мне любовное письмо!
— И теперь я хочу знать.
— Зачем ты приехал? На кой?
Зачем явился?
Жить без тебя не могу.
И я без тебя не могу.
Вот теперь всё проще пареной репы.
Ты любишь меня, я люблю тебя,
и мы заживем душа в душу, Анна.
Я всё брошу, к черту ложь и притворство.
Ты выложишь всё муженьку,
а я объяснюсь с женой.
Она всё поймет.
Я смотаюсь домой, улажу все
дела и вернусь за тобой. Анна!
Ты ведь этого хочешь, правда?
Но ты дождешься меня?
Скажи, что дождешься! Поклянись!
Да.
Вы, видать, меня не приметили.
— Константин!
— Он самый.
Я тут вернулся, чтобы повиниться
за утренний фортель.
— Да полно вам...
— Нагородил вам с три короба чепухи.
— Отнюдь!
И, поди, только настроение испортил.
— Ничуть...
— Не держите меня за сумасшедшего.
Я ж не против вашего завода, ей-богу.
В Крестовском.
Там самое милое дело.
А вот тут... тут гиблое дело.
Тут нельзя.
Костантино,
это всё была лишь отмазка.
Я приехал в эту глушь ради одной женщины.
И как, сыскали?
О да! Сыскал!
Сыскал. И я так...
Да?
Мне пора бежать. Горят трубы!
Пардон, мне пора отчаливать.
Уж не обессудьте...
У меня там дочурка дрыхнет.
Воспитываю один, оставить порой не с кем,
вот и таскаю за собой.
Заждались мы вас,
вот она и сморилась. Пардон.
Всё вы правильно сделали.
Святое дело, я только рад.
Знаете, у меня ведь тоже дочка была.
В смысле, она и сейчас есть, только вымахала уже.
— И как звать-величать?
— Оля.
Славное имечко.
Так, надо раскидать манатки по чемоданам.
Мне в путь пора.
И как же вы на ночь глядя в дорогу мылитесь?
Первый поезд только поутру будет.
Как-нибудь выкручусь.
Мне надо пулей в Рим,
предстоит рубить гордиев узел.
И я обернусь глазом моргнуть не успеете.
Поезд-то есть, да только за сорок
верст отседова. Как вы до него доберетесь?
Вы просто Романо не знаете.
Романо! Тормози, Романо!
Вы ж пешкарусом собирались переть!
Сорок верст как-никак!
Слава те господи, вот этот добрый
человек согласился нас подбросить.
Мое почтение. Романо Патрони.
Мое почтение. Романо Патрони.
Меня тут все за чокнутого держат.
Усекли уже?
— Да полно вам!
— Держат-держат, и не спорьте!
Поймите же,
я не против заводов,
просто им тут не место.
Если извести весь лес
на растопку котлов,
а река пересохнет, нам всем
придет крышка. Это верная смерть.
Пусть считают меня психом,
я не в обиде.
Они хорошие люди,
золотые люди, добра хотят.
Только они как малые дети — тащат в рот всё,
что плохо лежит, и готовы
сожрать всё вокруг без остатка.
Всяк норовит урвать свой кусок пирога,
чтобы пожирнее да прямо сейчас.
Уж простите.
А как этот пирог нам боком выйдет — никто не знает
и знать не желает.
— И то верно!
А я ведь плавать не умею, чтоб вы знали.
— Да тут по колено.
— Слава те господи.
Бывало и поглубже когда-то.
Покуда плотину не воткнули.
И рыбы в ней кишело тьма-тьмущая.
Вот как?
Раньше-то рыбы тут было завались!
Да, всё сходит на нет: и рыба, и птица...
и помидоры, всё подчистую.
Отчий дом... это же не просто хоромы за забором.
Твой дом — он повсюду.
И в этой речке, и в этом лесу, и в ручье.
Он везде.
И везде должно быть благолепно,
как в старые добрые времена.
Красота — вот истинная сила бытия.
Давай сюда, сюда!
Тпру! Тормози.
Вот так. Годится!
Отлично, ай да молодцы!
В детстве я терпеть не мог ложиться спать.
Мне казалось, стоит только сомкнуть глаза,
как начнется самое интересное.
Матушка заводила колыбельную,
а я затыкал уши пальцами,
чтобы ее не слышать
и не дай бог не задремать.
Так и засыпал с заткнутыми ушами.
<font color="#ffff00">? Баю-баюшки-баю, ?
? спи, сыночек, на краю. ?
<font color="#ffff00">? Засыпай, мой ангелочек, ?
? мама песенку споет. ?
<font color="#ffff00">? Засыпай... засыпай... ?
<font color="#ffff00">? Баю-баюшки-баю, ?
? спи, сыночек, на краю. ?
<font color="#ffff00">? Засыпай... засыпай... ?
<font color="#ffff00">? Баю-баюшки-баю, ?
? с этим мальчиком в раю. ?
<font color="#ffff00">? Баю-баюшки-баю, ?
? спи, сыночек, на краю. ?
<font color="#ffff00">? Засыпай... засыпай... ?
Мы плавно катили по этой раскисшей земле
под мерное бряканье ведра,
что болталось под телегой.
Во сне я видел матушку и слышал ее голос.
И впервые за долгие-долгие годы
совесть меня не грызла.
Эй, ромалэ! Это я!
Признали? Романо! Романо!
Ромалэ!
Я отчаливаю, но скоро вернусь!
Я скоро буду!
Ждите меня! Ромалэ!
Скоро вернусь!
Ждите меня!
Ну и? Что было дальше?
А дальше...
Поездом, в экипаже,
верхом, а потом опять...
— Угощайтесь.
...в седле. Я гнал как ошпаренный,
хотел обернуться побыстрее.
Впереди маячила новая жизнь, чистая как слеза,
без... вранья и двуличия.
И словно бы прошлого и
в помине не было, смекаете?
По крайней мере, мне так мнилось.
— Доброе утро.
— Утро доброе.
Осторожнее, шкаф не поцарапайте.
Эти стулья сюда.
Отставьте их от остальных.
— Фернандо!
— С возвращением, синьор Романо.
— Да что тут творится?
— Синьор Романо...
— Где супруга?
— У себя наверху.
Мадам Тина при ней.
Да что за погром, черт возьми?
— Трех стульев не хватает.
— Да, они в коридоре.
— Сейчас притараню.
— Уверен, что им не приделали ноги?
Романо! Наконец-то ты соизволил явиться!
Счастье-то какое!
— Как жаль, что Элизы тут нет.
— Элиза? Что с ней?
Да ничего. Она с
адвокатом, всё чин чинарем.
Но они же выносят мебель.
Мы что, съезжаем?
— Матерь божья! Ты что, не в курсе?
— В курсе чего?
Ваш управляющий банком сделал ноги.
Настоящая катастрофа, полный крах.
— Все клиенты...
— Пардон...
Будьте любезны, обождите минутку.
Я мигом.
Все клиенты как с цепи сорвались
и кинулись закрывать счета.
Короче, заварилась такая каша,
что не расхлебать.
— Уж простите великодушно...
— Да не встревай ты!
— Ты кто такой? Чего тут забыл?
— Романо, остынь. Секундочку.
Вы уж войдите в положение.
Он только с дороги.
Ни сном ни духом, он же
хозяин дома и...
— Уже не хозяин.
— Ах да...
Романо!
— Это судебный пристав.
— Пристав?
Да, но ты не кипишуй, предоставь всё мне.
Я его спроважу.
Слушай, Элиза решила
пустить всё с молотка,
и мебель, и само здание.
Она просто умница.
— Ни разу не раскисла.
— Трех стульев недосчитались.
Слушай, Романо,
Манлио и Тина там, в соседней комнате.
Они тут, чтобы Элизе подсобить.
Иди к ним, сделай милость.
— Я говорю, трех стульев нет.
— Сейчас я вами займусь.
— Я русским языком говорю: три стула пропали.
— Ладно-ладно, имейте терпение.
Никуда ваши чертовы стулья не денутся.
Имейте же терпение!
Где этот супостат?!
Где этот финансовый воротила?
— Где он прячется?
— Ох, Романо, какая муха тебя укусила?
— Где он?
— Кого ты ищешь?
Адвокатишку этого, Доменико.
Спасителя нашего очага и семейства.
Вместо того чтобы шашни с Элизой крутить,
лучше бы занимался нашими... то бишь ее делами,
чтоб мы до такой ручки не докатились!
— Папочка родной!
— Дочурка милая! Брось эти телячьи нежности!
— Эй, в чем дело?
С порога заявился и сразу
орешь как потерпевший?
Мы уже три дня горбатимся, дом вычищаем!
Ты хоть соображаешь, каково нам?
— Остынь. Иди в соседнюю комнату.
— Ты о маме-то подумал, папа?
Как ты смеешь в таком тоне с отцом разговаривать!
— А вот смею!
— Это мать тебя так надоумила?
Пусть проявит хоть каплю уважения к отцу!
— Вечно одна и та же шарманка!
— В голове не укладывается.
Вот именно, в точку.
Уму непостижимо.
О, ради всего святого!
Слушай сюда, Романо, ты сам знаешь, как всё обернулось.
В отличие от прочих, я в курсе, зачем ты в Россию мотался.
Так что сбавь обороты и давай без комедий.
Боже мой! Элиза хворает, но держится
молодцом, руки не опустила.
Но, к несчастью, чтобы расплатиться по долгам,
приходится спускать и дом, и всю обстановку.
Мы с Манлио корпим над описью,
а она водит по дому
покупателей, но это просто мрак.
И как она могла слепо довериться этому крючкотвору?
Ей бы следовало...
Чего ты на меня так пялишься?
Ты настоящий друг.
Что такое?
Буду по тебе скучать.
— Знаешь, что значит «собачка»?
— Понятия не имею, и что же?
— Простите, я...
— После договорим.
Думаю, сегодня я преподнесу тебе грандиозный сюрприз.
— С возвращением, Романо.
— О, Манлио!
— Надо покалякать.
— Да.
— Обожди, я с ним разговариваю.
— Нет!
Мне нужно с ним поговорить прямо сейчас.
Именно сейчас, Тина.
Тина.
— Выкладывай, Манлио.
— Послушай, Романо...
Я помог тебе сбежать в Россию
и не могу себе этого простить.
Ты ж знаешь, врать я не мастак.
Да и не по нутру мне это дело.
Не проси меня больше о таких
одолжениях, умоляю.
Остынь, Манлио.
Ты даже не представляешь, ты меня спас.
Не дрейфь,
врать больше не придется.
— Но...
— Сегодня ты узнаешь всю правду.
И Элиза тоже,
и она найдет свой путь,
как и я нашел свой.
Вот увидишь.
Ценнейший бильярдный стол.
Французский, подлинник.
Готова уступить его вам,
если имеете интерес.
Недурно. Нино?
Эту комнату мы используем как музыкальную,
и здесь отличный рояль,
который я тоже думаю оставить.
— Я первая его заприметила!
— Вранье!
Детям бы очень пригодился.
Дети, цыц, ведите себя прилично!
Элиза!
Романо!
Эти господа осматривают дом.
Прицениваются.
Мое почтение.
— Дозволите взглянуть?
— Сделайте одолжение.
— Здрасте.
— И вам не хворать.
Нино, ты идешь?
Спальни, должно быть, там.
— Добрый день.
— Здравствуйте.
Ида! Ида!
Вот то, чего ты хотел 30 лет назад:
ни кола, ни двора, ни гроша в кармане.
Только ты и я.
— Как ты?
— Держусь.
— Как съездил-то?
— Что, прости?
— Поездка была интересной?
— О да, весьма и весьма.
— И холодина жуткая, небось?
— Нет, нисколечко.
Пардон.
— И за каким лядом тебя понесло в Россию?
— Что, прости?
Наткнулась, пока разбирала твои манатки.
— Ты читала?
— Смеешься? Оно же по-русски.
И пахнет духами.
Да я и сам не приложу ума, не помню...
Наверное, это те самые
«технические» характеристики стекла.
— Романо?
— Ау?
Зачем ты сберег это письмо?
Элиза, да не сберегал я его!
Просто завалялось.
Раньше ты всю макулатуру сразу в топку...
Что за допросы с пристрастием?
Если б я знал ответ...
Дети! Да что за содом?
Откуда столько шума?
Что стряслось?
А щеночков на первом этаже мы тоже купим?
— Давай спросим папу.
— Не, лучше маму.
Верняк спросить папу.
— Дети?
— А вот и мамочка.
— Да, мамочка!
— Передайте ей, что я пулей.
Пойдемте-ка навестим этих щеночков.
Только чур ничего им не скармливать,
а то животы скрутит.
Я сейчас. Ведите себя примерно и...
Романо...
Хоть раз в жизни скажи мне правду.
И что конкретно ты желаешь услышать?
— Правду.
— Какую еще правду?
Всю, без утайки.
Изволь.
Только потом локти кусать не будешь?
Точно хочешь знать всё?
Идет, но поклянись, что больше никогда
ни о чем не станешь меня допрашивать!
Договорились?
— Да.
— Клянись!
А если я поклянусь,
ты мне правда не соврешь?
— Не совру.
— Клянусь.
Ну, и что ты хочешь узнать?
Ты спутался с какой-то бабой в России?
Нет. Сроду такого не бывало.
Прости, дорогой, но я так вымоталась!
Хлебнула горюшка,
так извелась без тебя.
Чертовски по тебе скучала, милый.
— А это что?
— Пластинка русская.
О, любопытно!
И что потом? Как всё обернулось?
А потом...
Ясное дело,
ни в какую Россию я больше не сунулся.
Вернулся к своему привычному корыту.
Мало-помалу дела супруги пошли в гору.
Ей даже перепало наследство
от какого-то дядюшки из Америки,
о котором она слыхом не слыхивала.
Она вернула себе дом,
обстановку, капиталы, ну а я...
Я теперь здесь.
А что же она?
Кто?
Ну, та, другая. Русская.
Она же любила вас и ждала.
Может, и по сей день ждет.
Да восемь лет уж минуло!
Ее собачка давно уж померла, небось.
Да и вообще,
что между нами, по сути, было?
Если что и было, то так, пыль.
Никто об этом никогда не узнает.
Да боже мой, кто вообще помнит
тех, кто остался в прошлом?
Только так и надо мыслить,
чтобы жить тихо и мирно.
Вы вольны думать о себе
что вашей душе угодно, ваше право,
да только не стоит грести всех под одну гребенку.
Голубчик мой, разуйте глаза!
Разуйте глаза, оглянитесь!
На дворе двадцатый век!
Кому есть дело до других?
Кто будет кого-то там ждать?
В наши-то дни, я имею в виду?
Я буду! Я!
Я человек мелкий, ничтожный,
ноль без палочки.
Но я о другом хочу сказать.
Я свою супругу знаю с младых ногтей.
Точнее, она была дитятей.
Я-то гожусь ей в отцы.
Она уехала с родителями и выскочила замуж.
Брак дал трещину.
Старая песня, сами понимаете.
Семь лет назад она приехала в Москву.
Ютилась у тетки,
и дела ее были швах:
нелады в семье, нищета беспросветная...
Я к ней в душу не лез, да и
она особо не откровенничала.
Словом, я втюрился в нее по уши.
Потерял голову напрочь.
Торчал под ее окнами денно
и нощно, как прыщавый гимназист!
Таскал веники, изводил ревностью...
Как вспомню, что вытворял — со стыда сгораю!
Но вся соль в том,
что она-то меня не любила.
Никогда не любила!
И даже когда она решила наложить на себя руки,
когда я вытащил ее с того света,
она валялась в беспамятстве пять суток,
я выходил ее, но даже тогда она заявила...
Ревела белугой, целовала мне руки,
но замуж за меня идти — ни в какую.
Тут-то я и запил по-черному,
но это уже другой коленкор.
За семь лет восемь раз звал ее под венец,
и все восемь раз получал от ворот поворот.
На девятый раз, когда я в
любовном угаре
рухнул ей в ноги,
она опустилась рядом со мной
и, поцеловав меня в лоб, сказала:
«Я тебя не люблю, но
век буду тебе верна».
И ответила согласием.
А я с превеликой радостью проглотил
это унизительное условие.
С превеликой, смекаете?
Потому что я трус и
ничтожество, как уже докладывал.
Любить меня не за что,
но ничто не проходит бесследно.
Ни один денек, ни единый жест.
Всё это тащится за нами до самой могилы.
А поди, и на тот свет с нами катит.
Корыто это сгниет, море-океан пересохнет,
а всё добро и всё то дерьмо, что мы натворили,
где-нибудь да осядет.
Я проживал каждый свой день как черновик.
Как генеральную репетицию,
втирая себе и окружающим:
«Это так, временно, проба пера».
«Настоящая-то жизнь — она еще впереди».
А впереди оказался пшик.
Словно дурацкая шутка,
потеха какая-то, фикция.
Я...
У меня было всё, а по сути — шиш с маслом.
Ни настоящего дома, ни настоящей семьи.
И даже дочь, что так на...
на меня похожа.
Ни черта не помню.
Помри я прям сейчас, и спроси меня Создатель:
«Романо, что ж ты запомнил из своей жизни?»...
Колыбельную, что матушка в детстве пела.
Лицо Элизы в нашу брачную ночь.
И туман в России.
Романо!
Белены объелся?
Через четверть часа обед подавать,
а у тебя столы не накрыты!
Мигом всё сбацаю, шеф.
Дружка старого встретил, мы с
ним в Африке воевали вместе.
Если тебя опять вышвырнут,
я и пальцем не пошевелю.
Пять минут, и всё будет в ажуре.
Ступайте, вернетесь через четверть часа.
Я вас буду ждать.
Сходите за супругой,
а я вам такой обед сготовлю,
в аккурат для молодоженов. Ступайте!
Топайте. Вот ваша шляпа и трость.
Понимаю. Всё понимаю.
Романо, мы скоро будем.
Радость моя...
— А вот и мы.
— Да, секундочку, я сейчас.
Вот ваши напитки.
Скоро вернусь!
Ромалэ! Друзья мои!
Я скоро буду!
Я скоро буду!
Ромалэ! Друзья мои!...