Кордильеры грёз (2019 год). Цитаты и фразы из фильма

Документальный фильм «Кордильеры грёз» (исп. La cordillera de los sueños, фр. La Cordillère des songes) — это глубокая, лирическая и политическая работа чилийского режиссера Патрисио Гусмана, вышедшая в 2019 году

Все фразы и цитаты

Каждый раз, пересекая Кордильеры,
я как будто попадаю в край своего детства,
к своим истокам.
Пересечение хребта подобно возвращению в место из далекого прошлого,
все кажется нереальным.
Я чувствую себя немного пришельцем.
Мой родной город, Сантьяго, встречает меня с безразличием.
Каждый раз возвращаясь, я чувствую ту же самую отдаленность.
Я не узнаю город, который вижу.
В глубине души я не знаю, где нахожусь.
Появляется ощущение, что прошло больше времени, чем на самом деле.
Я помню страну, где чувствовал себя как дома, в кругу семьи и друзей.
Теперь все запахи изменились.
Воздух совсем не тот, которым я дышал раньше,
словно все исчезло сквозь трещины этой земли.
В Сантьяго многие видят Кордильеры только в метро.
Эти фрески написаны моим другом, Гильермо Муньосом.
Он живет в Испании, я живу во Франции,
ни он, ни я больше не живем на родине.
Мы грезим о Чили на расстоянии.
Горы, благодаря своей мощи и характеру, являются метафорой этой грезы.
В юности Анды меня не волновали.
Мое поколение было слишком занято созданием нового общества.
В горах не было ничего революционного.
С годами мой взгляд все чаще обращался к ним.
Они меня интригуют.
Возможно, они станут тем ключом,
который поможет мне понять современную Чили.
Кордильеры — тайна без объяснения, она просто есть.
(Франсиско Газитуа, скульптор)
Мы живем в состоянии...
галлюцинаторном, я бы сказал.
И это материя галлюцинации, которая возвышается, возвышается,
и когда мы ощущаем покой, его всегда сопровождает что-то еще, что нас окружает,
как спинка стула, которая не дает упасть.
Когда я говорю о красоте Кордильер,
я имею в виду всеобъемлющую, трагическую красоту.
Иными словами, мощь.
Но также и нежность.
Нет ничего милее, чем долина болот Ла-Вега.
Ничего, даже близко похожего — как там много птиц,
как растут и движутся травы,
как, например, ярета , которое растет тысечелетиями,
формируя эти маленькие зеленые холмики.
И ветер.
Сегодня дует Рако .
Когда он спускается к семи вечера, в воздухе совсем другой запах.
Запах камней с подножья Кордильер, туфовых пород.
Если кто-то хочет узнать Анды и полюбить их,
он должен узнать их истоки, происхождение этого ветра,
который рассекает их и общается с нами
своей музыкой, но также и запахом,
ароматом камней и растительности.
Вот реальность, передо мной, я повернулся к ней,
и больше мне ничего не нужно.
В Андах вы понимаете, что оказались внутри ковчега, ларца,
где хранятся важнейшие поэтические законы.
Мы смогли показать, что Анды уже содержат в себе все.
Внутри есть склоны, ледники и чистая вода, которая поступает оттуда.
Все что происходит — происходит внутри них.
После многих лет жизни в Андах возникает ощущение,
что ты внутри огромного каменного сосуда, в стенках которого что-то есть.
Ты перемещаешься по нему, используя карту путей
от этого лабиринта,
и находишь следы наших предков, кечуа , следы нашей культуры.
Им 20 000 лет, не 500.
Следы, оставшиеся за 20 000 лет.
Нужно чуть повыше.
Чудесное сочетание железа и камня.
Я использую камень отсюда, из карьера,
и железо, выкованное здесь.
Вот корабль.
Эти ремесла тесно связаны с горными районами.
Это напоминание, что наполовину мы все родом из Вальпараисо.
Корабль.
А это роза ветров,
устройство для навигации по звездам.
Вторая половина нас — она родом с моря.
Как скульптор, я бы сказал, что Кордильеры указали мне мое место.
Мы — художники, а художники — хранители красоты своей страны.
Художник должен оберегать красоту своей страны.
Страна, которая отказалась от 80% своей территории, нежизнеспособна.
Она неустойчива.
Анды занимают 80% территории Чили.
Их просто забросили.
Страна должна заботиться о своих горах.
Она должна заботиться о своих же 80%
(Висенте Гайардо, скульптор)
Для меня этои горы окутаны тайной,
которая сама себя не откроет.
В этом я вижу аналогию со своей профессией.
Потому что, когда я беру камень с холмов или гор,
я должен раскрыть его, чтобы узнать, что у него внутри.
Кордильеры напоминают мне о постоянной детской потребности;
когда мы гуляли с отцом,
мне всегда хотелось узнать, что скрывают эти горные цепи.
Они всегда были для меня загадкой,
потому что, предолевая вершину, ты обнаруживаешь за ней следующую.
В горах это всегда присутствует.
Потребность узнать, что находится за пределами обыденного.
Кордильеры — громадная горизонтальная изгородь, длиной больше, чем высотой.
Достигая 8000 метров в высоту, здесь, в Чили, она поднимается на 6000 метров.
Этот ориентир всегда в поле зрения.
Но помимо пространственного ориентира, это еще ориентир культурный.
Я не могу это объяснить, ведь я этим дышу.
Я принадлежу ландшафту, обладающему определенными характеристиками.
Это не как в долине.
Я живу среди возвышенностей, между горами и морем.
Их пересечение образует своего рода остров.
Они защищают меня, но в то же время изолируют.
У меня всегда было впечатление, что в Чили время течет медленнее.
Возможно, из-за этих каменных стен.
Блуждая в горах, я чувствую, как прошлое становится ближе.
Я вспоминаю то, что казалось утраченным.
Мне кажется, что Сантьяго отвернулся от Кордильер, он не смотрит на них.
Не ищет, не понимает.
Когда я смотрю на эти горы, я вижу в них результат процессов, насчитывающих миллионы лет.
(Альваро Амиго, вулканолог)
По мере того, как вы продвигаетесь вглубь,
вы замечаете горы, которых не видно со стороны Центральной долины.
Кроме того, вы перемещаетесь во времени.
Чем дальше вы продвигаетесь, тем более погружаетесь в древность.
Вдоль хребта, один за другим, обнаруживаются все более древние, далекие от нас миры.
Я рос, восхищаясь Кордильерами, в частности, одним вулканом.
У меня много вопросов,
много вопросов к этому вулкану.
Почему часть его отстуствует?
Почему над ним наблюдают молнии?
Говорили о сильном извержении, которое произошло, когда мои бабушка и дедушка еще были детьми.
Поэтому в наблюдении за этим вулканом всегда было нечто таинственное.
(Хавьера Парра, певица)
- В детстве брат сказал мне...
Он сказал, что цепь Кордильер похожа на нашу маму.
Даже если мы не могли ее видеть, мы все равно знали, что она там.
Я чувствую, что они оберегают,
но иногда думаю о них как о том, что разделяет людей, изолирует от всего остального мира.
С географической точки зрения, Кордильеры можно рассматривать как стену, отделяющую нас от мира.
Или как стену, которая от него защищает.
(Хорхе Барадит, писатель)
Двусмысленное положение.
Мне нравится думать, что Кордильеры — это море, превращающее нас в остров.
Мне нравится идея острова,
острова создают очень замкнутые, крепкие и самобытные культуры.
Одно из величайших открытий, которое вы совершаете в горах,
двигаясь пешком, на лошади или на машине,
заключается в том, что это целая страна, живущая бок о бок с нашей.
Кое-где она сопоставима с Чили по ширине.
Кордильеры имеют два измерения: ширину и длину.
Эти горы как на спичечном коробке.
Кажется, если поднимешься на вершину, за ней покажется Аргентина.
Как декорация, бутафорские горы.
В детстве я впервые увидел Кордильеры на спичечном коробке.
С тех пор время как будто не двигалось.
Коробки все те же, что и тогда.
Они зовут меня к себе в гости.
Моя память остается в этих стенах.
Здесь я родился и учился ходить.
Здесь я играл и учился быть самим собой.
Позже, когда дом перестал быть моим, кто-то закрасил то, что от него осталось.
По счастливой случайности, на его месте не построили небоскреб,
так что я могу запечатлеть руины своего детства на камеру.
Потом я жил в другом доме, со своей семьей.
Сюда я вернулся уже взрослым режиссером.
В 70-е, когда мне было тридцать, я работал здесь над документальным фильмом «Битва за Чили».
У нас была компания из пяти человек.
Мы снимали все подряд.
Сперва это был энтузиазм, на волне которого мы, и весь наш народ, добились огромных успехов.
Затем – беспокойство, предчувствие скорого переворота.
Каждое утро мы покидали дом.
Последний раз я был здесь в день переворота, с последней катушкой в ??руке.
Я никогда не думал, что «Битва за Чили» доживет до сегодня.
Она словно зеркало, отразившее прошлое, которое меня преследует.
Переворот был землетрясением, навсегда изменившим нашу жизнь.
Нас накрыло невероятным по силе взрывом.
И мы замолчали, замкнулись в себе.
Миллионы испытывали глубокий страх, непохожий ни на что из того, что мы знали прежде.
Годами мы скрывали происходящее от детей.
Я помню беззащитность, которую чувствует ребенок, увидев взрослых в растерянности.
Оно все еще со мной, это чувство, которое испытываешь,
видя родителей напуганными, растерянными, дезориентированными,
потрясенными степнью насилия, доведенного до предела.
Я помню из детства совершенно дикие вещи, например, обыски ночью.
Нас будили солдаты в касках, они заходили в комнаты,
поднимали матрасы и осматривали кукольный домик, ища в нем оружие, как они заявляли.
Как будто у музыканта дома могло быть оружие!
Еще помню, как стояла у своей школы, вцепившись в решетку вместе с другими детьми, смотря на проезжающие мимо танки.
Помню, в то время взрослые совсем потеряли самообладание,
мы слышали от них обо всем, что творилось: "Виктор Хара умер", потом еще что-то, в таком духе.
Люди плакали целыми днями.
В школе, когда я был еще маленьким, я помню, как парты затряслись,
и после этого раздался кошмарный шум.
Это были бомбардировщики, летевшие очень низко.
Мы, дети, очень боялись.
Мы расплакались, почувствовав эту ужасную, оглушающую мощь чего-то, что пролетает так близко к земле.
Так у детей появляются вопросы к взрослым:
"Почему это происходит?"
Меня держали под домашним арестом вместе с семьей.
Четыре, четыре тяжелых года ареста.
Те из нас, кого поместили под домашний арсет, были заложниками хунты.
Другими словами, случись что-нибудь с кем-то из военных или правительства,
мы знали, что ночью они придут, поставят нас к стенке или отправят в участок.
У нас даже не было замка на двери.
Они выламывали двери, будили выстрелом или приставив ствол к шее.
В первые дни после переворота я сильно паниковал.
Помню, как заперся в доме и долго играл со своими дочками, чтобы они не поняли, что происходит.
Я не решался выйти на улицу.
Беспорядочно копался в своих бумагах.
Но не мог просто сжечь все газеты, журналы и документы, которые накопил для фильма.
Я не знал, что мне делать.
Прошло три или четыре дня, прежде чем полиция приехала меня арестовать.
Давным-давно, когда мне было 20, здесь проходил чемпионат мира по футболу.
Я пришел на матч Италия — Чили, в котором победила Италия.
Но спустя пару дней произошло чудо.
Чили удалось занять третье место в мире.
Мы были третьими в мире.
Помню, мы праздновали еще несколько месяцев.
Потом я вернулся на стадион уже в качестве политзаключенного.
Нас было несколько тысяч.
Меня держали 15 дней, военные не знали, где находятся мои кинопленки.
Я хорошо запомнил этот вид на табло.
После переворота я не жил в Чили, но всю свою карьеру посвятил родине.
Я покинул стадион, а затем и страну, спасая свои кинопленки.
В это время другие продолжали снимать.
Один из них — Пабло Салас.
Пабло могли задержать, подвергнуть пыткам и даже убить.
Чудо, что ничего из этого не произошло.
Без него у нас бы не было столько свидетельств сопротивления Пиночету.
Он снимал на камеру 37 лет подряд, и все еще продолжает.
Возможно, он единственный режиссер в Латинской Америке,
и один из немногих в мире, кто так долго снимает свою собственную реальность.
Теперь, благодаря его кадрам, мы можем реконструировать утраченные годы в истории Чили.
В каком году вы начали?
Снимать? В 82-83.
И не останавливались?
Я продолжал до 90-го, когда Пиночет ушел и пришел Эйлвин.
Я уезжал в Бельгию на два года, вернулся в 94-м, тогда стали появлятся новые лица,
много молодых ребят, с некоторыми из них мы знакомы,
и до сих пор среди них есть те, кто снимает документалки.
Каждый раз, когда проходит марш или что-то подобное, если у меня есть время — я иду.
Потому что в итоге все отснятое идет в архив и остается моей точкой зрения — я снимаю то, что хочу.
А если нет настроения снимать, я открываю пиво и остаюсь дома.
Что касается современных маршей: кругом мобильные телефоны, фотоаппараты, прохожие вечно мешают, все совсем не то.
Удобно снимать, когда знаешь, что тебя не тронут,
а когда появляются баррикады, газ, приезжают водометы — людей остается немного.
Вот тогда вы можете снимать без проблем: и водометы, и летящие камни, никто вам мешать не будет.
Худший момент — всегда лучший.
Конечно, ведь он самый чистый.
Как-то раз я был на марше, мы бежали, я куда-то вскарабкался,
и стал снимать, как полиция хватает парня.
Я иду за ними к фургону, они открывают дверь, сажают его внутрь... и тут в кадр влезает болван с телефоном.
Они прибыли в Ла-Виктория в 2 часа ночи, окружили его и начали облавы.
В 3 часа они стали кричать через громкоговорители и обходить дома, один за другим.
Забрали всех мужчин с 15 до 65 лет, со всего города.
20 000 человек на один стадион.
Мы шли мимо домов, на которых были наклейки с красными треугольниками.
Когда мы спросили, что это, нам ответили, что так военные отмечают дома, где прошел обыск.
Они забрали всех мужчин, что для всего остального мира просто немыслимо.
Мы ушли, поднялись в здание, где между третьим и четвертым этажом было окно, из которого виднелся стадион.
Открыли дверь, выглянули, а стадион оказался забит людьми.
Стены были высокие,
пришлось вытянуться, чтобы снимать.
Изображение не очень четкое, но на нем видно, что стадион весь заполнен заключенными.
Концлагерь в разгар диктатуры — это был шок.
Мы все сняли и быстро ушли.
Вот какой была диктатура. Она была ужасна.
Постоянные рейды в самых разных районах, не только бедных.
Но в других они были менее жестокими.
Что может быть хуже для бедных районов, чем забрать оттуда всех мужчин?
Глядя на кадры Пабло, я понимаю, что мы пошли разными путями.
Пабло — один из тех, кто остался.
Я — один из тех, кто бежал.
Но у нас есть кое-что общее.
Мы оба отмечены одной и той же утопией.
Теперь мне бы хотелось попасть в его машину времени.
Моей целью было показать, что происходит.
Показать здесь, а не за границей, там это уже было известно
с самого первого дня: и про заключенных на стадионе, и про сброшенных в реку Мапочо, и про концлагеря.
Снаружи все было видно, а изнутри нет.
Здесь этого не показывали, а власти могли говорить что угодно.
Поэтому, когда начались протесты, я должен был показать это здесь.
Так и случилось, и когда диктатура кончилась, я вдруг обнаружил себя с этой кучей пленок.
Я пытался стирать их по минимуму, хотя иногда приходилось.
Вот так этот архив и появился, ни с того ни с сего.
Просто чтобы потом показасть, что творилось.
Я сам в это ввязался и обязан продолжать, сам не знаю почему.
Хотелось бы дать кому-нибудь пас, сколько я этим уже занимаюсь?
Прошло 27 лет с отставки Пиночета,
я столько раз менял офисы и всюду таскал с собой эти пленки.
Этих хватает на 20 минут.
20 минут.
Потом появились такие,
они поменьше.
Их хватает на 4 часа.
4 часа.
А теперь, сколько может вместить этот жесткий диск?
1200 часов.
Это изменило нашу жизнь.
А вот батарейки.
Этой хватает на три часа.
В то время это было немыслимо.
Ночью можно включить режим экономии и снимать все подряд.
Но я правда думаю,
будь у меня даже все ресурсы, что есть сейчас, я все равно бы считал, что должен снимать еще больше.
Были шансы, но я их упустил.
Я делал все, что мог.
Не только это, было еще много работы.
"Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах.
Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства".
(Нет пыткам!).
Могут ли пособники пыток выступать по телевизору?
Нет, не могут!
Могут ли пособники пыток рассуждать о демократии по телевизору?
Нет, не могут!
Могут ли пособники пыток говорить о справедливости?
Нет, не могут!
Может ли католический телеканал молчать о пытках?
Нет, не может!
Хара скончался от пыток, телевидение — сообщник!
О погибших во время их провокаций —
телевидение лжет!
О раненых и пропавших без вести —
Телевидение лжет!
Тридцать лет диктатуры!
Остановите пытки!
Свободу университетам Чили!
Из левых сделали врага, козла отпущения.
Правые не считали их за людей,
с помощью СМИ и пропаганды их образ всячески искажали:
бесчувственный атеист, бесчеловечный, непатриотичный, пожиратель младенцев,
разрушитель государства, институтов, церкви, национальных ценностей.
Левых демонизировали, чтобы затем можно было их истреблять.
Как я и говорил, это приводит к логике, очень похожей на нацистскую,
где общество предстает как единый орган, а отдельные его аспекты рассматриваются в качестве болезней,
вплоть до утверждений, что некоторые люди соответствуют раковыми клетками, опухолям, которые нужно вырезать.
Убийцы! Убийцы!
В память о 254 женщинах, убитых диктатурой, мы требуем правосудия! Нет безнаказанности!
За 150 000 женщин, подвергшихся пыткам и высланных диктатурой!
То, что происходило в Чили, было архитепичной бурей:
"добро против зла", где злом были... люди,
мирные жители, безоружные, дети, молодежь.
Слепота, мифологическая слепота,
представлять это как битву с демонами, расчеловечивать другого,
чтобы оправдывать пытки электричеством, убийства, отравления, избиения, взрывы и пропажи без вести.
Это зверство.
Нет слов, чтобы это описать.
На протяжении всего периода диктатуры Кордильеры отавались на месте.
Возможно, они наблюдали за нами, сами того не зная.
Раньше я не думал о том, что горы — свидетели тех событий.
Они видел то, что от нас скрывали.
Если бы мы знали язык камней, мы бы получили ответы на многие вопросы.
То, что что мне удалось запечатлеть во время диктатуры, составляет менее 5% от всего того, что она натворила.
Она применяла пытки, убийства, ссылки, запугивание.
Все это не снято на камеру.
Наблюдать пытки — совсем другое, такое не снимешь.
Уже то, что у нас есть, доказывает, что диктатура была чудовищной.
Остается только гадать, сколько всего произошло и осталось не снятым.
Не сказать, что об этом никто не знал,
все всё поняли почти сразу.
А потом, спустя 15-20 лет, говорить, что "мы не знали..."
Вплоть до ареста Пиночета в Лондоне они настаивали, что никаких пропавших без вести не было.
В 98-м, в 2000-м году.
Они продолжили уверять, что не было исчезнувших, не было никаких пыток.
Они говорят, что это были "единичные случаи", а неделю назад они заявили, что были допущены "некоторые ошибки".
Их сразу поправили: не "ошибки" (errores) , а ужасы (horrores)
(Марш памяти Оскара Ромеро)
"Именем Господа, остановите репрессии!"
Главными действующими лицами переворота и диктатуры были правые.
Они им все еще очарованы.
Все еще верят в это заклиятие.
Будто они вели войну против грозного врага, который хотел погрузить страну в хаос.
Они по-прежнему остаются под чарами, которые заставляют их воспринимать те события как эпическую битву.
А те немногие, с кем я говорил и кому удалось освободиться от чар и понять, что они на самом деле творили,
а именно убивали беззащитных мужчин, женщин и детей, выбирают одно из двух:
либо муки, замыкание в себе и отстраненность, либо же отрицание.
Это самый распространенный, самый удобный путь, он дарит душе спокойствие.
Я думаю, все эти люди так и умрут с убеждением, что делали добро, работали на благо страны.
Они все еще под заклятием.
- То есть, они не хотят знать, что было на самом деле?
- Конечно.
Они не просто игнорируют, а перетолковывают.
Они объясняют это с очень фашистской, мифологической, эпической точки зрения.
В действительности же случилось нечто обыденное, банальное и отвратительное.
Между теми, кто участвовал в перевороте, и теми, кто потом был у власти в 90-е,
существует преемственность, ведь они были соучастниками.
Опустилась новая завеса молчания.
Останки Сальвадора Альенде были оперативно вырыты, перевезены в Чили и перезахоронены.
Метафорчино, правда?
Вынуть из ямы, чтобы поскорее переложить в другую.
Так мы получили страну, которая ничего не знает о произошедшем.
Эта брусчатка здесь уже очень давно.
Она высечена из камней, добытых в горах.
В детстве мне очень нравилось ходить по ней.
Я отпускал бабушкину руку и шагал с одного камня на другой.
Камни первыми ощутили на себе поступь кошмара, марширующего по городу.
Люди начали узнавать от них о приближении танков и военных грузовиков.
Ночью они слышали звуки, которые никто не мог распознать.
Утром они видели, как одни люди преследовали других.
Когда люди выходили на улицу, их охватывал страх.
Если бы камни могли говорить, они бы рассказали о крови, пролитой на них.
Здесь выгравированы имена лишь некоторых жертв.
Есть преступления, которых они не хотят признавать, и никогда не признают.
Это всегда "отдельные случаи", вину за которые они на себя не возьмут,
вот что самое ужасное в данной ситуации.
А на требование признать свои поступки они отвечают:
"Да, были ошибки, да, были перегибы, но посмотрите на нашу экономику!"
Они продолжают наживаться на ней.
Они продолжают богатеть.
Хорошо, страна правда развилась.
Практически не осталось трущоб.
У бедных теперь есть машины, телефоны — жизнь изменилась.
Это намного лучше, чем при диктатуре.
Но расслоение невероятное.
Если съездить в баррио-альто, если взглянуть на прибрежные виллы,
или на горные дома...
Все озера заняты ими.
Все красивые места возле озер находятся в частной собственности, проход закрыт!
Они по-прежнему всем владеют.
Неравенство колоссальное.
Они строят магистрали от богатых районов напрямую к аэропорту, минуя Сантьяго.
Происходящее... невероятно.
И это люди, которые пользуются тем, что оставил после себя Пиночет, продолжая следовать его принципам,
восхваляя его достижения.
Диктатура все еще побеждает.
Нужно помнить, что переворот принес с собой две вещи:
во-первых, внедрение нужной экономической модели,
во-вторых, институциональной структуры, которая ее поддерживает,
то есть, неолиберализм и конституция 1980 года, соответственно.
И... вот они, все еще на месте.
Что случилось после переворота?
После него неолиберализм в Чили перестал быть исключительно экономическим экспериментом.
Его стали внедрять как целостное мировоззрение.
Неолиберализм насаждает идею прибыли не только в бизнесе, но в жизни в целом.
В искусстве, культуре, здравоохранении, образовании.
Все должно приносить прибыль.
Чили – стабильная страна для иностранных инвесторов.
Главное ее преимущество в том, что, приехав сюда,
вы получаете все удобства, и никто не станет вам мешать.
Никаких профсоюзов, никаких проблем, ваши деньги в безопасности, потому что страна стабильна.
Чем достигнута эта стабильность?
С начала времен, с начала существования Республики Чили,
эта стабильность достигается силой, применением силы.
В Чили есть поезда-призраки, которые курсируют по ночам.
Они выходят из шахт, расположенных у подножья гор.
Они напоминают мне старые поезда,
которые пересекали Анды по пути в Аргентину.
Они доставляют ископаемые в порт круглые сутки,
чаще всего ночью или рано утром.
Все привыкли видеть их, проходящих мимо, и никто ничего не спрашивает.
У них нет никакого четкого графика, они перевозят медь, главное сокровище Чили.
Иногда они останавливаются на красный,
но никто не знает их расписание.
Эти невидимые поезда проезжают мимо безымянных деревень,
где живут такие же невидимые женщины и мужчины.
В Чили то, чего ты не видишь, не существует.
И мы спрашиваем себя: "В чем дело?"
Душа больна.
Душа Чили прогнила.
Невероятно, что здесь так много миллионеров мирового уровня,
в бедной стране, живущей только за счет меди.
Если в 60-х медь принадлежала половине Чили, а во времена Альенде была полностью национализирована,
то сейчас чилийская медь по большей части принадлежит иностранным компаниям.
Чилийскую медь добывают больше иностранцев, чем наша Coelco.
Не могу назвать точные проценты,
но шахта, которая добывает больше всего меди в Чили, принадлежит иностранцам, а не чилийцам.
Военные извратили нас, заразили своим вирусом.
Триумф диктатуры заключается в том, что они продали страну.
Снег укрывает этот пейзаж в самом сердце горного хребта.
На картах это место почти не значится.
К нему не ведет ни одна общественная дорога.
Без разрешения доступ сюда закрыт.
Это обширная территория Чили не принадлежит Чили.
В некоторых провинциях до 80% территории находится в частной собственности.
Небоскребы пока не вторглись в старейший район Сантьяго,
дома которого напоминают руины.
К моему удивлению, эти солдаты сами возникли перед камерой, пробудив во мне воспоминания.
Когда я был мальчишкой, бабушка водила меня на парад в честь Дня независимости, о котором я уже почти забыл.
Музыка осталась той же.
Это старые кабинеты Пиночета, откуда он руководил парадами все 20 лет.
Интересно попасть в это заброшенное место, полное призраков.
Я вижу тени генералов, ходящих по этим коврам, отдающих приказы.
Здесь Пиночет утвердил программу экономистов своей эпохи.
Они привезли эту модель с собой из Чикаго.
Будучи молодыми студентами, они усвоили экономическую формулу, способную изменить страну.
Чикагская модель была самой радикальной из известных.
В стране, где не было свободы, им было доступно все для реализации своих идей.
До сих пор они гордятся тем, что Чили стала первой страной, взявшей их в оборот.
Пиночет назначил их, одного за другим, министрами экономики и финансов.
Они все разрушили.
Это стало началом конца для страны, которую я любил.
Сегодня неолиберальные экономисты по-прежнему есть в правительстве.
Но я боюсь, что это явление носит планетарный характер.
Машины на этой свалке словно рстерянные по дороге вещи.
Они стали бесполезны.
Как и машины, все, чем когда-то была Чили, выброшено на свалку.
На улицах Сантьяго люди блуждают в поисках ориентиров,
но не могут найти себя.
Город похож на лабиринт.
Такой способ организации общества огорчает чилийцев,
потому что они привыкли общаться с соседями, собираться в ассоциации, в партии, выходить на площади.
Пройдитесь сегодня по городу, и вы увидите,
что их сделали "индивидами", одиночками в толпе.
Я думаю, печаль этой страны связана не с самой моделью,
а с тем, что мы живем в системе, которая нам не соответствует.
Путь есть, но никто не знает, куда он ведет.
Справедливость! Правда! Нет беззаконию!
Проблема прав человека вызывает куда меньший резонанс, чем тогда.
Потому что сейчас важны, скажем, права женщин, право на аборты, на образование,
пенсионные накопления, ведь они отвечают реальным, насущным проблемам,
а проблемы репрессий, пыток и исчезновений больше не существует.
Но несправедливость осталась.
Не думаю, что что-то изменилось.
Просто погибших или пропавших без вести нет.
А так все по-прежнему.
Я ввязался в это по собственному выбору.
И меня интересует только одно: как мы живем, как жили при диктатуре,
и как ее пережили, как не дать другим об этом забыть.
И тут вы понимаете, что людям это не нужно.
Система, созданная Пиночетом, существует и по сей день,
это экономическая система, в которой богатые получают гарантии за счет того, что вымогают деньги с бедных.
Пропустите платеж по счетам, и вам тут же придет штраф.
А если богач захочет купить себе банк, он возьмет кредит под низкий процент.
Купите кроссовки в кредит, они обойдутся вам в три раза дороже.
А кто-то купит себе целый банк за копейки.
Вот так и работает все в нашей стране, с нашего согласия.
Но я не хочу в Аргентину, в Бразилию, ни куда-то еще.
Я отсюда родом.
Архив Пабло — это хрупкое, но необыкновенное сокровище.
Эти пленки — лишь страница чилийской истории.
Но они хранят в целости тысячи лиц народного сопротивления.
Благодаря трудам Пабло невозможно стереть историю и сказать, что прошлого не было.
Сегодня по всей Чили много молодых режиссеров, которые снимают фильмы везде, где только можно.
Вместе они создают память будущего.
В этот раз по приезде в Чили, меня захватила идея исследовать Кордильеры.
Вскоре я понял, что они что-то скрывают от меня.
Что-то таится в камнях.
Возможно, это отголоски переворота.
Во мне это вызывает очень личные чувства.
Я никогда не говорил об одиночестве, которое сопровождало меня с 11 сентября 1973-го.
Это как потаенная боль, как будто почва уходит из-под ног,
как тряска земли.
Прошло уже 46 лет с тех пор, как я покинул свою страну.
За это время я снял 20 фильмов о Чили.
Я дольше жил за границей, чем на родине.
Я привык снимать фильмы на расстоянии.
Но я никогда не переставал чувствовать одиночество,
работая в изоляции посреди повседневной жизни.
Пепельный дым моего разрушенного дома так и не рассеялся в моей душе.
Я бы хотел, если это возможно, восстановить его и начать все заново.
В горах я обнаружил небольшие фрагменты Вселенной.
Они хранятся в некоторых чилийских музеях.
Это метеориты, камни, падающие с неба.
Небольшие обломки планет, прилетевшие издалека.
Мама говорила, что когда они падают ночью,
нужно успеть загадать желание, которое сбудется, если никому его не рассказывать.
Но я хочу сказать вслух.
Я желаю, чтобы Чили вернула себе детство и радость.
 

////////////////////////////