Бэмби (фр. Bambi) — французский документальный фильм 2013 года,
поставленный режиссером Себастьеном Лифшицем.
Все фразы и цитаты
Как хорошо в объятиях
Человека противоположного пола
Как хорошо в этих объятиях
Как хорошо в объятиях
Человека того пола,
которого у нас нет
Как хорошо в этих объятиях
Это истинная молитва,
Ближний любит ближнего
Это истинная грамматика
Мужской род согласуется с женским
БЭМБИ
Мне очень хотелось вернуться в Алжир,
потому что там я родилась,
там меня воспитали,
там я приняла главные
решения своей жизни,
решения, которые позволили мне жить,
потому что я считала,
что жизнь невозможна.
Мне нужно было самореализоваться,
но я чувствовала себя запертой,
помещенной в замкнутое пространство.
Скорлупа должна была треснуть.
Я родилась в 1935 году,
в ноябре 1935 года, в Иссере.
У меня уже была старшая сестра,
примерно на 4 года старше меня,
и...
У меня были отец и мать.
Мой отец был автомехаником в Иссере.
У нас был семейный дом
в Бордж-Менайеле.
Там я провела детство,
одновременно счастливое
и тайное, полное тревог.
Я жила со старшей сестрой,
мамой, бабушкой,
двоюродными братьями и сестрами,
но почти не участвовала в этой жизни,
потому что эта реальность
была мне невыносима.
Мне там было трудно дышать.
Помню, я носила старые платья сестры.
Платья, которые переделывали,
иногда довольно нелепо...
Я была полноватой.
Я родилась полной.
Расскажу о последнем платье, которое
носила и которое было моим любимым.
Это было красное платье
с маленькими точками,
сделанными из ниток, маленькими
выпуклыми точками.
Это были не горошины,
а маленькие белые выпуклые точки
на красном платье, невероятно
милом, которое мне нравилось,
с рукавами-фонариками.
Это мне нравилось больше всего.
И перламутровые пуговицы
спереди, которые застёгивались одна
за другой и которые я очень любила.
Я долго мечтала об этом платье
и я его получила.
Я пошла посмотреть на себя
в комнату,
где стоял шкаф с зеркалом.
Он достался мне несколько лет спустя.
И...
Я посмотрела на себя
и нашла себя очень красивой
и украдкой поцеловала
свое отражение в зеркале
с большой любовью и нарциссизмом.
Сестра подглядывала
за мной из-за занавески.
В её комнате не было двери,
только занавеска.
Она сказала: "Вижу,
ты себя очень любишь".
На самом деле
ее это очень покоробило.
Помню, мама вывела меня из дома,
посадила на колени и сказала:
"Скажи мне своё имя.
Как тебя зовут?"
Я не отвечала,
пока она не настояла,
не довела до слёз.
"Нет, не отстану,
пока не скажешь, что любишь меня,
пока не докажешь свою любовь.
Скажи, как тебя зовут".
И я закричала: "Мама, нет, умоляю!"
Пришлось сдаться,
ия проиграла ещё одну битву.
Я сказала: "Меня зовут Жан-Пьер"
и я плакала, плакала...
Сестра стояла рядом, наблюдала,
а потом спросила:
"Мама, что с Жан-Пьером?
Почему он так плачет?"
Я не хотела называть своё имя.
Это имя - Жан-Пьер - я ненавидела.
Не хотела,
чтобы меня звали Жан-Пьером.
Я ненавидела это имя,
не хотела быть этим именем.
Я не хотела,
не могла смириться с мыслью о том,
что раз я родилась мальчиком,
то должна им и остаться.
Я хотела шить, вязать,
вышивать, делать салфеточки
как на День матери.
Я часто слышала замечания.
"Что ты тут делаешь? Почему стоишь?
Почему не играешь?
У тебя красивые игрушки
от двоюродного брата.
И машинка с педалями.
Красивая машинка с педалями.
Не хочешь водить машину, как папа?"
Ничто не причиняло мне такой боли,
ничто я так не ненавидела.
Но я не слышала. Не отвечала.
Продолжала.
И чувствовалась...
пассивность.
Пассивность может быть силой,
силой сопротивления.
А потом пришлось идти в школу.
Тут всё изменилось,
потому что с платьями
пришлось покончить.
Волосы, которые мне позволили
немного отрастить,
пришлось отрезать.
Мои капризы... Все считали,
что это просто капризы.
То, что было так важно для меня,
для других было капризами.
Ия это знала, я это чувствовала.
Этому нужно было положить конец.
Платья было решено выбросить.
Но я категорически отказалась
выбросить это платье в мусорный бак.
Мама сказала мне: "Я даю тебе выбор.
Ты можешь решить,
что делать с этим платьем,
но при условии,
что оно исчезнет немедленно".
И я сказала...
Я всё ещё обожала это платье,
хотя оно было заношенным.
Я решила оставить это платье на улице
и ждала с замирающим сердцем,
кто возьмёт это платье.
Улицы тогда были пустынными,
особенно Северный бульвар,
он никуда не вёл.
И вот наконец кто-то прошел по улице.
Этот кто-то
был человеком с физическими
и умственными нарушениями,
который почти не мог говорить,
плохо понимал, что ему говорят,
у которого были косые глаза,
который шёл так,
что казалось, будто
он упадёт на каждом шаг.
Его звали Лафама.
Лафама проходил мимо
и застыл, когда увидел это платье.
Он сделал какое-то странное движение,
наклонился к платью и взял его.
Он издал какой-то крик,
хватая это платье,
это маленькое платьице.
Что оно для него значило?
Этого я знать не могу.
И он ушёл. А моя сестра
расхохоталась, увидев это зрелище.
Я не испытала того же чувства.
Вот этим все кончилось.
Но мама на этом не остановилась.
Она сказала мне:
"Теперь стрижём волосы".
Она взяла стул у двери
и постригла мне волосы.
Я пошла в комнату сестры.
Я пошла в комнату сестры,
посмотрела на себя в зеркало
и увидела катастрофу,
которая, возможно, не так уж
сильно меняла дело.
Но я смотрела на себя в это зеркало
и думала, что...
Да, меня охватило отчаяние,
но я боролась.
Я ничего не могла с собой поделать.
Я сказала себе: "Да, да".
И я перестала видеть себя толстушкой,
перестала видеть себя такой,
какой меня хотели видеть,
чтобы увидеть себя по-другому.
Это было началом большой работы
по становлению личности
или её переосмыслению...
Которая длилась до моих 18 лет.
Честно говоря, здесь
так всё изменилось,
что я вообще ничего не узнаю.
Вон там... Это кафе, кажется?
Всё в руинах, ничего не узнать.
Здесь аптека?
Нет, но может быть,
это бывшая аптека.
Ничего не узнаю.
Это не почта?
Почтовое отделение. Точно!
Это моя улица!
Авторемонт
Это автомастерская моего отца.
А там, за этой стеной, была моя
комната. Моя бывшая комната.
А через эту дверь
мы проходили в столовую,
а потом была кухня.
Моя комната шла отсюда досюда.
С другой стороны.
В ней была дверь в столовую
и окно во двор.
Там я много мечтала, много читала.
Много размышляла, успокаивалась,
волновалась от мысли
о путешествии, об отъезде.
Именно там я всё решила.
Поскольку я была полной,
у меня до 14 с половиной лет
была небольшая грудь.
Я смотрела на это
с огромным удовольствием.
Но когда мне исполнилось 15 лет,
она исчезла.
Это было ужасно, потому что...
Я увидела то, что принято
называть реальностью,
которая мне не соответствовала
никоим образом. Что со мной будет?
Я видела, что мое тело меняется,
что мне исполнилось 15 лет,
потом 16 лет.
И что же должно было произойти?
Я боялась этого, как боюсь смерти.
Боялась времени, которое проходило
и из-за которого случится катастрофа.
И тогда я стану похожей на кого?
На моих товарищей?
У меня были товарищи
на год-два старше меня,
и они уже были маленькими мужчинами.
Это было ужасно. Я каждый день
всматривалась в себя и молилась.
В моём сознании было совершенно ясно,
что если у меня есть желания,
желания любви, которые появлялись....
Помню, например,
как мы изучали "Андромаху".
Андромаха - это была я.
И тогда я сделала открытие сама,
без чьих-либо слов.
Я прочла роман Ламартина
в александрийских стихах
под названием "Жослен".
Когда я возвращаюсь
вечером с далёкой охоты
и с вершины горы издалека
вижу моё голубое озеро,
сжавшееся, словно
капля дрожащей воды...
Когда я говорю себе:
"Там, вдали, моя лучшая часть,
другая часть меня самого,
Взгляд, что ищет меня, память,
что любит меня.
Друг, чьё сердце забьётся
от моих шагов.
"Жослен" - это история старика,
который, желая защитить свою дочь,
переодел её мальчиком
и перед смертью поручил заботу о ней
человеку, жившему в горах.
И вот однажды с Лоранс
случилось несчастье.
Лоранс, ответь мне!
И тогда он расстегнул
ее куртку и рубашку
и что же он обнаружил?
Он увидел, что у неё есть грудь.
И понял, что это женщина.
А дальше - любовь,
великая любовь и всё такое.
Это была я, именно я.
Когда-нибудь все узнают,
что я женщина. Это была я.
Это была я.
Мне скажут, что это фантазии,
скажут, что это безумие.
Мне всё равно.
Пусть говорят что хотят.
Я никому об этом не рассказывала.
Сейчас говорю без стеснения,
но тогда никому бы не сказала.
Все удивлялись тому,
что я так люблю
сидеть взаперти и читать.
"Что ты делаешь,
запершись в комнате?"
Я не только читала.
Я становилась перед зеркалом
и смотрела на себя.
Я боролась с этой
убийственной реальностью
и пыталась мысленно себя преобразить.
"Сделай пробор с одной стороны.
Нет, с другой".
Я отращивала волосы.
У меня были большие, томные глаза,
и я находила себя красивой.
В зеркале я такой не была,
но я работала над тем, чтобы увидеть
эту другую реальность.
В школе в Менервиле можно было
учиться только до 9 класса,
поэтому пришлось переехать в Алжир.
У меня была комната
в этом кафе в Пуэнт-Пескаде.
У хорошей подруги моего дяди,
которую звали Розетта.
Эта женщина приняла меня
очень хорошо.
Она сразу же меня подбодрила,
влила в меня новые силы.
Сказала: "Я буду вас называть
не Жан-Пьер, а Жан-Пи".
Эта женщина
стала для меня благословением.
Пиццерия
Я была молодой и очень застенчивой.
Как-то она сказала:
"Не хотите помочь мне в баре?"
Ия начала обслуживать клиентов.
И вот однажды пришел
один из завсегдатаев бара -
это был Людо.
Он сел за столик,
стал играть в карты,
потом в бильярд, в настольный футбол,
напевал модную песню.
Песенка была такая...
Любовь родилась в моём сердце
Он пели смотрел на меня.
Конечно, это меня очень впечатлило.
Глядя на него, я не испытывала
сексуального влечения,
но я безумно хотела встретить любовь,
быть любимой, как в романах,
как в песнях, как в историях.
Но в то же время я страшно боялась,
потому что я всё же
чувствовала взгляды,
которые казались мне обвиняющими.
Мама говорила мне: "Приезжай
в Иссер, чтобы навестить меня.
Люди спрашивают,
почему ты не приезжаешь".
Ей было очень одиноко
после смерти моего отца.
Я сказала маме:
"Ладно, но я приеду с другом".
Мама подумала, что это одноклассник.
И сказала: "Конечно,
приезжай с другом".
И я приехала с Людо.
Людо был на несколько лет
старше меня.
У него были большие усы.
Мама была поражена, увидев его.
Вечером мы легли спать вместе
в одной постели.
Около 10 утра мама подошла к двери,
она хотела узнать,
в какой комнате я сплю.
В одной комнате
дверь плохо закрывалась.
И она увидела меня спящей
в объятиях Людо.
Этот маленький Жан-Пьер,
которого она считала
образцом добродетели, трудолюбия,
может быть, ума, ведь у меня
было много наград за отличную учёбу,
которые накопились,
на самом деле
оказался порочным человеком.
Она сказала:
"Как ты мог так со мной поступить?"
У неё текли слёзы,
она пыталась их сдержать,
но слёзы текли.
Она сказала:
"Как ты мог так со мной поступить?"
Я не испытывала к ней
ни капли жалости.
Наоборот, я почувствовала,
что ненавижу ее.
Потому что это был приговор.
Мы вернулись в Пуэнт-Пескад,
и он сказал: "Так даже лучше,
теперь она знает, кто ты".
Эта фраза оскорбила меня еще больше,
Чем слова матери.
Мне хотелось спросить его:
"И кто я, скажи на милость?
И кто ты?"
Я была в ужасе,
потому что если было что-то,
что я категорически отвергала,
так это принадлежность
к гомосексуальному миру.
Об этом не могло быть и речи.
Я отвергала гомосексуализм.
Ведь быть гомосексуалистом означало
всё ещё оставаться мужчиной.
А я - женщина.
Но всё вокруг этому противоречило.
Это должно было прекратиться.
По-другому не скажешь.
Это должно было прекратиться.
Глядя на меня, я знаю, что вы думаете
Что я не совсем то, чем кажусь
Вы считаете меня,
как бы сказать, странной
Тогда рассматривайте
меня вдоль и поперёк
И во всех подробностях
Летом 1952 года
в "Казино де ла Корниш" выступала
труппа "Карусель" из Парижа.
Я ничего не скрываю, ищите хорошенько
Во мне всё об этом говорит
Людо сказал: "Приезжает "Карусель".
Он объяснил, что это такое.
"Карусель" - это..."
Он объяснил, что такое
актеры травести и так далее.
Он явно был в курсе дела.
А я навострила уши,
запомнила всё сказанное.
"Что это за история?"
У неё целая программа
Все говорили:
"В этом году приедет Коксинель.
Это невероятно!
Некоторые уже видели её в городе.
Это необыкновенная парижанка.
Она всегда
одевается как женщина.
К ней даже обращаются
в женском роде".
Я посмотрела этот спектакль.
Меня отвела туда Розетта.
Она сказала:
"Вас это не заинтриговало?
Меня - очень. Пойдемте, посмотрим".
И я увидела это потрясающее шоу.
Это было что-то вроде показа мод,
они были в корсетах
с очень тонкой талией,
стройными ногами.
Кто-то пел в микрофон.
Объявляли названия платьев:
"Парижский вечер",
"Спящая красавица"!
И это смешило публику,
которая была просто очарована.
Не сказала бы, что все были
в восхищении, там было
и некое моральное осуждение.
Это был невероятный
глоток свежего воздуха,
и я сразу поняла, что надо делать.
Я нашла способ разрушить эту стену,
которая возвышалась передо мной
и которую я не могла преодолеть.
Я поняла, что всё, о чем я мечтала,
было вполне осуществимо.
В моём понимании
это было дело решенное.
Я буду жить как женщина
и буду жить с Людо в Алжире.
Я написала Людо, сообщила
о своих намерениях
и стала ждать ответа.
На рынке, где царила
страшная толчея, я купила платье,
немного пудры
и маленький тюбик помады.
Я ждала его каждый вечер.
На третий вечер
он пришёл, постучал в ставни.
Пришёл и увидел меня в платье,
с лёгким макияжем, причёской.
У меня были щипцы для завивки.
Щипцы для завивки усов моего дедушки,
которые я бережно хранила.
Я немного завила волосы.
Он сказал: "Что это за маскарад?
Это отвратительно!
Если будешь так делать,
станешь педиком.
Я научу тебя спать с женщинами".
Это меня страшно ранило.
Мне кажется, никогда в жизни
ничьи слова меня так не ранили.
Ну что же... Это послужило
мне уроком. Я была обижена,
смертельно обижена.
Я начала плакать,
а он ушел.
Развернулся и ушел.
Он боялся только одного - что
его увидят выходящим через окно.
То, что я рыдала,
ему было совершенно безразлично.
А я хотела умереть.
В тот момент я хотела умереть.
Я не склонна к самоубийству,
но в тот момент, впервые в жизни,
у меня было желание умереть.
Не впервые в жизни, нет,
но впервые в жизни
я поняла, что это возможно.
Я посмотрела на канун...
Это своего рода печка,
которую топят,
чтобы зимой было не холодно.
Ее топят углем,
который кладут сверху.
При горении выделяется угарный газ
и убивает без мучений.
Ия подумала: "Да, да".
Быстро все закрыла. "Надо умереть".
Не знаю, сколько это длилось.
Я была совершенно подавлена.
Одну минуту? Десять минут?
Но не намного больше.
И я подумала: "Умереть? Да ни за что!
Из-за идиота,
который не хочет меня видеть?"
В тот миг я его возненавидела.
И...
Я подумала: "Нет, я хочу жить.
Наоборот, я хочу жить".
Я подумала: "Да, но как?
Я больше не могу здесь оставаться,
просто не могу.
Я больше не могу его видеть,
не могу здесь оставаться.
В школе мне делать нечего.
Надо уезжать".
Ия себя накрутила,
если можно так сказать,
но решение было принято само собой.
Я приняла решение, но на самом деле
меня вынудили это сделать.
Я была готова к этому
из-за окружающей реальности.
Нет, мне больше нечего
было здесь делать.
Что мне оставалось делать?
Нужно было сразу поехать в Иссер,
повидать маму и готовиться
к отъезду в Париж.
Когда я приехала в Иссер,
мама спросила:
"Что случилось?"
"Ничего не случилось.
Но я больше так не могу".
И мы начали говорить, говорить...
Я сказала: "Что я могу поделать?
Я не могу иначе.
Чего ты хочешь?
Чтобы в Иссере разразился скандал,
чтобы я все рассказала?"
Она оценила масштаб катастрофы,
которая случилась бы,
останься я в Иссере.
О чем было говорить?
Она сказала:
"Ты говоришь мне то,
чего я не понимаю
и не могу понять".
Я ей сказала:
"Да, но нужно это принять".
А она мне: "Да, да, я знаю".
Вот так мы и договорились.
Она оформила разрешение на отъезд,
ия уехала.
У нас есть чем вскружить
голову красивым парням
Наши прелести и наша страсть
Если мы любим,
будьте уверены - это навсегда
Я приехала в Париж,
пошла в "Карусель".
Попросила встречи с хозяином
и сказала ему:
"Хочу работать в "Карусели".
Он спросил: "А сколько тебе лет?"
Думаю, я его тронула,
потому что он тоже
бежал из Алжира в 17 лет.
Возможно, это напомнило ему прошлое.
Он улыбнулся вот так и спросил:
"Петь умеешь?"
А я ему: "Нет".
"Танцевать умеешь?"
"Нет".
"Ладно, не страшно, начнёшь
у мадам Артур, научишься работать,
а потом в "Карусель".
Во мне есть парижский шарм,
который вас пленит
И шик платьев
из ателье Кристиана Диора
Украшения от Картье с улицы Мира
Я женщина во всём
И в каждой детали
с моим парижским шармом
Я для вас всегда с пяти до семи дома
Так я дебютировала под именем Кэти.
Маслова объявила меня, вернулась
и сказала: "Сейчас или никогда".
И я поняла,
что моя жизнь на краю пропасти.
У меня не хватало смелости
выйти на сцену.
Ужасно страшно выходить
на сцену в первый раз.
Мадам Жермен увидела,
что я не выхожу,
тогда она пересекла сцену,
схватила меня и сказала:
"Давай, пошли".
Она меня потащила.
Я спела "Весну в Рис".
Не стоит думать,
что приехав в Париж,
я по нему гуляла.
Нигде я не гуляла.
Во-первых, климат меня ужасал.
Мне казалось,
что здесь страшно холодно.
Через год хозяин сказал мне:
"Ты никогда никуда
не ходишь. Что происходит?
Ты хоть знаешь,
где площадь Согласия?"
Я улыбнулась.
Я не знала, где площадь Согласия.
Не знала, что она
в конце Елисейских полей.
Не знала, потому что
сосредоточилась на сцене.
Мне многому предстояло научиться.
Я научилась петь,
но только петь - двигаться
у микрофона я не умела.
Мне сказали: "Надо учиться
двигаться.
Что ты стоишь как столб?"
Я пела, и то, что я научилась петь -
это уже огромное достижение.
Я даже руку поднять не могла.
Руки висели как плети,
я не двигалась.
Я исполняла одну песню
в половине двенадцатого
и одну в четыре утра.
Вот и вся моя работа.
И платили соответственно.
Едва хватало на комнату и бутерброд.
Но выбора не было.
Либо работать в "Карусели"
и у мадам Артур,
либо продавать свои прелести.
Выбора не было.
А когда не хочешь умирать, надо жить.
А когда хочешь жить, находишь
средства для жизни.
Любите ли вы женщин?
Нет.
-Сложный вопрос.
-В каком-то смысле да,
в каком-то - нет.
В сексуальном плане - нет.
Что тут скажешь?
-Это правда.
-Это правда.
Хотели бы вы быть женщиной?
-Нет.
-И да, и нет.
Теперь нет.
Я хотела бы быть
мужественным мужчиной.
Вы не мужественный мужчина?
Совсем нет.
В первый день моей работы
был канун Рождества.
В кабаре было полно народу.
Серпантин, конфетти...
Я никогда не видела серпантина,
никогда не видела конфетти,
а тут всё это было.
В то вечер я увидела,
как травести мадам Артур
после спектакля, всё ещё накрашенные,
пошли развлекаться на автодроме.
Они сказали: "Идём!
Покатаешься на автодроме".
На бульваре Клиши,
каким он был прежде.
На бульваре Клиши был луна-парк.
Я села а бамперную машинку.
Я не знала, что это такое.
Другие машинки меня толкали.
Это было невыносимо.
Но я была как пьяная,
не понимала, что со мной происходит.
Вам нужна женщина, женщина
Женщина, женщина, женщина
Но не какая-нибудь женщина
Какая женщина, какая женщина
Какая женщина, какая женщина
Какая женщина
Знаю, что заинтересованных
девушек наверняка немало
Вам нужна супруга,
чтобы всё это смести
Это особенная женщина
Которую сможете всегда держать дома
Примите решение,
Холостяков слишком много
Но есть для вас женщина
Которая сумеет любить вас как надо
И которая упадёт в ваши объятия
Ведь вам нужна женщина
Женщина
Такая как я
А потом началась жизнь.
Были репетиции,
была дружба с Капюсиной,
а ещё были гримерки.
Потому что в гримёрках
было очень весело.
Не всегда все было хорошо.
Случались ссоры, были склоки,
но было также немало
шуток и самоиронии.
"Какая она умная!
Это женщина-литератор.
Бывший почтальон".
"Да что вы, я не старая, мне 40 лет.
40 лет - это не старость".
Другая отвечала: "Многолетние
40 лет - это старость".
Это меня смешило.
Они обменивались колкостями,
постоянно подкалывали одна другую.
Я была в восторге.
Смеялись над тем,
что мне казалось серьёзным,
в том числе
над гомосексуальностью
и сексуальностью вообще.
Всё, что для меня было драматичным,
здесь полностью лишалось драматизма.
Мы заходили в гримёрку
в подавленном настроении,
но стоило оказаться там
вместе со всеми,
как всё забывалось.
Проблемы возвращались
только на выходе.
Это было змеиное гнездо, курятник,
вольер, потому что соперничество
было ужасным.
Все друг за другом следили.
Смотрели, кто как красится,
ужасно насмехались друг над другом.
Настоящая школа жизни.
Мы не хотели признавать,
что завидуем, но это было так.
Гормоны - это целая история,
хотя она касалась только нас.
Все знали, что Коксинель принимает
гормоны, это правда.
Как-то раз мы пришли,
и Капюсина сказала: "Она не говорит,
что это за гормоны,
хочет одна их принимать".
Не знаю, правда это или нет.
Как-то раз мы были в ресторане,
который назывался "Калипсо",
после работы,
и туда пришла Коксинель.
Она ее хорошо знала,
потому что жила вместе с ней.
Та открыла сумку и она увидела там
упаковку овоциклина.
Она сказала: "Это овоциклин,
его и надо принимать".
Тогда мы пошли в аптеку,
купили каждая по упаковке овоциклина.
Многие его покупали, никакого
медицинского контроля не было.
Гормоны были в свободной продаже.
У нас был знакомый,
который работал в аптеке
на площади Пигаль
и умел делать уколы.
Сначала он делал нам уколы.
А потом очень быстро
мы научились делать уколы сами
и перестали принимать овоциклин,
потому что уколы нам надоели.
Мы стали принимать дистилбен.
А потом, не знаю,
какие-то другие препараты...
Дистилбен мы принимали часто.
Помню, мы с Капюсиной принимали
по целой упаковке в день,
когда гастролировали в Жуан-ле-Пен.
В упаковке было
25 таблеток дистилбена.
Бывало, она принимала 12, а я - 13.
А на следующий день наоборот.
Мы так делили между собой.
В 1953 году у мадам Артур
транссексуалов было немного.
Капюсина и я.
Остальные - парни,
которые одевались как парни,
жили с родителями
или с жёнами, если были женаты,
что случалось.
Или жили с подругой или другом.
Иногда они начинали возмущаться.
"Те, кто принимает гормоны, умрут
в страшных мучениях".
Я знаю, что некоторые травести
страшно критиковали транссексуалов.
"Ты больная! Будешь жить как женщина,
но останешься тем, кто ты есть.
Это невозможно.
Это нелепо! Ты не представляешь,
на какие проблемы себя обрекаешь.
Тебя будет разыскивать полиция,
границу пересечь не сможешь.
Будут проблемы.
В документах увидят твое имя.
Оно же там записано.
Ты отказываешься быть мужчиной,
но посмотри на нас -
мы живем счастливо".
Вот такие советы.
И потом: "Какая у нас профессия?
Наша профессия - быть травести,
то есть знать, что мы мужчины.
Наша личная жизнь никого не касается.
Но мы мужчины, одетые как женщины,
и всё же мы красивые женщины,
очень грациозные,
и мы умеем петь и танцевать.
Посмотри на такую-то,
на её танец с веерами".
Такие речи я слышала
почти каждый день.
Я говорила: "Да, да, ты права".
Когда я раздевалась, было видно,
что я принимаю гормоны.
Это было очевидно.
В этом воплощении женской мечты
мужчины пытаются понять,
что люди без твёрдых моральных устоев
осмеливаются совершать
противоестественные поступки,
в каком-то смысле
бросать вызов творению.
Очарование женственности таково,
что оно может склонить слабые умы,
лишенные связи с реальностью,
кжалкому извращению мечты.
Было бы лицемерием замалчивать
эти чудовищные извращения.
Этим заблудшим существам
нужна помощь врачей.
Красоту женщины, свидетельствующую
о душевном равновесии и здоровье,
и это гротескное и нелепое
переодевание
разделяет пропасть одержимости,
от которой эти несчастные
не могут освободиться
нормальными путями.
Нас шокирует их облик,
не говоря уже об их речах и идеях.
Они не просто сбивают с толку
или возмущают. Это мягко сказано.
Они нас ошеломляют.
Пропасть между нами и ними -
это бездна.
Законов не было.
Только законы против проституции.
Но были декреты полиции.
Кабаре "Пигаль"
Полиция поклялась нас истребить.
Это были слова господина Гийо,
начальника отдела нравов.
Он был вспыльчивым, настоящим
монстром, которого мы бесили.
Полиция была невыносимой.
Помню, в одну пиццерию
артистам "Карусели"
входить запретили.
Хозяин сказал:
"Если я вас приму и полиция узнает,
мое заведение закроют".
Отели не принимали травести,
так как требовали документы,
а документы о смене пола получить
было крайне сложно.
Летом 1954 года нам вдруг объявили,
что всем травести
запрещено одеваться
как женщины, даже на сцене.
У мадам Артур
всем артистам в одночасье
заявили: "Никаких платьев, каблуков,
париков, накладной груди".
Они были в большом затруднении.
Капюсина сказала: "Ничего они мне
не сделают, так что мне плевать.
Буду выступать в балетках,
а не на каблуках.
Буду выступать
в раздельном купальнике.
Лифчики не запрещены".
А парни, которые там выступали,
за два-три дня
смастерили фальшивые юбки.
Такие юбки надевались
только на одну ногу,
но были такими широкими,
что на сцене закрывали обе ноги,
и эффект был тот же.
Парик запретили?
Мы использовали рафию.
Она делала себе что-то вроде
конского хвоста из рафии,
свисавшего до ягодиц.
Мой друг каждое утро высаживал меня
на Елисейских полях.
Не знаю, как ему удавалось
это понять,
но он говорил мне: "Тут легавые".
Полицейские проходили мимо,
покуривая сигареты.
Он их узнавал.
Как он их узнавал?
Не знаю.
В таком случае он меня не высаживал.
Он проверял, что в радиусе 50 метров
легавых нет, как он говорил, и тогда
высаживал меня,
ия быстро бежала в "Карусель".
В "Карусель" было запрещено
приходить в юбке,
нужны были брюки и плоские туфли,
с чем, конечно,
никто из нас не мог смириться.
Ни я, ни все остальные,
с какими-то запретами
смириться на могли.
Я многое была готова принять,
чтобы никого не шокировать,
но я хотела,
чтобы и мне позволили нормально жить.
Это всегда было во мне.
Мы оказали сопротивление.
Именно наше сопротивление
в какой-то мере
победило сопротивление общества,
неприятие общества.
А это самый удивительный
мужской стриптиз.
Почему мужской?
Эти танцоры не голые.
Они - нет, но эта красивая женщина
в перьях - мужчина.
Это Коксинель, звезда "Карусели".
Вздёрнутый носик, насмешливый взгляд
Всегда смеющиеся глаза
Все, кто её знает
Опьянённые её ласками
Уходят, но всегда возвращаются
Париж, город любви
Я обожала сцену.
Мне нравилось быть частью труппы.
В этом было что-то цирковое,
что-то чрезмерное.
Афиши "Карусель", которые
я видела всю жизнь,
провозглашали:
"Самые красивые травести в мире.
100 миллионов костюмов
и драгоценностей".
Нужно было уметь
показать себя, уметь блистать,
а если было что-то особенное -
это было идеально.
Всё это и обеспечивало успех.
Коксинель!
На Елисейских полях,
когда меня видят,
все мужчины спешат обернуться.
Коксинель!
Когда по переходу я иду,
на моём пути образуется пробка.
Я такой эффект произвожу,
что растерянный полицейский
глотает свой свисток.
Что же во мне такого?
Что такого, что волнует парней?
Мой курносый носик?
Большие удивлённые глаза?
Что же во мне такого?
Что же во мне такого?
Я из Парижа, вот причина
А из настоящих парижанок
Я исключение
Я жила вместе с Коксинель.
У неё был такой престиж, такой задор
в жизни, что я могла только
следовать за ней и молчать.
Помню, однажды я получила повестку.
"Господин Жан-Пьер Прюво и так далее
должен явиться в больницу..."
Не помню уже в какую.
Военный госпиталь, кажется.
"...для прохождения медкомиссии
для военной службы".
Коксинель покатывалась
со смеху. А я думала:
"Что ещё за история?"
Коксинель сказала:
"Давай отрепетируем встречу
с призывной комиссией.
Сначала найдём бюстгальтер
с открытой грудью,
потому что у тебя
слишком маленькая грудь,
чтобы показать её без бюстгальтера
и тем более показать её прикрытой.
Поэтому нужен бюстгальтер
с открытой грудью. Тогда получится
два арбуза". Так она говорила.
Мы купили бюстгальтер с открытой
грудью, и она сказала: "Два арбуза!"
Она выбрала мне платье из моих вещей.
У меня начали появляться платья,
довольно неплохие.
Она выбрала платье и сказала:
"Ты предстанешь
перед военным врачом".
Она не сказала,
был ли у неё такой опыт.
"Сначала ты придёшь в больницу,
скажешь: "Вот моя повестка".
Тебе скажут:
'Мадам, или мадемуазель,
скажите ему, чтобы пришёл сам,
представителей не принимаем".
Ты скажешь: "Это ошибка
в документах, и это моё имя".
Всё прошло,
как она сказала. Удивительно.
Как я могу не восхищаться Коксинель?
Мы все отрепетировали.
Она сказала: "Ты придёшь к врачу,
встанешь вот так,
лицом к нему. Он скажет:
"Мадемуазель, вам нужно раздеться".
Тогда...
Ты скажешь:
"Доктор, да, конечно, я это сделаю".
Ты расстегнешь молнию сзади,
а когда будешь снимать платье,
повернись вот так, из скромности,
чтобы скрыть грудь.
При этом выпяти её немного
и он увидит твои два арбуза.
Ты останешься в трусиках
и бюстгальтере с открытой грудью".
И тут он скажет: "Ах, мадемуазель,
всё в порядке, извините".
Всё произошло так,
как она сказала, как в спектакле.
С Коксинель всё
превращалось в спектакль.
Сексуальный Париж
О-ля-ля, Елисейские поля
Это то, о чем все мечтают
Сексуальный Париж
О-ля-ля, моя барышня
Берегитесь её появления
Сексуальный Париж
Успех, реноме имеет
важное значение.
Репутация не обязательно должна быть
хорошей,
но она должна быть громкой.
Обо мне много говорили,
и это ужасно смущало мою мать,
приехавшую в Париж.
Моя мать наконец приехала в Париж
в самом начале марта 1956 года.
Мама приехала не одна.
Она приехала с сестрой.
Возможно, она боялась ехать
ко мне в Париж одна,
не зная, как я её приму.
Не знаю.
Первым делом
я повела их в "Карусель".
Я хотела,
чтобы они увидели "Карусель",
потому что знала,
что это изменит их мнение.
Мою маму спрашивали,
что такое "Карусель" -
дом терпимости?
А она не могла понять, что это такое.
Я хотела ей показать.
Я видела, как она заплакала,
когда я вышла на сцену.
Меня это совсем не смутило.
Я продолжала петь еще лучше
и, возможно,
с еще большей эмоциональностью.
Я была рада,
что она увидела меня такой -
накрашенной, причесанной,
увидела, как я пою.
Я привела маму в гримерку,
она поздоровалась со всеми,
потому что я хотела показать,
что я с мамой.
Многие из нас хотели жить с матерями.
Фетиш вскоре привезла свою маму.
И не она одна.
Мы любили жить с мамами.
Они нам были нужны.
Тётя собралась уезжать
и мама хотела поехать с ней.
Я ей сказала: "Нет, мама,
ты остаешься здесь.
Мы будем жить вместе.
Это решено.
Ты уехала из Алжира,
не могла там оставаться.
Тети предлагали тебе жить с ними,
а я предлагаю тебе жить со мной.
Ты должна жить со мной".
Не знаю, что она подумала,
но она меня послушалась,
и я поняла, что теперь
командую я, а не она.
Моей маме пришлось вытерпеть
осуждение людей, родных.
Я так и не узнала, что ей говорили,
что она слышала.
Она не хотела об этом говорить.
Иногда меня спрашивают:
"Ваша мама все поняла?"
Мама ничего не поняла,
потому что понимать было нечего.
Я тоже ничего не поняла.
Но мама приняла это как данность.
Она это приняла.
Когда я училась в школе,
отец спрашивал: "Тебя
никто не обижает в школе?"
Я отвечала: "Нет, папа, никто".
"А если бы обижали, ты бы сказал?"
"Конечно".
"Точно?"
"Да".
Позже я об этом думала
и спрашивала себя;
"Он что-то чувствовал?
Он за меня боялся?"
Не знаю.
Мама говорила об этом с отцом?
Понятия не имею. Мы никогда
это не обсуждали.
А здесь была Джулия.
Джулия...
Семья Прюво
Это могила моей сестры.
Это могила моего отца.
Это могила моей бабушки.
Здесь покоится Жанна Прево
Скончалась 24.11.45
на 14-м году жизни
Надо бы очертить границы.
Это глупо, но...
Знаю, что это глупо,
но надо бы очертить границы
могилы сестры и бабушки.
Здесь.
Здесь. Это могила моей сестры.
И моей бабушки.
Вот здесь. Здесь.
Это здесь.
Это все прошлое...
Далекое прошлое...
Я искала любовь
Меняя почти каждый день возлюбленного
Но никогда не находила парня мечты
Который сумел бы утолить
Жажду любви
Я не слишком часто предавалась
удовольствиям,
потому что мне с детства
прививали мысль о том,
что предаваться удовольствиям -
это значит валяться в грязи.
Я всё ещё была этим проникнута.
Друга, к которому я отнеслась
очень серьёзно,
потому что он был со мной серьёзен,
я в итоге полюбила очень нежно.
Это мать привела его
в "Карусель" с друзьями.
Мать принимала
много иностранных друзей,
и в то время все ходили в "Карусель".
Ходили смотреть на цирковых зверей,
что нам очень нравилось.
И в один прекрасный день
ее сыну исполнилось 18 лет.
Она его привела,
ия ему очень понравилась.
Когда его мать узнала об этом,
она сказала ему:
"Сходи к психиатру,
и если психиатр скажет мне,
что ты не сумасшедший,
я больше ничего не скажу".
Вот так.
Эта история с психиатром
меня очень унизила,
потому что тогда
о психиатрии не говорили.
Недавно Коксинель,
знаменитый парижский травести,
оказалась в центре внимания,
из-за чего ей пришлось покинуть Рим,
где "Сладкая жизнь",
если верить кино, была в почете
еще несколько лет назад.
Сегодня Коксинель, преображённая
искусством хирурга,
смогла выйти замуж,
благодаря тонкости законов.
Мадемуазель Жаклин Дюфренуа
превратилась в мадам Франсис Бонне
в глазах закона и церкви.
Как бы то ни было,
этот хэппи-энд останется
одним из самых оригинальных
среди знаменитых романов Парижа.
С моей маленькой попкой
И невинным видом
Я ужасна, неотразима
Моё любящее сердце - магнит
Который легко притягивает
Драгоценный металл этих господ
Однажды, когда Коксинель гуляла,
кто-то остановился
и сказал ей:
"Я маленький мальчик, как и вы".
Что увидела Коксинель?
Она увидела прелестную юную девушку
с тёмно-каштановыми
кудрявыми волосами,
на "Веспе",
с ящиком инструментов сзади.
Девушка была электриком.
На следующий год
Коксинель встретила её в Касабланке
и та ей сказала:
"Я сделала операцию".
Коксинель спросила:
"Но что за операция?"
Та отвечает: "Операция.
Я сделала операцию".
Коксинель посмотрела на нее
и сказала:
"Но где? Когда? Как?
Разве это возможно? Это невозможно!"
Коксинель немедленно
записалась на прием
и тоже это сделала.
А я жила в ожидании.
Ждала, потому что обрела
жизненное равновесие.
Я жила с другом, жила с семьей.
Я обрела жизненное равновесие.
Мы не задавались вопросами.
Но я хотела знать,
отнимет ли что-то эта операция
или добавит что-то в нашу жизнь.
Вот что я хотела знать.
Мы говорили: "Но как
можно получать удовольствие,
которое мы получали,
не имея нужных для этого атрибутов?"
Это было загадкой.
Я два года не могла решиться.
А потом решилась,
потому что была уверена в успехе
примерно на 80%.
А когда у тебя 80% шансов
и ты хочешь этого на 100%,
то надо это делать.
Садясь в самолёт,
я, всегда боявшаяся летать, думала.
"Боже мой, Боже мой..."
Бог был рядом,
когда он мне был нужен.
"Боже мой, сделай так,
чтобы я добралась
и чтобы меня прооперировали".
На обратном пути я думала:
"Боже, теперь, когда ты позволил мне
сделать операцию,
дай мне возможность жить
и жить очень долго".
Вот так.
И я прожила долго после этого.
Скажу честно, мой друг
был не согласен.
Он знал меня такой.
Он принял меня,
хотя это далось ему нелегко.
Думаю, для него это было
очень болезненно.
Он плакал надо мной,
как над моей могилой.
Думаю, он был очень расстроен.
Потом он, как все, оправился.
Мы довольно долго жили вместе,
пока я не сказала себе:
"Нет, мне нужно изменить жизнь".
И я от него ушла.
Я ушла к Уте.
Самый удивительный эпизод
моей жизни -
это моя связь с Утой.
Однажды я увидела высокую девушку,
почти метр восемьдесят,
блондинку с великолепными волосами,
с пробором сбоку,
с прядью, которая упала бы на глаза,
если бы она не закрепила её заколкой.
У нее были
невероятно притягательные глаза,
и она никогда не моргала.
Эта девушка была неотразима.
Постепенно я почувствовала
её взгляды на себе,
всё более пристальные,
и поняла, что она очень увлечена,
что она влюбилась,
как и я.
И вот постепенно
мы стали чем-то вроде аттракциона,
когда танцевали вместе.
Это было загадочно, возможно,
немного неприлично.
Мы даже поцеловались
на глазах у всех.
Я была потрясена,
потому что это было...
В этом было что-то неприличное,
и я это знала.
Мне самой это казалось неприличным.
Я задавалась вопросами.
Я говорила себе:
"Ты не можешь влюбиться в женщину!
Это означало бы,
что ты отрекаешься".
Вот что было важно в моих глазах.
"Это означало бы, что ты отрекаешься
от всего, от своей личности".
Зарождение этой любви
и даже влечения -
это то, что до сих пор
превосходит моё понимание.
Я не могу это объяснить.
Эта любовь
была совершенно абсурдной.
Эта любовь казалась мне абсурдной,
опасной для меня.
Такой, какой я была, какой стала,
я не могла претендовать на то,
чтобы быть ее
партнером. Я это знала.
Это было совершенно невозможно.
В сексуальном плане...
Как мы должны были узнать друг друга?
Это было немыслимо. Просто чудо,
что всё прошло так хорошо.
Но как мы должны были
узнать друг друга?
Она не знала, как я отреагирую.
Она прекрасно знала,
чего ждать от себе подобных
и легко подстраивалась.
Но она не знала, как отреагирую я.
Вот в чём была абсурдность.
Все, что я сделала,
даже если я не могла
противостоять своему естеству,
я сделала не для того,
чтобы в итоге полюбить женщину.
Мне это казалось нелепым.
Я самой себе казалась нелепой.
Но я не смогла устоять.
Не устояла перед силой любви,
которая всё сметает на своем пути.
Связь с Утой осталась очень...
Она - это вся моя семья.
И я не представляю жизни без неё.
Я не хотела никого провоцировать,
я хотела жить своей жизнью, и всё.
Когда живёшь
за счет своей молодости и красоты,
то знаешь,
что однажды это закончится.
Знаешь, что однажды постареешь.
И даже до того, как постареть,
уже не будешь прежней.
Ты это знаешь.
Прикладываешь руки к щекам,
натягиваешь кожу вперёд
и говоришь себе: "Вот какая
страшная я буду в 60 лет!"
Все мы так говорим.
Как-то у меня сломалась машина,
Капюсина меня подвезла,
и я ей сказала:
"Я беспокоюсь, нам уже 27 лет.
Что мы будем делать?"
Она ответила: "Не волнуйся так,
мы сможем оставаться
красивыми до 35 лет".
Она меня немного успокоила,
но я быстро очнулась. Я подумала:
"Нет, это невозможно, невозможно,
мы не можем оставаться в кабаре".
И тут открылся "Алькасар".
Вышла статья об "Алькасаре"
и "Карусели",
где говорилось, что "Карусель"
совершенно устарела,
а "Алькасар" - это нечто потрясающее.
Это была правда.
Маленькая "Карусель"
работала уже 6 лет,
и это был медленный, но верный закат.
Сначала в "Карусели",
в отличие от того, что было раньше,
хотя полицейский запрет
всё ещё действовал,
артисты спускались в зал,
знакомились,
с клиентами,
которые присылали им цветы.
Они спускались.
И всё это, по-моему,
портило представление.
Я была воспитана в другом духе.
У Артура и в "Карусели"
мы не разговаривали с клиентами.
Мы так не делали.
Мы держали дистанцию,
и мне это нравилось, эта дистанция.
Был там один старик,
ему было под 60 лет,
и он приглашал то одну, то другую.
А когда видел меня,
говорил: "Ах, былая красотка".
Мне было 26 лет.
Я была былой красоткой
в глазах этого старикашки.
Мне было всё равно,
потому что я знала, что в 26 лет
ещё прекрасно выгляжу.
Но меня это задевало, и я подумала:
"Может, пока этого нет,
но в какой-то момент так и будет".
Всё это сложилось
в единое целое и постепенно
заставило меня задуматься о том,
что делать дальше.
Это заняло очень много времени,
потому что всё это
постепенно зреет в голове.
Между 26 и 33 годами,
когда я получила диплом бакалавра,
прошло немало времени.
Нужно было решиться и уйти,
решиться и бросить то,
что обожаешь.
А я обожала "Карусель",
даже "Карусель",
которая клонилась к закату,
Мне нужно было уйти.
Уйти во что бы то ни стало.
Мне исполнилось 30 лет
ия начала терять терпение.
И вот в 1968 году я сказала себе:
"Мне нужен бакалавриат,
мне нужно поступить в Сорбонну.
Иначе я не справлюсь".
Получив диплом бакалавра,
я поступила в Сорбонну.
Сдала экзамен и получила
диплом учителя.
И вот я стала сотрудницей
Министерства образования.
Меня направили на работу
в пригород Шербура,
в маленький городок
под названием Керкевиль.
Жила я наверху,
в Октевиле, в новостройке.
Я уехала туда со всеми пожитками.
Я хотела быть обычной женщиной.
Я понимала, что после ухода из кабаре
нужно, чтобы обо мне забыли,
нужно сохранять анонимность.
Только тогда мне будет хорошо.
Тогда я отрастила волосы подлиннее
и стала носить индийские повязки,
потому что не хотела,
чтобы что-то меня выдало.
Не хотела, чтобы мне
ставили палки в колёса.
Я хотела преподавать
и смертельно боялась,
что что-то помешает мне.
Очень боялась.
Я думала: "А если кто-то
из родителей мне скажет:
"Я вас знаю,
вы выступали в "Карусели".
Не может быть,
чтобы такое со мной случилось.
Но я следила
за поведением, взглядами,
за возможными колебаниями
при виде меня.
Нет, это...
Но меня защищало то,
что никто, абсолютно никто
не мог себе представить,
что можно уйти из "Карусели"
и сразу попасть
в Министерство образования.
Для людей это было немыслимо.
А для меня
это была прекрасная защита.
Но однажды в учительской
молодой преподаватель
с рыжей бородкой
окликнул меня и сказал:
"Мадемуазель Прюво,
мадемуазель Прюво!"
Я говорю: "Да, да".
"Вы видели
нашего маленького травести?"
Маленького травести?
Я подумала:
"Что это за травести здесь?"
У меня кровь отлила от лица,
ноги подкосились.
И это не преувеличение,
это была реальность.
Меня охватила дрожь,
я изо всех сил старалась держаться,
улыбаться, говорить, сохранять
спокойной вид.
Это потребовало неимоверных усилий.
Я сказала: "Нет, а о чем речь?"
Я притворилась, что мне любопытно.
Он спросил: "Ученики не рассказали
вам о нашем травести?"
Я ответила: "Нет, они не рассказывали
о травести.
Где он? Кто он?"
Он ответил: "Я им сказал,
что у нас будет маленький травести".
Когда он мне его показал,
он был ростом не меньше 1,20 м.
"Мы сделаем травести.
Вы выберете звезд.
Либо Джонни Холлидея,
либо Сильви Вартан...'
Он назвал несколько имен:
"Выбирайте".
А ученики сказали: "Нет,
мы хотим,
чтобы это была мадемуазель Прюво".
На самом деле речь шла
о большой марионетке.
Он хотел, чтобы этот класс
сделал марионетку.
Должна сказать,
что я очень испугалась.
Страх быть узнанной
не покидал меня лет пять.
За пять лет люди все забывают,
а то и быстрее.
Я была счастлива здесь.
Я была счастлива,
и в то же время страдала
от разлуки с Парижем.
Я покинула Париж
с огромной грустью,
оставив там всю свою жизнь.
Я была совершенно выбита из колеи
и впала в депрессию,
с которой никак не могла справиться.
Потом я почувствовала,
что начинаю возвращаться к жизни,
но одновременно видела, как мама
угасает, и ничего не могла сделать.
Я видела, как она медленно умирает.
Это было ужасно.
А потом, спустя некоторое время,
она умерла в больнице,
где я её оставила.
Я обожала свою мать.
Она была для меня всем.
После смерти матери
я попросила любой пост в Париже
или в пригороде Парижа.
Меня направили в Гарж-ле-Гонесс.
В 10 км от Парижа
город Гарж-ле-Гонесс вырос
среди полей. В нем 40 000 жителей.
20 лет назад их было 6 500.
Люди ютятся в бетонных коробках,
30% составляют иммигранты.
Много молодёжи.
8 000 человек от 15 до 24 лет.
Большинство бросили школу,
но ещё не работают.
Все условия для роста преступности.
Мы слоняемся.
Нет, не слоняемся.
Не слоняемся,
мы гуляем, если хочешь.
Я подал документы, но уже около года
жду стажировку.
Жду, но пока ничего нет.
Нам скучно.
Вот так я оказалась в Гарж-ле-Гонесс.
Я приехала в Гарж-ле-Гонесс
в сентябре 1976 года
и покинула Гарж-ле-Гонесс,
где я работала, в июне 2001 года.
Получается 25 лет. Около того.
25 лет в Гарж-ле-Гонесс.
Когда я приехала,
у меня была одна мысль -
просить о переводе.
Каждый год мне не хватало баллов.
Я не питала иллюзий.
у госслужащих есть система баллов.
Нужно набрать определённое
количество баллов, чтобы...
Меня только что туда перевели,
и я не могла сразу уехать.
Но я каждый год просила о переводе.
Это длилось 6, 7, 8 лет,
не помню точно.
Тем временем у меня была инспекция,
после чего мне прибавили баллы
и...
Когда я набрала достаточно баллов,
я перестала просить о переводе.
Я перестала просить о переводе,
потому что есть выражение,
которое там употребляли - обжиться.
Я обжилась.
На самом деле я поняла,
что обжилась в Гарж-ле-Гонесс.
Мой дом был там.
Там я была счастлива.
Я была счастлива
несмотря на трудности.
Преподавать в средней школе -
это, пожалуй, самое сложное,
потому что в этом возрасте
ученики бунтуют против родителей,
против учителей.
Они всё ставят под сомнение.
Нужно держаться.
Нужно показать им,
что ты сопротивляешься.
И вот однажды я увидела девчонку.
Я задала ей обычный вопрос:
"Твой старший брат
или сестра здесь учились?
Скажи, когда они учились и где.
У тебя не было старшего брата?"
Она посмотрела на меня застенчиво.
Покраснела и сказала: "Это мой папа".
Я подумала: "Боже мой, вот и всё,
поколение сменилось.
Пора уходить".
Когда такое случается, с ужасом
понимаешь, как бежит время.
Это как руины, как развалины.
Какой бы ни была моя
легкомысленность, она важна.
Легкомысленность очень созидательна,
потому что это видимость, за которой
скрывается глубокая жизнь.
В ней есть любовь, разочарования,
борьба, все эти вещи.
Но мы показываем лишь
внешнюю сторону
и всё.
Легкомысленность - это маска.
Дело не только в этом,
не только в пустом легкомыслии.
Нет.
Показывать себя обнажённой -
в этом есть нечто интеллектуальное.
Конечно, это не Фуко,
но в этом тоже есть
что-то интеллектуальное.
Есть определённый способ это делать.
Должна сказать, что я получала
от этого удовольствие.
Это было крайне важно.
Это не было пустотой,
это не было просто пустым местом.
Это как если бы мне сказали,
что картина
в конце концов - это лишь краски
или просто форма. Нет, это ещё и дух.
Конечно, не станешь Пикассо
от того, что показываешься голым.
Мы надеемся
на другие формы выражения.
Но это не полная противоположность
интеллектуальному,
это не противоположность мысли.
Не нужно...
Мне не нравится, когда осуждают
мою жизнь в кабаре,
потому что одна жизнь
сменяет другую.
29 лет в системе образования.
Они пролетели как один день.
Моя жизнь была обычной,
счастливой повседневностью.
Преподавание создавало иллюзию,
что я кому-то нужна.
Преподавание позволяло мне
общаться с учениками.
Это были уроки, уроки поведения,
уроки человечности каждый день.
Я обожала преподавать.
Обожала преподавать.
Я очень полюбила свою работу.
Для меня это было открытием
и попыткой показать,
кто я на самом деле.
Показать то, что я пережила.
БЭМБИ
НОВАЯ ЖЕНЩИНА