Естественные враги (1979 год). Цитаты и фразы из фильма

Natural Enemies (1979)

«Естественные враги» — американский драматический фильм 1979 года режиссёра Джеффа Кейнью, основанный на романе Джулиуса Хорвица «Естественные враги» 1975 года.

Все фразы и цитаты

Не думаю, что за всю ночь я
проспал хотя бы десять минут.
По крайней мере, я не понимал,
сплю я или бодрствую...
Или уже потерялся.
Или умер.
Вскоре после рассвета
я стоял у окна спальни и вдруг
услышал собственный голос:
«Сегодня ты возьмёшь
мелкокалиберную винтовку „Марлин“,
зарядишь её и застрелишь
Мириам, Тони, Шейлу,
Алекса, а потом себя.
Сделаешь это примерно в четверть девятого,
когда Мириам позовёт всех к ужину.
Сначала выстрелишь в неё, потом в детей,
и всё будет кончено».
Все мужчины думают о том,
чтобы убить свою семью.
Некоторые так и поступают.
Одни — из мести.
Другие — потому что не видят выхода.
Мы живём в старом доме в Коннектикуте.
Его построили в 1723 году,
если верить камню с датой,
который мы нашли в подвале.
Возможно, в 1723 году мужчины
были другими. А может, и нет.
Последние восемь месяцев
мы с женой спим в разных комнатах.
Мириам — художница.
В 1971 году она получила первую премию
за акварель с нашим гаражом.
В 1968-м продала две
картины по 375 долларов.
Интересно, был ли у неё любовник.
И как бы она вела себя с другим мужчиной.
Я проскользнул в постель Мириам.
Она лежала на боку, свернувшись
калачиком, как ребёнок,
с ночной рубашкой,
задранной почти до талии.
Если она не шевелилась, я
понимал: можно продолжать.
Если двигалась или стонала — уходил.
Привычка делает нас мастерами.
— Дай салфетку.
— Я не слышала, как ты вошёл.
И как растопил камин.
— Не хотел тебя будить.
— Но разбудил.
Тебе понравилось?
— Что?
— То, что ты со мной делал.
— Тебе, видимо, нет.
— Тебе нравится, только
когда мне не нравится.
Который час?
Тебе разве не пора в город?
— Ещё рано.
Что будешь сегодня делать?
— А что?
— Просто спросил.
— Ты никогда не спрашиваешь о моих планах.
Почему сегодня?
— Да так...
Без причины.
— Пойду приму душ.
Раз уж встала, приготовлю завтрак,
а потом отвезу тебя на станцию.
Что ты уставился?
Почему так на меня смотришь?
Наш пёс первым в семье
заметил нервный срыв Мириам.
Он нашёл её без сознания на кухонном полу:
она приняла слишком много риталина.
Он пытался привести её в
чувство, облизывая лицо.
Жаль, что не вышло.
А дальше за дело взялись психиатры.
Они сказали, что Мириам страдала
депрессией не меньше пяти лет.
И что она проявила удивительную стойкость,
не сломавшись раньше
и выжив после такой дозы риталина.
Меня, почему-то, ни то
ни другое не впечатлило.
Я купил этот дом, потому что мне казалось:
сосновые стены, потолочные балки,
открытый камин и большой чугунный котёл
снова сделают нас настоящей семьёй.
Не сделали.
Тони семнадцать.
Каким-то чудом он
вымахал довольно высоким.
Хотя, насколько мне известно,
вообще ничего не ест.
Надо было разбить все наши телевизоры
в день его рождения.
Шейле пятнадцать.
Она обожает замороженные вафли.
Я думаю обо всех таких мужчинах, как я,
с которыми она однажды может переспать.
И мне становится грустно.
Девочки никогда не бывают готовы
к неизбежным разочарованиям жизни.
Алекс не использует и
десятой доли своего ума.
За целый год не прочёл
ни одной настоящей книги.
Удивляюсь, как у него ещё не выпали зубы
от всей дряни, которую он ест.
Ему одиннадцать. Старше он не станет.
Всё закончится за считаные секунды.
Примерно столько длится оргазм
и начинается зачатие.
— Наш выпуск новостей не прерывается.
В эфире WINS.
Дайте нам 22 минуты
— и узнаете всё о мире.
Сейчас 7:45. Главные события.
Десять детей погибли, ещё несколько ранены
при взрыве бомбы в
школьном дворе Иерусалима.
Министр иностранных
дел Италии Альдо Леоне,
похищенный три недели назад,
найден мёртвым в Риме.
Нью-Йорк ещё на шаг
приблизился к банкротству:
президент отказал городу в
новых федеральных кредитах.
По-прежнему нет соглашений
по новым контрактам
с полицейскими, пожарными и мусорщиками.
Профсоюзы угрожают забастовкой.
Движение на дорогах плотное,
но без серьёзных заторов.
Задержек сверх обычного не ожидается.
Утром переменная облачность,
после полудня облаков станет больше,
вечером возможен кратковременный дождь.
Скоро вернёмся к новостям.
А сейчас — сообщение от
«Уолл-стрит джорнэл».
— Во сколько ты сегодня вернёшься?
— Как обычно, наверное.
А что?
— Думала, сходим с детьми
куда-нибудь поужинать.
Может, в китайский ресторан в Уэстпорте.
— Нет, у меня сегодня куча встреч.
Боюсь, на ресторан сил уже не останется.
— Понятно.
— Если передумаю, позвоню. Хорошо?
Нежности между нами больше нет.
Она возит меня на станцию, как шофёр.
Мы не целуемся ни на прощание утром,
ни при встрече вечером, ни во время секса.
Сегодня, глядя, как её
машина исчезает за станцией,
я подумал:
«Всё, что я увижу и сделаю сегодня,
я уже никогда не увижу и не сделаю снова».
— Привет, Пол! Как дела?
— Привет, Фред.
— Присяду к тебе ненадолго, ладно?
А потом пойду в вагон для курящих.
Теперь бываю в городе пару раз в неделю,
и меня это вполне устраивает.
Как раз успеваю насладиться
городскими дамочками.
Знаешь, они теперь чуть ли
не сами подходят на улице
и предлагают потрахаться!
— Как идут дела с рисунками?
— Дерьмово.
Но за сто тысяч в год
я бы и сортиры драил.
Господи, я и представить
не мог, что полжизни буду
рисовать картинки с педиками.
которые изо всех сил строят
из себя ковбоев «Мальборо».
Слушай, вам с Мириам надо
бы зайти к нам на ужин.
Я подарил Лесли курсы французской кухни
у парочки голубых...
Мне следовало развестись
с Мириам ещё в 1960-м,
до рождения Тони.
Мы никогда не ссоримся.
Может, в этом всё дело.
Может, нам просто не
хватает хорошего скандала,
чтобы потом Мириам
вцепилась в меня в постели.
Ненавижу эту кровать.
— Знаешь, что смешно?
Я понятия не имею, о чём ты
говоришь, а они понимают.
До срыва кровать была для неё убежищем.
Бывало, она сутками не вставала.
Но врача мы так и не вызвали.
Может, следовало вызвать экзорциста.
В неё вселился страх
перед собственной жизнью.
Может, этот демон преследует всех нас.
Когда-то мы с Мириам были счастливы.
Мы жили в квартире без
горячей воды на Томпсон-стрит.
Платили 24 доллара в месяц.
Я работал репортёром в «Таймс»,
а она ходила на художественные
курсы в Новой школе.
Мы обедали в итальянском ресторанчике,
где нас знали по именам,
и по просьбе клали побольше мясного соуса.
А потом, словно пассажиры электрички,
разошлись каждый своим путём.
Может, из-за детей.
В 1967 году я купил журнал.
Большинство статей приходилось
переписывать самому.
Хотел бы я так же легко
переписать свою жизнь.
— Доброе утро.
— Доброе.
— Десять пятнадцать.
Вы ведь понимаете,
что постоянные опоздания
безнаказанными не останутся?
— Накажите меня.
— Слишком просто.
Боюсь, придётся вместо этого выпить кофе.
— Спасибо.
— Готовы? — Угу.
— Диктуйте.
— Да. Кто у нас первый?
— Профессор Логсден. Статья
об отходах атомной энергетики.
— Точно. Начнём.
«Дорогой Аллен».
Нет. «Уважаемый профессор Логсден.
Благодарим за вашу статью.
Возвращаю её без комментариев.
Я стараюсь не обсуждать статьи,
которые не собираюсь печатать.
Когда радиоактивные отходы
начнут попадать в сухой мартини,
может, люди вашего положения
наконец займутся делом, а не писаниной».
— Вы с ним суровы.
— Заслужил. Кто следующий?
— Дональд Пирс, Альфред Кац, Лестер Бил.
Выбирайте.
— Всем вежливые благодарности.
А это заберите.
— Это всё на переделку?
— Первая стопка — да.
Вторую я ещё не читал.
— Вы в порядке?
— Просто немного устал.
— Почему бы вам не взять отпуск?
Вы ведь не зря сами себе начальник.
— Когда придёт астронавт?
— В десять тридцать.
— Розенталь в одиннадцать
тридцать, доктор Бейкер — в три.
Ещё письма есть?
— Нет.
Больше нет.
Энн двадцать восемь.
Она живёт одна.
Мириам говорила, что мне
стоит переспать с Энн.
Я так и не сделал этого.
Теперь уже не сделаю.
— Да?
— Пришёл мистер Итон.
— Пригласите.
Как поживаете, мистер Итон?
— Хорошо, сэр.
— Присаживайтесь.
— Спасибо, сэр.
Очень любезно, что вы
согласились меня принять.
Я большой поклонник вашего журнала.
— Спасибо.
Вы писали,
что хотели бы подготовить для нас статью.
— Да, сэр.
Как вы знаете, я побывал на Луне.
Простите, наверное, это
прозвучало слишком буднично,
когда я так сказал.
— Ничего. Продолжайте.
— Понимаете, сэр, мне кажется, американцы
считают, что мы, астронавты,
не более чем роботы.
По телевизору они видели, как мы делаем
то, что обычному человеку
трудно даже представить,
но будто бы сами мы не
испытывали благоговения.
Это неправда.
Нельзя сидеть на вершине ракеты,
чувствуя под собой такую мощь,
и не испытывать трепета.
Думаю, ещё никто не сумел толком описать
первый рывок в космос.
Как будто во сне.
Да что там... Как оргазм.
А Луна...
Не думаю, что кто-нибудь
способен представить,
каково действительно там оказаться.
На второй день я отстал от остальных,
упал и на несколько
минут потерял сознание.
Когда очнулся...
У меня всё тело заледенело.
От ужаса.
Я был на Луне. Совсем один.
И подумал, что, наверное,
это и есть одиночество,
которое мы все чувствуем.
— Доктор Нил или доктор Хир.
Семь-один-два-один.
Доктор Нил или доктор Хир.
Семь-один-два-один.
Доктор Нил:
шесть-два-семь-один-семь-один-два-четыре.
Доктор Хир: семь-один-два-один.
— Мириам.
Мириам.
— О, Пол!
— Привет.
Что такое? Что случилось?
Что?
— Ток.
— Электрошок?
Тебя лечили электрошоком?
— Да.
— Зачем?
— Не знаю.
— Зачем ты им позволила?
— Не знаю.
Не знаю.
Не позволяй им делать это снова.
— Не позволю.
— Пожалуйста.
— Не позволю.
— Не надо. Не надо.
Обещаешь?
— Обещаю.
— Обещаешь?
Ты обещаешь?
— Доктор Люси Брискет:
шесть-девять-восемь-пять.
Доктор Люси Брискет:
шесть-девять-восемь-пять.
— Ах ты сукин сын!
Как вы посмели применить
к моей жене электрошок
без моего согласия?!
— По моему профессиональному мнению,
Мириам требовалась
электросудорожная терапия,
чтобы вывести её из
крайне тяжёлого состояния.
— Ваше мнение? Вы её видели?
— Если не вывести её из депрессии...
— Вы её видели?!
— ...она может провести остаток жизни
в психиатрической...
— К чёрту ваше мнение!
Моя жена не из тех,
кто проведёт всю жизнь
в подобном заведении!
Больше никакого электрошока!
— Вы не вправе определять...
— Никакого электрошока!
— ...состояние вашей
жены и методы её лечения.
— Ты понял, сукин сын?!
— Я стоял на Луне, смотрел на Землю,
а она висела в небе огромным шаром.
Я знал: там, внизу, живут
три миллиарда человек,
и никто из них по-настоящему не верит,
что мы просто несёмся
сквозь пустоту космоса.
Я хотел спросить вас, сэр...
Думаете, из этого получится статья?
— Когда я был мальчишкой в Небраске,
у нас жил человек с телескопом.
Он ставил его прямо на улице
и брал пять центов за
возможность посмотреть.
Отец всегда давал мне монетку.
Я видел кольца Сатурна, спутники Юпитера,
каналы Марса и лунные кратеры.
А в особенно ясные ночи
он наводил телескоп на Млечный Путь,
и я видел миллионы, а
может, миллиарды звёзд.
Наверное, оставил ему двести таких монет.
Не знаю, что вы увидели
на Луне, мистер Итон.
Слышал, некоторые астронавты
там обрели веру в Бога.
Возможно, у вас больше
никогда не будет шанса
вернуться туда.
И, возможно, в вашей
жизни больше не случится
ничего столь же стоящего.
Это печально.
Не думаю, что какая-либо статья передаст
ваши ощущения на Луне.
Никому ещё не удавалось
выразить на бумаге,
что значит быть живым.
Это должны одновременно
почувствовать двое.
Но такого не бывало с сотворения мира.
— Не слишком горячо?
Поторопитесь, а то остынет.
Сейчас станет прохладнее.
Дам вам немного отдохнуть.
— Я не могу.
Не могу.
Я хочу умереть.
— Мириам, нет.
— Хочу умереть. — Нет.
— Хочу умереть.
— Хочешь умереть?
— Хочу умереть.
— Ты этого хочешь?
Хочешь умереть?
— Ой!
— Этого ты хочешь?
— Нет, я не знаю! Не знаю!
Не знаю.
Я не знаю.
— Зачем тебе писать статью, Гарри?
Не похоже на тебя — тратить
время на умирающее искусство.
— Я всё ещё занимаюсь сексом, хотя
искусством это никогда не было.
Хочу написать о концлагерях.
Ты, конечно, сразу подумаешь:
«Что там ещё можно сказать?
Уже всё рассказали».
— И всё же...
— Дело не в лагерях и не в нацистах,
и даже не в евреях.
А в том, что сегодня всё это
— просто история.
Ужас перестал быть живой реальностью.
Твоё здоровье.
Всего несколько недель назад
я ехал в поезде на Лонг-Айленд.
Было жарко, я снял пиджак.
Парень рядом заметил номер у меня на руке.
Обычно люди стараются не
смотреть, отводят глаза.
Но его это ничуть не смутило.
Он спросил: «Вы были в концлагере?»
Я ответил: «Да».
Он спросил: «Там и правда всё было так,
как рассказывают?
Условия, убийства, пытки?»
Я сказал: «Да».
А он: «В это трудно поверить.
Как могли погибнуть миллионы,
а мир ничего не знал?
Наверное, за эти годы
всё сильно преувеличили».
Следующие полчаса я пытался ему объяснить:
как нас лишили гражданских прав,
перестали считать людьми,
поезда, лагеря, печи крематориев.
Я думал, мои слова его потрясли,
пока он не кивнул
и не произнёс с этим
невыносимым равнодушием:
«Да ты что!»
— А чего ты ждал, Гарри?
Возмущения? Слёз?
Сейчас 1978 год. У молодёжи полно
других забот:
дискотеки, теннис.
— Так мне писать статью?
— Разве я могу тебя остановить?
— Нет.
Как сейчас Мириам?
— Лучше?
Всё так же. Не знаю.
Сегодня утром мы вместе завтракали,
она отвезла меня на станцию.
Мы даже занялись сексом.
Вернее, сексом занимался я.
Хочу узнать твоё мнение кое о чём.
— «Сегодня Роберт Бёрд из
Нью-Хейвена, Коннектикут,
застрелил жену, двоих детей и себя.
Убийства произошли в семейном доме.
Тела обнаружил сосед,
услышавший выстрелы рано утром.
Мотивы преступления пока не установлены.
Сегодня также найдены тела
полковника ВВС Дональда Шила,
его жены и сына.
Их обнаружил брат полковника».
Ты замечал, сколько подобных сообщений
появляется в последнее время?
Как думаешь, каждый из
нас на такое способен?
Что это значит?
— Ты собираешься писать о
мужчинах, убивающих свои семьи?
— Нет. Но мне кажется, каждый семьянин
хоть иногда об этом фантазирует.
Что, по-твоему, это означает?
— Думаю, в нашей западной культуре
на каждого мужчину возложили
чувство личной ответственности
за благополучие всей семьи.
Иногда человек начинает чувствовать,
что больше не способен
защитить близких от беды,
даже если опасность выдумана.
И тогда ему кажется,
что единственный способ их защитить —
— Во всех этих историях одно и то же.
Ни предупреждения, ни записки.
Убита вся семья. Всех подчистую.
И некому объяснить почему.
— Прости за вопрос, Пол,
но почему вы с Мириам так и не развелись?
— Надо было.
Наверное, мы остались вместе ради детей.
— Вот и скажешь им это лет через десять,
когда они окажутся у психоаналитика.
Зря вы забрались в такую глушь.
Два часа в поезде в одну сторону
— четыре часа в день!
Потраченные впустую. Безумие.
Когда ты последний раз был в отпуске?
— У всех всегда найдётся простое решение.
Полежишь пару часов на пляже
— и мировые беды как рукой снимет.
— Ладно.
Продолжай язвить.
Похоже, моя статья тебя
не очень интересует.
Ну пойдём.
Угощу тебя роскошным обедом.
— Не могу.
Хотел бы, но не могу.
— С тобой всё в порядке?
— Всё хорошо, Гарри.
Будет хорошо.
— Простите за цену, мистер Стюард.
Но пять девушек одновременно
— необычная просьба.
В обед у нас, как правило,
самый наплыв клиентов.
Вы говорили, что вы писатель?
— Да, собираю материал для статьи
о мужских эротических фантазиях.
Но девушкам лучше не знать
— могут смутиться.
— А может, наоборот.
Знакомьтесь, Шэрон.
— Привет.
— Это Джен.
— Здравствуйте.
— А это Патрисия.
— Здравствуйте.
— Это Глория.
— Привет.
— И Лесли.
— Привет.
— Девочки, проводите мистера Стюарда...
— Пола.
— Проводите Пола и
помогите ему расслабиться.
В юности я отлично умел три вещи:
плавать, ездить на велосипеде
и стрелять из винтовки.
С девушками всё было не так гладко.
Не то чтобы я был робким
или совсем неуклюжим,
но по какой-то непонятной причине
женщины всегда внушали мне трепет.
Как и секс.
Наверное, всё моё поколение было таким.
Каждый половой акт мы воспринимали
как мистическое таинство,
хотя жизнь постоянно доказывала обратное.
Я никогда не понимал,
чего женщины ждут от секса.
Знал, что им нравится
считать себя влюблёнными,
но в остальном это так и
осталось для меня загадкой.
И вот в последний день моей жизни
пять незнакомок делят со мной близость,
на которую мы с женой никогда не решались,
о которой даже не мечтали.
— Почему именно пять девушек, Пол?
Почему не четыре, три или одна?
— Не знаю.
Когда я женился, моя
жена была девственницей.
А у меня до неё были всего две девушки,
и ещё одна женщина после свадьбы.
Очень давно. Писательница.
Она принесла мне рукопись,
мы пошли выпить,
а потом отправились к ней.
На ней не было лифчика.
Когда она взяла меня в рот,
я отстранился перед самым оргазмом.
Но она сама этого хотела.
А вернувшись домой,
я увидел, как Мириам
глотает на кухне валиум.
Помню, я подумал,
каково было бы там с
Мириам вместо писательницы.
— А вашей жене не нравится секс?
— Думаю, никогда не нравился.
— Может, она просто не
умеет получать удовольствие.
— Так научите её.
Поговорите с ней.
— Вы пробовали рассказать
ей, что приятно вам?
И спросить, что нравится ей?
— Не могу.
Господи, иногда мы смотрим друг на друга,
словно ждём, когда нас
кто-нибудь представит.
Однажды в Испании
она убежала от меня вдоль
берега на несколько километров,
не оглядываясь, будто
точно знала, куда бежит.
Я нашёл её за деревушкой, запыхавшуюся,
а двое мужчин разглядывали
её, как корову на ярмарке.
Ей, похоже, нравились
их похотливые взгляды.
Потом она увидела меня, развернулась
и бросилась в море.
Когда мы вытащили её,
она была в бреду и всё повторяла...
Повторяла снова и снова,
что «сейчас самое время умереть».
— В детстве я мечтала стать художницей.
Побывать в Париже, Испании и Италии,
изучать великие картины и
европейскую архитектуру.
Но когда мы с тобой приехали в Европу,
я не видела ни картин, ни соборов.
Мне казалось, что Европа мертва,
и я сама была мертва.
Я родила троих детей,
а иногда кажется, будто
купила их в супермаркете.
Я уже пять лет не написала
ни одной приличной картины.
Только тебе позволяю смотреть
мои работы и судить о них.
Я будто целиком отдала себя тебе.
Сделала тебя ответственным за мою жизнь.
Не знаю зачем.
Наверное, думала, что так положено.
Даже верила, что ты сможешь
сделать меня женщиной...
Но не сможешь.
Это могу сделать только я.
Ты ведь ни разу не спросил,
что творилось у меня в голове в больнице.
Наверное, не осмелился.
При всём твоём уме, журнале,
статьях о психологии и космических полётах
ты всё-таки побоялся спросить,
что происходило у меня в
голове, когда я сходила с ума.
Когда-нибудь расскажу. Но не сейчас.
Ты ещё не готов.
Ты боишься.
Наверное, все мужчины боятся.
Я смотрел, как жена уходит от меня.
Помню, как ветер развевал её платье.
Я думал лишь о том, сколько меня в ней
и сколько её во мне.
В ту минуту, бросься она в океан,
я прыгнул бы следом.
Но через три дня после отплытия
я застал Мириам у бара с незнакомцем.
Они смотрели так, будто я им помешал.
Я часто гадал, о чём она говорит
с мужчинами на вечеринках,
когда остаётся с ними наедине.
Кто это был?
— Его зовут Мэтью.
Он приглашает меня на ужин.
— Замечательно. Иди.
— Ты позволишь?
Тебе будет всё равно?
— Делай что хочешь.
Можешь заодно у него переночевать.
Вдруг хоть раз получишь удовольствие.
— Когда вернёмся домой,
хочу спать отдельно.
Можешь занять гостевую комнату.
Я больше не хочу делить с тобой постель,
чувствуя, что мы ненавидим друг друга.
И не хочу заниматься
любовью только потому,
что я лежу рядом и доступна.
Ты ведь уже год ни разу
не спал спокойно всю ночь.
И не говоришь, что тебя мучает.
Наверное, считаешь, что
меня это не касается.
Мы больше ничем не делимся.
Может, у тебя мужской климакс,
о котором все теперь говорят.
Боишься собственного возраста,
того, что до смерти тебе ближе,
чем до начала жизни.
В этом дело?
Чувствуешь, что большая
часть жизни позади?
— Думаешь, он ещё жив?
— «Сладкая смерть», как говорят китайцы.
— Будь я мужчиной,
предпочла бы так умереть,
а не от инфаркта.
— Ага.
— Думаешь, он ещё на один раз способен?
— Милая, у них всегда
остаются силы ещё на разок.
— Какому мужчине понадобятся пять женщин?
— Тому, у кого никогда не
было ни одной по-настоящему.
— Думаешь, он любит жену?
— Так сильно её ненавидит,
что наверняка любит.
— Может, она не делает ему минет.
Я не встречала замужнюю,
которая действительно умеет.
Многие соглашаются,
но почти все просто терпят.
— Ой, я не верю ни слову
из его рассказов про жену.
Он такой же, как остальные мужики.
Думает, что она ни на что не способна,
потому что сам не дал ей шанса.
— Захотела бы — затрахала бы его
так, что стены затрещат.
— Наверняка он сам во всём виноват.
Обычно виноват мужчина.
Он опять возвращается.
— Никто не может по-настоящему понять,
что происходит между мужем и женой.
— А ты попробуй объяснить.
— После Европы
Мириам перенесла мои
вещи в гостевую спальню.
Каждый день застилала
кровать и убирала ванную.
Но если я заходил в её комнату,
когда она была голой,
она прикрывала грудь.
В первую ночь я пытался уложить её к себе,
но она отказалась.
Во вторую и третью я
пытался её изнасиловать,
но ничего не вышло.
Потом мы придумали нынешнюю систему.
Я забираюсь к ней в
постель, когда она спит.
Если она не шевелится,
занимаюсь с ней сексом.
Мы не разговариваем.
Она постоянно смотрит телевизор,
лишь бы не быть одной.
Мы общаемся без слов,
как тараканы последние
пятьдесят миллионов лет.
Два дня назад я испугался.
Мы держим дома винтовку.
В Уэст-Реддинге у всех есть оружие.
Я собрался её почистить и
увидел, что она исчезла.
Дети клялись, что не трогали.
Жена сказала, что не брала,
но, по-моему, она лжёт.
Думаю, она спрятала её где-то дома.
В «Таймс» я прочёл про автомеханика,
который застрелил жену,
четверых детей и себя.
Я показал заметку Мириам.
«Зачем человеку такое
делать?» — спросил я.
«Чтобы всем стало легче», —
ответила она.
После этого я стал замечать
в газетах множество таких историй.
Все были похожи.
Всегда убивали всю семью.
Всегда стирали всё с лица земли.
Мне кажется, жена почерпнула
идею из этих статей.
Она думает: если убьёт меня,
ей больше не придётся бояться,
что я войду в её спальню.
А убив детей,
избавит их от мира, с которым
они, по её мнению, не справятся.
Потом покончит с собой
— и мы все будем свободны.
И вот жена сидит дома,
где-то спрятав винтовку,
и ждёт, когда сможет
положить конец страданиям.
И почему-то именно сейчас
мне кажется, что впервые
в жизни я её понимаю.
Я даже не виню её.
Мы умрём вместе, в собственном доме,
а это уже лучше, чем участь многих семей.
— Без проблем.
Разумеется. До свидания.
Здравствуйте.
Звонил Гарри Розенталь.
Просил встретиться с ним
в «Ферди» в четыре, выпить по стаканчику.
Доктор Бейкер придёт к трём,
а Мириам звонила дважды.
Говорит, это срочно.
Вас с ней соединить?
— Нет, сам позвоню.
— Алло?
— Почему так долго? Я
чуть трубку не положила.
— Извини, меня не было на месте.
— Что-то случилось?
— Нет.
Думаю, китайский ресторан можно отменить.
Купи лучше яблочный пирог
в той пекарне на Центральном вокзале.
Алекс сказал, что сто лет
не ел яблочного пирога.
— Яблочный пирог?
И ради этого ты дважды
звонила по срочному делу?
— Алекс утром о нём говорил.
Принесёшь?
— Да, конечно, принесу.
— На какой поезд успеешь?
На полседьмого?
— Да, на полседьмого.
Перед выходом позвоню, хорошо?
— Хорошо.
Пол.
— Что?
— Утром я убиралась в твоей комнате
и нашла в шкафу винтовку.
Она была заряжена. Пол,
зачем ты её зарядил?
— Вчера ночью я услышал шум во дворе.
Выглянул — еноты копались в мусоре.
Я зарядил ружьё,
но решил не стрелять,
чтобы никого не перепугать.
Только и всего.
— Мне страшно, Пол.
Ты сегодня утром был какой-то не такой.
Даже в постели.
А теперь ещё эта винтовка...
— Думаешь, я собираюсь застрелиться?
Представляешь, как я прихожу домой,
засовываю ствол в рот и нажимаю на курок?
Так, что ли?
Ты думаешь, мне всё равно,
что будет с журналом?
И с домом, и с детьми?
С тобой?
Куда ты дела винтовку?
— Вынула патроны и убрала её.
А если я сейчас приеду в город,
мы встретимся,
вместе поедем домой на поезде и поговорим?
Не верится, что мы говорим об этом...
...по телефону.
— Нам нужно поговорить. Я знаю.
Обязательно.
Но тебе незачем ехать сюда.
Я сяду на поезд в полседьмого
и позвоню перед выходом.
Хорошо?
— Хорошо.
Ладно.
Пока.
— Пока.
— Ведь очевидно,
что мир катится к концу.
Америка уж точно идёт ко дну.
Снова падение Римской империи.
Ядерная война неизбежна.
Мы столько времени и денег
потратили на подготовку!
Мы ведь ни одного изобретённого
оружия не оставили без дела.
Разве что бактериологическое.
И то лишь потому, что
микробам нельзя доверять.
— Почему, по-вашему, некоторые мужчины
убивают свои семьи и себя?
— Вы что...
Решили сменить тему?
— Не совсем.
— Какой интересный вопрос.
С обычным самоубийством
мы как-то научились мириться.
Мой коллега из Йеля
недавно задохнулся в собственном гараже.
Но...
Убить всю семью — совсем другое дело.
У нас даже названия для
такого поступка нет.
А что? Собираетесь убить своих?
— Иногда я об этом думаю.
— Думаю, многие мужчины думают.
И женщины тоже.
Но не всерьёз, правда?
Мне кажется, у всех нас есть
своеобразная тяга к исчезновению.
Мы ведь упражняемся в этом
каждую ночь, когда засыпаем.
Это утешает.
Есть проблема — и мечтаешь стереть
её вместе со всем остальным.
— Но в последнее время всё больше
мужчин делают это на самом деле.
Я много читал о таких случаях.
— Хм.
И обдумывали возможность?
Что у вас на уме, Пол?
— Когда всё наваливается,
я устаю от журнала,
от дома, от Мириам.
— Мне очень жаль это слышать.
Вы говорите серьёзно.
— Боюсь, что да.
— Думали к кому-нибудь обратиться?
За помощью?
— Да.
Думаете, психоаналитик смог бы понять?
А вы?
— Не думаю, что кто-то
пропишет вам убийство и
самоубийство как терапию,
если вы именно этого ждёте.
Но хороший психоаналитик, полагаю,
помог бы вам иначе
взглянуть на свою жизнь.
— Почему же тогда
психоаналитики кончают с собой
чаще людей других профессий?
— Дорогой мой!
Потому что мы все сумасшедшие.
Но вы-то нет, правда?
Вы умный человек.
Вы понимаете, что смерть — это надолго.
Ну...
Вы даже пальцами ног не пошевелите,
газету не почитаете.
Нельзя вам исчезать, Пол.
Вы ведь издаёте единственный
здравомыслящий журнал
во всей стране.
И если вы действительно
собираетесь убить себя, Мириам,
детей и собаку...
то должны понять:
это фантазия о бегстве
от действительности.
У вас есть проблема.
И вам придётся её решать.
Как всем остальным.
Придётся принять тот факт,
что жизнь не всегда получается такой,
как мы мечтали
или хотели.
Это называется взрослением.
Даже с маленькими мальчиками случается.
Правда в том, что мы...
Мы не спасаем людей, убивая их.
К тому же американская
семья и так вымирает.
Без вашей помощи.
— Сорок третья улица, угол Первой авеню.
— Сорок третья и Первая.
Это же рядом со зданием ООН?
Вы дипломат, что ли?
Делегат какой-нибудь?
— Нет, я там не работаю.
— Ну и славно.
А то я бы вам всё высказал.
Стоит, значит, посреди города
эта громадная красавица-громадина.
Мол, витрина для всего мира.
Чтобы все приезжали
и любовались, да?
А мы в чём живём?
Вы только посмотрите!
В дерьме живём, вот в чём!
Вы в городе живёте?
Или в пригороде?
— Нет.
— Таким, как вы, хорошо устроились.
Приехали, отработали и уехали.
А я за рулём такси по
четырнадцать часов в сутки.
Под конец чувствую себя Квазимодо.
Возвращаюсь в Куинс,
поднимаюсь на два вонючих
лестничных пролёта
в четыре вонючие комнатушки.
И знаете, сколько плачу?
247 долларов в месяц!
Вы представляете?
А раньше было девяносто.
Да что жаловаться?
Время такое.
Однажды пришлось сходить к врачу.
Живот у меня болел.
Прихожу, а он говорит:
«Это у вас не живот болит».
«Это время такое».
Представляете?
Не должно быть так.
Надо всё менять.
Вот такие, как вы, в ООН,
могли бы это сделать.
А мы, простые люди, вас поддержали бы.
У меня даже план есть.
Давно уже об этом думаю.
Собрать всех негодяев — убийц,
грабителей, насильников,
политиков — кого угодно.
Согнать их в самый центр города,
в центр Манхэттена,
когда все остальные уйдут.
Потом прилететь на огромном
самолёте и сбросить бомбу.
Бабах!
И всем мучениям конец.
Вот увидите, сработает.
Я ведь тоже злюсь.
Но выпускаю пар.
Иначе нельзя.
Один врач мне как-то сказал...
Он говорит: «У вас слишком много друзей.
Вам бы врагов завести».
Я говорю: «Вы что несёте?
Какие мне враги?»
А он: «Враги сидят у вас внутри.
Надо их оттуда вытащить.
Выпустить наружу».
Ну я и выпускаю.
Нельзя всё держать в себе.
Иначе однажды взорвёшься.
Вот хоть за рулём такси.
Посмотрите на этот поганый город!
Пробки, убийства, ямы на дорогах.
Да ещё погода.
— Самая большая ошибка нашей страны —
не сделали бурбон национальным напитком.
Британцы со скотчем завоевали весь мир,
и выглядели при этом цивилизованно.
А Америка попробовала сделать
то же самое с кока-колой.
Не вышло.
Ненавижу это место.
Ненавижу этих чёртовых дипломатов,
что сидят на задницах
и ждут большой, жирной войны.
Что за чушь про мужиков,
расстреливающих семьи?
А?
— Что ты имеешь в виду?
— Утром мне показалось,
что ты собираешься убить себя,
Мириам и детей.
Будто ты искал одобрения.
Я спятил?
Ладно, не отвечай.
Возможно, ты и сам не знаешь, что задумал.
Но Мириам знает.
Я позвонил ей после нашей встречи.
— Ты с ней говорил?
Что она сказала?
— Нашла у тебя в шкафу
заряженную винтовку.
Она говорит, ты никогда
не держишь её заряженной.
Ты с ней говорил по телефону,
выдумал какую-то историю
про енотов в мусоре.
Она до смерти напугана.
И, по-моему, не зря.
— У Мириам просто был
очередной приступ истерики.
Ты же её знаешь.
— А я знаю вот что: если напою
тебя до пропущенного поезда,
ты сегодня не попадёшь домой
и не натворишь глупостей.
— По-твоему, глупо отказаться
от бессмысленной жизни?
— У каждой жизни есть смысл.
— Правда?
Мы вкалываем впустую.
Жаждем секса, а он всегда разочаровывает.
Заводим детей, а они нас игнорируют.
И впереди не ждёт ничего,
кроме бесконечных одинаковых лет.
Так зачем продолжать?
— Послушай.
Я видел много смертей.
В Освенциме я видел, как двое моих родных,
мои отец и мать, покончили с собой,
бросившись на ограду под током.
Отец сказал мне, что собирается сделать,
но я не смог его остановить.
Ничем не мог помочь.
В лагере мы все были бессильны.
Останемся ли мы жить
— решала в основном случайность.
И не позволяй никому
убеждать тебя в обратном.
Как бы сильно ты ни хотел жить,
если нацисты отправляли тебя
к газовой камере, ты умирал.
Но...
Здесь не Освенцим, Пол.
— Разницы не так уж много.
Мы в такой же ловушке, такие же жертвы.
— Нет, нет, нет!
Пол, поверь, я...
Я знаю, что твоя жизнь далека от идеала,
но прости, выдавить слезу
сочувствия мне не удаётся.
Я видел людей, у которых отняли всё,
кроме самой жизни.
Я слышал, как они кричали и плакали,
молили ещё об одном дне,
ещё мгновении, ещё вдохе.
А ты сидишь здесь и всерьёз думаешь,
не выбросить ли свою жизнь на помойку.
Не знаю, что тебе сказать, Пол,
но смотреть, как ты
убиваешь себя, я не стану.
— Когда мы были молодыми... Помоложе...
У нас были злодеи, на которых
можно было свалить всё.
Гитлер, Муссолини, Сталин, даже Хрущёв.
Казалось, умри они — и мир исправится.
Теперь некого убить, чтобы изменить мир,
поэтому мы обращаемся против себя.
Ницше сказал:
«Человек скорее захочет небытия,
чем вообще ничего не будет хотеть».
Но, может, ты прав.
Зачем убивать Мириам, детей или даже себя?
Ради чего?
Мы и так уже мертвы.
Никогда не забуду, как
впервые увидел это место.
Солнечные лучи струились сквозь окна.
Огромный потолок был расписан под небо.
Тогда жить казалось прекрасно.
Когда поезд тронулся со станции,
я понял, что не буду скучать по Нью-Йорку,
а он уж точно не будет скучать по мне.
— Ещё нет.
Подожди.
Пожалуйста.
Пол, помедленнее.
— Господи, опять помедленнее!
Вечно ты...
В чём дело? Что такое?
Господи!
Что?
— Ты не понимаешь.
— Так объясни мне.
— Не могу. Не могу объяснить.
— Ну, я понимаю,
что секс тебе не нравится.
По крайней мере со мной.
Наверное, я просто... Не...
Просто...
Не возбуждаю тебя.
— Прости.
— Уважаемые пассажиры, впереди,
на Девяносто шестой улице, пожар.
Движение остановлено.
Оставайтесь на местах,
пока не включится освещение.
— Вы знаете, надолго это?
— Возможно, придётся подождать, мэм.
Как только что-нибудь узнаем, сообщим.
— Спасибо.
Мы здесь уже довольно долго.
Так часто бывает?
— Простите, это вы мне?
— Остановки, отключения электричества.
Все такие спокойные.
Наверное, привыкли.
— Наверное.
— Вам не мешает темнота?
А мне нет.
Даже приятно, для разнообразия.
Вы адвокат?
— Нет.
— Мне казалось, в этом
поезде одни адвокаты ездят.
Мой муж адвокат.
Любит поезд,
потому что можно разгадывать кроссворды.
Никогда не понимала, зачем люди их решают.
А чем вы занимаетесь?
— Издаю журнал.
— Вы писатель?
— Раньше был.
Теперь я скорее редактор.
— Я тоже пишу.
Только мои записи никто никогда не читает.
Пишу о своих чувствах.
О том, о чём не могу ни с кем поговорить.
Например, что порой чувствую к мужу.
И что хотелось бы сказать сыну.
Каждый вечер пишу, пока
они смотрят телевизор.
Уже двадцать пять тетрадей исписала.
Муж бы взбесился, прочти он хоть одну.
Он бы меня не узнал.
Женщину, с которой, как
ему кажется, он живёт.
— Я и сам не раз думал вести дневник.
Можно было бы раскрыться,
выложить то, чего никто другой не поймёт.
— Три вечера назад
мы ужинали в дорогом ресторане.
Когда он водит меня в такие заведения,
то, вернувшись домой,
непременно хочет секса.
Для него это как свидание.
Он потратил на меня деньги
— значит, ему обязаны дать.
И я решила...
Трахнуть его так, будто я проститутка.
Я стонала.
Царапала его.
Говорила, как мне хорошо.
Он знал, что это неправда.
И было идеально.
— Однажды я посвятил целый номер журнала
браку.
И выяснил, что о браке мы знаем
не больше, чем о раке.
Я не знаю, где моя жена покупает одежду
и делает причёску.
Не знаю имени её зубного врача.
Я даже не знаю...
Обычно я даже не знаю,
когда у неё месячные.
Мы живём в одном доме,
но, по сути, мы чужие.
— Я...
Я хочу, чтобы ты...
Занялся со мной любовью.
Прямо здесь, прямо сейчас.
Ты понимаешь?
— Ты расскажешь мне?
— О чём?
— Почему сегодняшний
день был таким безумным?
Мне кажется, всё летит к чертям.
Будто смерч сорвал крышу с нашего дома
или снёс мне голову.
— Ты принимала таблетки?
— Никаких таблеток.
Думаю, разговор поможет.
Просто поговорим.
Расскажи про винтовку.
— Я уже рассказывал.
Проснулся, услышал шум снаружи,
зарядил ружьё, а потом передумал.
— Ну хватит, Пол. Я твоя жена.
Я тебя знаю.
Просто не понимаю, как тебе помочь.
Не знаю, чего ты хочешь.
Скажи мне.
Дело не в сексе.
Раньше я так думала, теперь уже нет.
Мы оба слишком взрослые, чтобы верить,
будто секс — это нечто
большее, чем просто секс.
Что с тобой, Пол?
У тебя рак?
Ты слепнешь?
У тебя любовница?
Энн беременна?
Ты хочешь развестись?
Избавиться от журнала?
Сжечь дом дотла?
Ради бога, просто скажи!
Не можешь сказать мне
— расскажи Гарри Розенталю.
Психиатру.
Детям. Кому угодно, только расскажи!
— У меня был паршивый день.
Не делай из мухи слона.
— Пожалуйста, Пол.
Это не обычный день.
Я ничего не выдумываю.
Мне страшно.
Я не знаю, что с тобой происходит,
но не оставлю тебя одного,
пока это не пройдёт.
Я не дам тебе покончить с собой.
И точка.
— Моя комната пустая.
— Я перенесла твои вещи
обратно в нашу спальню.
— Восемь месяцев назад
она уже не была нашей.
— Я знаю.
В моей истории болезни
написано, что я сумасшедшая.
Маниакально-депрессивная,
склонная к самоубийству.
Наверняка есть название и
тому, что происходит с тобой.
Теперь я постоянно вижу это
выражение у тебя на лице.
Злость и обида.
Словно ты уверен, что
где-то есть райская жизнь,
а ты её упускаешь.
Я не права?
— Ты опять всё
преувеличиваешь, как обычно.
Даже решила, что я собираюсь застрелиться.
— Я не права? Просто ответь.
Да или нет.
— Я не могу отвечать за всю жизнь.
— За всю жизнь?
Что это значит?
— Ты говоришь о нашей жизни,
словно это плохой роман.
О нашем браке —
словно его нужно воскрешать из мёртвых.
Люди, прожившие вместе
столько, сколько мы,
не должны ничего воскрешать.
Мы же не музейные экспонаты.
Что было, то прошло.
Назад не вернуться.
— А я думаю, можно.
Просто поговори со мной!
Что бы тебя ни мучило, выплесни это!
— Ладно! Ты трахаешься так,
будто на дворе 1837 год!
У тебя случился нервный срыв,
потому что ты боялась быть
со мной настоящей женщиной!
Я не знаю собственных
детей, ненавижу этот дом!
Ненавижу журнал и всю эту напыщенную чушь,
которая с ним связана!
Для меня больше ни в чём нет смысла!
Я ненавижу себя!
Это ты хотела услышать?
Ну что, теперь всё стало лучше?
— Думаю, тебе надо взять год отпуска.
Уехать куда-нибудь.
Только нам вдвоём.
Нельзя просто сидеть здесь и
ждать, пока нас прихлопнут,
словно двух перепуганных зверьков.
Надо что-то делать, бороться.
Нельзя сдаваться.
— А почему нельзя?
— Я сдалась пять лет назад.
Мне это не помогло.
И тебе сейчас не поможет.
— Ты хочешь сказать,
что у меня нервный срыв?
— Хотела бы я, чтобы это было так.
Это я бы поняла
и, думаю, смогла бы помочь.
Но ты слишком гордый.
Ты никогда не позволял
себе просить о помощи,
особенно у меня.
— Как думаешь, почему
мы до сих пор женаты?
— Может, мы старомодные.
Может, тебе было меня
жалко, когда я болела.
Иногда мне кажется, что ни таблетки,
ни врачи мне вовсе не были нужны.
Только одно доброе слово от тебя.
— Раньше я тоже так думал.
— Ты помнишь, когда мы в последний раз
говорили друг другу, что любим?
— Нет.
— Я тоже.
Ты видел меня после электрошока.
И, кажется, все последние
пять лет видел только такой.
А я изо всех сил пыталась забыть те дни.
Это несправедливо.
— Жизнь вообще несправедлива.
— Ладно, пойдём спать.
— Нет.
Давай...
Давай прогуляемся.
— Пол, зачем ты сегодня
утром зарядил винтовку?
— Не знаю.
Я миллион раз её заряжал и разряжал.
Может, мне это доставляет удовольствие.
— Хотела бы я тебе поверить.
— У тебя нет причин не верить.
— Может, ты сам не замечал,
что делал последние несколько недель.
— Ты о чём?
— Эти статьи, истории.
Про школьного учителя из
Техаса, который убил жену,
двоих детей, а потом себя.
Про врача из Канзаса и
писателя из Нью-Йорка.
Ты уже несколько недель
только об этом и говоришь.
Ты говорил: «Никто не способен
понять такие поступки,
кроме мужчин, которых
жизнь к ним подтолкнула».
Сначала я думала, ты собираешь материал
для статьи в журнале.
Так я и сказала детям,
когда ты заговорил об этом за ужином
уже в третий раз.
Ты даже говорил, что это обычная фантазия,
которая бывает у большинства мужчин.
Я бы не стала говорить тебе этого,
если бы ты сам не дал мне повод.
И тогда я поняла: ты пытаешься
оправдать собственную фантазию.
Если бы сегодня я не нашла винтовку,
думаю, вечером ты бы её пустил в ход.
На что ты рассчитывал?
Что мы встанем из-за стола
с аккуратными дырочками во лбу
и начнём какую-то другую жизнь?
— Не знал, что ты столько понимаешь.
— О чём ты думаешь?
— Мой отец дожил до семидесяти трёх.
Мать — до семидесяти двух.
Они словно считали своим долгом
прожить как можно дольше.
— А я не могу представить,
каким был бы мир без нас.
— Думаешь, от нас что-нибудь зависит?
— Думаю, только от нас и зависит.
Нам нужно жить,
чтобы я могла рассказать тебе обо всём,
о чём молчала столько лет.
Знаешь, когда я поняла,
что действительно хочу жить?
Когда Алекс и Тони
поссорились из-за комикса.
Я тогда была в привычном оцепенении,
но услышала их голоса.
И в ту минуту поняла, как они мне нужны
и как я нужна им.
Может, я напишу книгу.
Всего в одном экземпляре.
Чтобы её прочёл только ты.
Может, на бумаге я сумею выразить всё,
что никогда не могла сказать вслух.
Расскажу о нашей первой близости,
о том, как мне хотелось,
чтобы тебе было хорошо.
Но я чувствовала себя
такой глупой и неловкой.
Жаль, не было каких-нибудь курсов,
где учили бы доставлять тебе удовольствие.
Мне нужно было, чтобы ты сам объяснил.
А мне казалось, ты ждёшь,
что я всё и так знаю.
И я могла бы рассказать,
как гордилась тобой,
когда ты работал в «Таймс».
Я хоть раз тебе это говорила?
Нужно было.
А когда ты возглавил журнал,
и великие люди сами
просились писать для тебя...
Может, ты забыл, как
это было захватывающе.
Может, в этом и выход
— писать друг другу письма.
Мы могли бы...
Могли бы рассказывать о
своих настоящих чувствах,
не думая, как это прозвучит.
— У тебя всё так просто получается.
— А это и есть просто.
Не нужно всё усложнять.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
— Вчера вечером трагедия произошла
в городе Уэст-Реддинг, штат Коннектикут.
Предположительно, 48-летний
мужчина застрелил жену,
троих детей, а затем себя.
Тела Пола Стюарда и членов его семьи
обнаружены в их доме с
огнестрельными ранениями.
Полиция по-прежнему не
может установить мотив.
Скоро вернёмся к новостям, а сейчас...
 

////////////////////////////