ДОН ЖУАН
ЖАН-БАТИСТ МОЛЬЕР
Что бы ни говорил Аристотель,
да и вся философия с ним заодно,
ничто в мире не сравнится
с театром...
Нет, с табаком.
Табак - это страсть
порядочных людей,
а кто живет без табака,
тот, право, жить не достоин.
Табак не только дает отраду
человеческим мозгам
и прочищает их,
он наставляет души
на путь добродетели
и приучает
к порядочности.
И если уж кто нюхает табак,
с какой предупредительностью
он угощает им
и с каким радушием предлагает его
направо
и налево!
Тут даже не ждешь,
пока тебя попросят, ты сам спешишь
навстречу чужому желанию,
вот каким порядочным
и добродетельным становится всякий,
кто нюхает табак!
Но довольно об этом,
вернемся к нашему разговору.
Итак, мой дорогой Гусман,
госпожа твоя, донья Эльвира,
удивленная нашим отъездом,
пустилась следом за нами в путь,
а мой господин,
по твоим словам,
так пленил ее сердце,
что она и жить не станет,
если не разыщет его.
Хочешь, я по секрету скажу тебе,
что я думаю?
Боюсь, что ей плохо отплатят
за ее любовь,
что от ее приезда
в этот город мало будет проку
и что вам бы лучше было
не двигаться с места.
А в чем же тут причина?
Скажи, пожалуйста, Сганарель,
отчего у тебя
такие недобрые мысли?
Может быть, твой господин
открыл тебе свою душу и сказал,
что он к нам охладел и что именно это
заставило его уехать?
Да нет, но я всего понавидался
и примерно знаю,
как оно бывает,
и хоть он мне еще ничего не говорил,
а я готов биться об заклад,
что идет к тому.
Может, я и ошибаюсь,
но опыт, право же,
кое-чему меня научил.
Неужели же
этот внезапный отъезд
означает измену Дон Жуана?
И он мог так оскорбить
нежные чувства доньи Эльвиры?
Нет,
но ведь он еще молод
и ему не хватает смелости...
Человек такого знатного рода -
и совершает такую низость!
Что ж что знатного рода!
Это еще не причина.
Знатный род не помеха.
Но его связывают
священные узы брака.
Эх, бедный мой Гусман!
Поверь, друг мой, ты еще не знаешь,
что за человек Дон Жуан.
Должно быть, я и правда не знаю,
что он за человек,
если он мог
так коварно обмануть нас.
И я просто не пойму,
как после такой любви
и такого явного нетерпения,
после таких ласковых уговоров,
обетов, вздохов и слез,
таких страстных писем,
таких жарких уверений
и бесконечных клятв,
после таких бурных порывов
и такого исступления,
ведь его
даже святые стены монастыря
не остановили -
так жаждал он завладеть
доньей Эльвирой,
не пойму я, как после всего этого
у него хватит духу
нарушить свое слово.
Мне-то нетрудно понять,
и если бы ты знал
этого молодца, ты бы нашел,
что это для него дело
вполне обычное.
Я не говорю, что чувства его
к донье Эльвире изменились,
я еще сам в этом не убедился.
Ты ведь знаешь,
что я по его приказанию
уехал раньше него, а со времени
своего приезда он со мной
еще не разговаривал,
но на всякий случай
я тебе inter nos скажу,
что мой господин Дон Жуан -
это величайший из всех злодеев,
каких когда-либо носила земля,
чудовище,
собака, дьявол,
турок,
еретик, который не верит
ни в небо, ни в бога,
который живет как гнусный скот,
как эпикурейская свинья,
как настоящий Сарданапал,
не желающий слушать
христианские поучения
и считающий вздором все то,
во что верим мы.
Ты говоришь, что он женился
на твоей госпоже?
Будь уверен,
что он бы и не то еще сделал
ради своей страсти
и заодно женился бы и на тебе,
ина ее собаке, и на ее кошке.
В брак ему ничего не стоит вступить:
он пользуется им как ловушкой,
чтобы завлекать красавиц,
он тебе на ком угодно женится.
Дама ли, девица ли, горожанка ли,
крестьянка ли, - он ни одной
не побрезгает,
и если бы я стал
называть тебе всех тех,
на ком он женился
в разных местах, то список
можно было бы читать до вечера.
Ты удивлен, ты побледнел
от моих слов, а ведь я только
в общих чертах
обрисовал тебе его, -
чтобы закончить этот портрет,
нужно было бы еще
как следует поработать кистью.
Словом, кара небесная когда-нибудь
непременно его постигнет,
мне же лучше было бы служить
у самого дьявола, чем у него:
мне приходится видеть столько
мерзостей, что я бы рад был,
если б он сквозь землю провалился.
Когда знатный господин еще
и дурной человек, то это ужасно:
я должен сохранять ему верность,
хотя мне и невтерпеж.
Быть усердным
меня заставляет только страх,
он сдерживает мои чувства
и вынуждает одобрять то,
что противно моей душе.
Вот он разгуливает по дворцу,
разойдемся.
Постой, я был с тобой откровенен,
как-то невольно
я тебе все сразу выложил,
но если что-нибудь до него дойдет,
я прямо так и скажу,
что ты соврал.
Что это за человек
разговаривал с тобой?
По-моему он похож на добряка Гусмана,
слугу доньи Эльвиры.
Да, что-то в этом роде.
Как? Это он?
Он самый.
И давно он в этом городе?
Со вчерашнего вечера.
А что привело его сюда?
Полагаю, вам должно быть ясно,
-что его тревожит.
-Наверно, наш отъезд?
Бедняга совершенно убит
и спрашивал меня, в чем тут причина.
И что же ты ему ответил?
Что вы мне ничего не говорили.
Ну, а сам-то ты что об этом думаешь?
В чем тут, по-твоему, дело?
По-моему? Да я думаю,
не в укор вам будь сказано,
что у вас уже новая любовь на уме.
Ты так думаешь?
-Да.
-Честное слово,
ты не ошибся:
должен тебе признаться,
что мысли мои поглощены
не доньей Эльвирой, а другой.
Господи боже, моего Дон Жуана
я знаю насквозь!
Мне хорошо известно,
что нет сердца более непостоянного,
чем ваше: ему нравится то и дело
менять одни узы на другие,
ине любит оно оставаться на месте.
А скажи, разве я, по-твоему,
-поступаю неправильно?
-Эх, сударь!
Ну что? Говори.
Разумеется, правильно,
если вам так угодно, -
тут возразить нечего.
Но если бы вам
так не было угодно,
то, пожалуй,
и дело было бы совсем другое.
Да ты можешь
говорить свободно и не скрывать,
что у тебя на душе.
Ежели так, сударь,
то я вам прямо скажу, что
не по сердцу мне ваш образ действий
и что, по-моему, очень это скверно -
влюбляться в первую встречную,
как это делаете вы.
Как!
Ты хочешь, чтобы мы связывали себя
с первым же предметом нашей страсти,
чтобы ради него
мы отреклись от света
и больше ни на кого и не смотрели?
Превосходная затея -
поставить себе
в какую-то мнимую заслугу
верность, навсегда похоронить себя
ради одного увлечения
и с самой юности умереть
для всех других красавиц,
которые могут поразить наш взор!
Нет,
Нет,
постоянство годится
только для чудаков.
Любая красавица
вольна очаровывать нас,
и преимущество первой встречи
не должно отнимать у остальных
те законные права,
которые они имеют на наши сердца.
Меня, например,
красота восхищает всюду,
где бы я ее ни встретил,
и я легко поддаюсь
тому нежному насилию,
с которым она увлекает нас.
Пусть я связан словом, однако
чувство, которое я испытываю
к одной красавице, не заставляет меня
быть несправедливым к другим:
у меня по-прежнему остаются глаза,
чтобы замечать достоинства
всех прочих,
и каждой из них от меня -
дань и поклонение,
к которым нас обязывает природа.
Как бы то ни было, сердце мое
не может не принадлежать всему тому,
что ласкает взгляд, и два лишь
хорошенькое личико
попросит меня отдать ему сердце,
я, будь у меня десять тысяч сердец,
готов отдать их все.
Зарождающееся влечение
таит в себе
неизъяснимое очарование,
и вся прелесть любви - в переменах.
Это так приятно -
всевозможными знаками внимания
покорять сердце молодой красавицы,
видеть, как с каждым днем
ты все ближе к цели,
побеждать порывами своего чувства,
вздохами и слезами
невинную стыдливость души,
которая не хочет слагать оружие,
шаг за шагом преодолевать
мелкие преграды,
которые она ставит нам,
побеждать щепетильность,
в которой она видит свою заслугу,
и незаметно вести ее туда,
куда ты стремишься ее привести!
Но когда ты своего достиг,
когда уже нечего ни сказать,
ни пожелать,
то вся прелесть страсти исчерпана,
и ты засыпаешь
в мирном спокойствии этой любви,
если только что-нибудь новое
не разбудит вновь наши желания
и не соблазнит твое сердце
чарующей возможностью
новой победы.
Словом, нет ничего более сладостного,
чем одержать верх над красавицей,
которая сопротивляется,
и у меня на этот счет
честолюбие завоевателя,
который всегда летит
от победы к победе
и не в силах положить предел
своим вожделениям.
Ничто не могло бы остановить
неистовство моих желаний.
Сердце мое, я чувствую,
способно любить
всю землю,
и я,
подобно Александру Македонскому,
желал бы, чтобы существовали
еще и другие миры,
где бы мне можно было продолжить
мои любовные победы.
Боже ты мой, до чего складно
все у вас получается!
Словно наизусть выучили,
говорите будто по книжке.
Что ты можешь сказать на это?
Да могу сказать...
Не знаю, что и сказать, -
вы так оборачиваете дело,
что кажется, будто вы правы,
а между тем не подлежит
сомнению, что вы не правы.
Мне приходили в голову превосходные
мысли, а от ваших речей они все
перемешались. На сей раз пусть так
и останется, а к следующему разу
я мои доводы запишу, -
вот тогда я с вами и поспорю.
Прекрасно сделаешь.
Но только, сударь,
позволите ли вы мне
и тогда сказать вам,
что меня отчасти смущает
тот образ жизни, который вы ведете?
Какой же, по-твоему,
образ жизни я веду?
Очень даже хороший.
Но вот, например, смотреть,
как вы каждый месяц
снова женитесь...
Что же может быть более приятного?
Так-то оно так,
я понимаю, что это весьма приятно
и занимательно, и я сам бы от этого
не отказался,
если бы не было тут греха,
а между тем, сударь, так смеяться
над священным таинством и...
Ну, ну, довольно!
Это дело неба и мое,
мы уж в нем как-нибудь
разберемся и без твоей помощи.
Ей-богу, сударь,
мне часто приходилось слышать,
что шутки с небом -
плохие шутки и что вольнодумцы
никогда не кончают добром.
Замолчи, глупец!
Ты же знаешь, что я не люблю,
когда мне читают наставления.
Да я ине для вас все это говорю,
боже меня упаси.
Вы-то знаете, что делаете,
и если уж вы ни во что не верите,
так у вас на то есть
есть свои основания,
но бывают на свете такие наглецы,
которые распутничают неизвестно
для чего и строят из себя
вольнодумцев,
потому что полагают,
будто это им к лицу.
И вот если бы у меня господин
был такой, я бы ему прямо
в глаза сказал.
"Да как вы смеете шутить с небом,
как вы не боитесь
издеваться над всем,
что есть самого священного?
Это вы-то, жалкий червь,
ничтожная букашка -
так я говорю
тому самому господину -
это вы-то затеяли
обратить в посмешище все то,
что другие люди почитают?
Или, может, вы думаете,
что если вы знатного рода,
что если у вас белокурый,
искусно завитой парик,
шляпа с перьями,
платье, шитое золотом,
да ленты огненного цвета -
я не вам все это говорю,
а тому, другому -
может, вы думаете,
что вы от этого умней,
что все вам позволено
и никто не смеет вам правду сказать?
Узнайте же от меня,
от своего слуги,
что рано или поздно небо
карает безбожников,
что дурная жизнь приводит
к дурной смерти и что..."
О чем мы с вами говорили?
О том, что некая красавица
пленила мое сердце,
и я, прельщенный ее чарами,
отправился за ней сюда.
И вам, сударь, не страшно,
что вы тут полгода назад
убили командора?
А чего мне бояться?
Разве я не по всем правилам его убил?
По всем правилам, сударь,
как нельзя лучше, -
жаловаться ему не на что
По этому делу я был помилован.
Так-то оно так, но все же вряд ли
это помилование успокоило
родственников и друзей, и...
Не будем думать о злоключениях,
которые могут нас постигнуть,
будем думать лишь о том,
что может доставить нам
удовольствие!
Я эту чету влюбленных
случайно встретил
дня за три или за четыре
до их путешествия.
Я еще никогда не видел,
чтобы два человека
были так довольны друг другом
и выказывали друг другу больше любви.
Нежные проявления
их взаимного пыла
взволновали меня,
они поразили мое сердце,
и любовь моя началась с ревности.
Да, мне было невыносимо
смотреть на то,
как им хорошо вдвоем,
досада распалила во мне желание,
и я представил себе, какое это будет
для меня наслаждение,
если я смогу нарушить
их согласие и разорвать эти узы,
оскорблявшие
мою чувствительную душу,
однако до сих пор
все мои усилия были тщетны,
и я прибегаю
уже к крайнему средству.
Я тебе пока ничего не говорил,
а ведь все уже готово для того,
чтобы моя любовь восторжествовала.
-А, сударь!
-Что еще?
Все складывается
очень удачно для вас.
Нет ничего лучше,
как жить в свое удовольствие.
Готовься!
Ах, какая досадная встреча!
Мошенник, ты почему
мне не сказал, что и она здесь?
Вы, сударь,
меня об этом не спрашивали.
Она совсем с ума сошла,
даже не переоделась
и явилась сюда
в дорожном платье.
Соблаговолите ли вы
узнать меня, Дон Жуан?
Могу ли я по крайней мере
надеяться, что вы соизволите
посмотреть в мою сторону?
Признаюсь, сударыня, я удивлен,
я не ожидал вас здесь встретить.
Да, я вижу, что вы меня не ждали
и что вы в самом деле удивлены,
но только совсем не так,
как я надеялась,
и само ваше удивление
окончательно убеждает меня в том,
чему я до сих пор
отказывалась верить.
Поражаюсь собственной простоте
и слабости моего сердца:
оно все еще сомневалось в измене,
когда у него было
уже столько доказательств!
Я была так добра или, сознаюсь,
так глупа,
что хотела сама себя обмануть
истаралась разубедить
свои же глаза и свой разум.
Я искала доводов, чтобы
оправдать то охлаждение,
которое моя нежность
почувствовала в вас,
и сама придумывала
сотни благовидных причин
для вашего поспешного отъезда,
только бы вы были чисты
от преступления, в котором
мой рассудок вас обвинял.
Напрасно мои справедливые подозрения
каждый день твердили мне одно
и то же, - я не слушала их голоса,
называвшего вас преступником,
и с наслаждением прислушивалась
к множеству нелепых измышлений,
которые невинным рисовали вас
моему сердцу.
Но прием, оказанный мне,
уже не оставляет сомнений,
а во взгляде, которым вы меня
встретили, я прочла гораздо больше,
чем хотела бы узнать.
Все же я была бы весьма не прочь
услышать из ваших уст
о причине вашего отъезда.
Говорите же, Дон Жуан,
прошу вас, -
посмотрим, как вам
удастся оправдаться.
Сударыня,
вот перед вами Сганарель,
он знает, почему я уехал.
Я, сударь? Я, с вашего позволения,
ничего не знаю.
Говорите вы, Сганарель.
Мне все равно,
от кого я об этом услышу.
Ну, рассказывай!
Да что я должен говорить?
Подойдите же, раз вам велят,
и объясните мне причину отъезда.
Ты будешь говорить или нет?
Вы ставите вашего слугу
в дурацкое положение.
Ты будешь говорить
или нет?
-Сударыня...
-Что?
-Сударь...
-Если ты...
Завоеватели, Александр Македонский
и другие миры -
вот причина нашего отъезда.
Это, сударь, все,
что я могу сказать.
Быть может, Дон Жуан, вы откроете
мне эти необыкновенные тайны?
Сударыня,
сказать по правде...
Вы - придворный, и так плохо
умеете защищаться!
Ведь для вас это должно быть
делом привычным.
Вы так смущены,
что на вас тяжело смотреть.
Почему бы вам не напустить на себя
благородное бесстыдство?
Почему
вы не клянетесь, что полны ко мне
все тех же чувств,
что по-прежнему любите меня
необычайно пылко и что только смерть
может разлучить вас со мной?
Почему вы не говорите мне,
что дела величайшей важности
заставили вас уехать,
не предупредив меня,
что вам волей-неволей придется
пробыть здесь еще некоторое время,
а мне надлежит вернуться домой
в полной уверенности,
что вы последуете за мною
при первой возможности,
что вы, конечно,
горите желанием соединиться со мной
и что вдали от меня
вы страдаете так же, как страдает
тело, с которым рассталась душа?
Вот как вам надо бы защищаться,
а не стоять передо мной
в замешательстве!
Признаюсь, сударыня,
я не обладаю даром притворства,
я человек прямодушный.
Я не стану вам говорить,
что полон к вам все тех же чувств
и горю желанием соединиться с вами,
ибо ясно и так,
что раз я уехал,
значит я намеревался покинуть вас,
хотя и вовсе не по тем причинам,
которые вы, быть может, воображаете:
так мне подсказывала совесть,
я уже не мог себя уверить,
будто и впредь могу жить с вами,
не впадая в грех.
Во мне зародились сомнения,
сударыня,
у души моей раскрылись глаза
на то, что я творю.
Я подумал о том, что ради женитьбы
я похитил вас из монастыря,
что вы нарушили обеты,
связывавшие вас,
и что небо весьма ревниво относится
к таким вещам.
Меня охватило раскаяние,
мне стало страшно гнева небес.
Я решил, что наш брак есть не что
иное, как скрытое прелюбодеяние,
что он навлечет на нас
какую-нибудь кару свыше
и что мне в конце концов
надо постараться вас забыть
и дать вам возможность вернуться
к вашим прежним оковам.
Неужели же вы, сударыня,
будете противиться
такому благочестивому намерению,
ежели вы заставите меня
удерживать вас
и ссориться из-за этого
с самим небом? Неужели...
Ах, злодей!
Теперь я вполне
поняла тебя,
но, на свое несчастье,
слишком поздно, -
от этого сознания
мне будет только еще тяжелее.
Но знай, что преступление твое
не останется безнаказанным,
и небо, над которым ты глумишься,
отомстит тебе за твое вероломство.
Слышишь, Сганарель? Небо!
Не на таких напали,
нам-то это хоть бы что!
Сударыня...
Довольно!
Я ничего больше не хочу слушать
и даже виню себя,
что выслушала слишком много.
Это малодушие -
позволять, чтобы тебе
еще объяснили твой позор.
Слушая такие речи,
благородное сердце
с первого же слова
должно принять твердое решение.
Не жди, чтобы я разразилась
упреками и проклятиями, -
нет, нет, гнев мой не таков,
чтобы изливаться в пустых словах,
вся ярость моя сохранится для мести.
Говорю тебе еще раз:
небо накажет тебя,
вероломный, за то зло,
которое ты мне причинил,
а если небо тебе ничуть не страшно,
то страшись гнева
оскорбленной женщины,
Если бы в нем могла
заговорить совесть!
Теперь подумаем о том,
как нам осуществить
нашу любовную затею.
Ах, какому ужасному господину
я должен служить!
Я говорю о юной невесте,
самой прекрасной в мире.
Ее привез сюда
ее новоиспеченный супруг.
Сегодня молодые супруги
как раз решили
совершить морскую прогулку.
У меня есть небольшая лодка
и пара друзей,
которые помогут мне
похитить красавицу.
Просто счастье, Пьеро,
что ты оказался тут как тут.
Да, черт их возьми,
еще бы немножко -
и они бы оба потонули,
как пить дать.
Стало быть,
это утренним ветром
их в море опрокинуло?
Да ты погоди, Шарлотта,
я тебе как есть
все сначала и расскажу:
я-то ведь, как говорится,
их первый увидал,
увидал-то их первый я.
Были это мы с толстым Лукой,
он да я, на берегу моря
и забавлялись да баловались с ним:
бросали в голову
друг дружке комья грязи.
Ты ведь знаешь, толстый Лука
охотник до всякого баловства,
а я, право слово,
тоже баловник.
Вот мы баловались, баловались,
и вижу это я,
будто вдалеке
что-то в воде барахтается
и этакими рывками к нам плывет.
Я это видел хорошо,
а потом вдруг вижу,
что ничего не вижу.
"Эй, Лука, - говорю, -
кажется мне, народ там плавает". -
"Ишь чего, -
говорит он мне, -
кошка тебе в глаза наплевала,
мутится у тебя в глазах". -
"Вот те крест, - говорю, -
не мутится у меня в глазах,
это люди". - "А вот и нет, -
говорит, - у тебя бельмо".
"Давай об заклад побьемся, -
говорю, -
нет у меня бельма,
а это два человека
плывут прямехонько сюда". -
"Черт, - говорит он мне, -
бьюсь об заклад, что нет".
"Ну, - говорю, -
хочешь биться на десять су?" -
"Ладно, - говорит, -
и вот тебе деньги на кон".
Я сума не сошел,
головы не потерял,
а взял да и бросил на землю
четыре су парижских,
да еще пять туренских полушками,
вот ей-ей, одним махом,
как стакан вина выпить!
Я ведь человек отчаянный
и ужни на что не посмотрю.
Не успел я и деньги-то
На кон поставить,
а уж вижу, как на ладони:
два человека, и зовут на помощь,
и тут я сразу стал собирать заклад.
"Ну, Лука, - говорю, -
нас зовут, давай живо к ним".
"Нет, - говорит, -
я из-за них деньги проиграл".
Ну, тут уж я стал его стыдить
да выговаривать ему, -
худо ли, хорошо ли,
а кончилось тем,
то сели мы с ним в лодку
и с грехом пополам
вытащили из из воды,
а потом отвел я их домой к огню,
и тут они догола разделись
и сушиться стали...
Догола?
Догола.
Догола?
Догола.
Догола.
Догола.
А потом Матюрина пришла,
а с ней они перемигиваться стали.
Вот оно,
Шарлотта, как оно все случилось.
Ты, Пьеро, помнится,
говорил мне,
будто один из них получше будет.
Да, то хозяин.
Он, верно, знатный,
важный такой господин,
платьеу него
сверху донизу все в золоте,
и те, что в слугах у него,
сами господа настоящие,
а хоть и важный он господин,
а потонул бы как пить дать,
кабы я не подоспел.
Скажи на милость!
крышка бы ему, кабы не мы.
Он все еще голый
у тебя сидит, Пьеро?
Ан нет,
они его при нас опять разодели!
Никогда я не видывал,
чтобы так одевались!
Сколько там всего понакручено
да понаверчено,
пуговиц столько всяких
у этих господ придворных!
Я бы во всем этом
запутался,
как увидел - глаза вылупил.
Знаешь, Шарлотта,
волосы у них такие,
что на голове не держатся,
они их напяливают на себя,
как колпак из кудели.
На рубашках у них такие рукава,
что мы с тобой,
ты да я,
целиком бы в них залезли.
Заместо штанов
у них вроде как передник,
а уж велик, что твой великий пост.
Заместо камзола кацавеечки какие-то,
и не доходят даже до пупа,
а заместо воротничка
большой шейный платок,
а сетчатый и с четырьмя
большущими кистями из полотна,
свисают они им прямо на живот.
А еще у них воротнички,
совсем маленькие,
на рукавах, а на ногах - бочки целые,
обшитые позументом,
и повсюду столько лент,
столько лент,
что просто жалость.
Даже башмаки -
и там понатыкано лент
с одного конца до другого,
и так они устроены,
что я бы в них шею сломал.
Право слово, Пьеро,
надо мне хоть пойти посмотреть.
Да ты сперва послушай, Шарлотта,
мне тебе что-то надо сказать.
Ну, что такое? Говори!
Вот какое дело, Шарлотта,
надо мне, как говорится,
душу тебе открыть.
Я тебя люблю, ты ведь это знаешь,
и я хочу на тебе жениться,
но я, ей-богу,
недоволен тобой.
Это почему же?
А потому,
что ты меня огорчаешь,
верно говорю.
Чем же это я тебя огорчаю?
Да вот не любишь ты меня.
Только и всего?
Да, только и всего,
и этого предостаточно.
Господи, Пьеро, ты мне всегда
одно и то же говоришь!
Я тебе всегда
одно и то же говорю,
потому у нас с тобой
всегда одно и то же,
а кабы не было всегда
одно и то же,
я бы тебе всегда
одно и то же не говорил.
Да чего тебе надо-то?
Чего ты хочешь-то?
Черт возьми, я хочу,
чтоб ты меня любила!
А разве я тебя не люблю?
Нет, ты меня не любишь,
а вот я-то все делаю,
чтобы ты меня любила.
Я покупаю тебе ленты у всех
торговцев, которые к нам заходят,
чуть шею себе не ломаю,
а достаю тебе дроздов из гнезда,
нанимаю скрипачей, чтобы играли
на твои именины,
и все как об стену горох.
Знаешь, Шарлотта,
нехорошо это и нечестно -
не любить людей,
которые нас любят.
Господи,
да я ж тебя люблю!
Нечего сказать, хороша любовь!
Да как же тебя
еще-то любить прикажешь?
А так, как любят все люди,
когда они взаправду любят,
А я тебя не взаправду люблю?
Нет.
Когда взаправду любят,
так это всякому и видно,
и чего только тут
не вытворяют с людьми,
если любят их от всего сердца!
Погляди на Томасу-толстуху,
что втюрилась
в молодого Робена:
все-то она вокруг него егозит,
все-то его дразнит,
никогда в покое не оставит.
Пройдет мимо него - всякий раз
как-нибудь пошутит
или подзатыльника ему даст,
а то намедни сидел он
на скамейке, так она
вытащила из-под него -
он во весь рост
и растянулся на земле.
Вот это любовь так любовь!
А ты никогда словечка
мне не скажешь,
ровно пень какой-то.
Я хоть двадцать раз
перед тобою пройду,
ты и с места не двинешься,
чтоб меня шлепнуть или что сказать.
Черт возьми, так не годится,
уж очень ты бесчувственная!
Уж какая есть.
Такой у меня нрав,
мне себя не переделать.
Нрав тут ни при чем.
Когда кого любишь,
всегда чем-нибудь это покажешь.
Люблю я тебя сколько могу,
а коли тебе этого мало,
можешь полюбить другую.
Е вот те на! Мне не этого надо.
Кабы ты меня любила,
стала бы ты говорить такие вещи?
А ты чего мне голову морочишь?
Да что я тебе дурного сделал?
Я прошу: будь со мной поласковее.
Ну, так не трогай меня
и не приставай.
Может,
оно само так вдруг и придет,
когда мы перестанем
об этом думать.
Ну, так ударим на этом
по рукам, Шарлотта!
Ладно,
идет.
Только обещай, что ты постараешься
любить меня побольше.
Я-то постараюсь как могу,
но только надо,
чтобы оно само пришло.
Это кто, Пьеро,
тот самый господин, что ли?
Да, это он.
Ах, боже мой,
какой миленький!
Что за жалость была бы,
ежели бы он потонул!
Я сейчас ворочусь -
пойду винца выпью,
надо маленько оправиться
от всех передряг.
Мы потерпели неудачу,
этот нежданный шквал
вместе с лодкой
опрокинул и всю нашу затею.
Но, по правде сказать, крестьянка,
С которой я только что расстался,
за все меня вознаградила, -
она до того очаровательна,
что я уже начинаю забывать
об огорчении,
которое мне доставил
наш неуспех.
Это сердечко
не должно ускользнуть от меня.
Признаться, сударь,
я вам дивлюсь.
Только что нас миновала
смертельная опасность,
а вы, вместо того
чтобы возблагодарить небо
за милость, которую оно нам явило,
вы опять стараетесь
навлечь на себя его гнев вашими
всегдашними затеями и любовными...
Мошенник ты этакий:
ты сам не знаешь, что говоришь,
а вот господин твой знает,
что делает.
Откуда же, Станарель,
взялась еще и эта крестьяночка?
Посмотри, какая хорошенькая!
Ведь правда, она не хуже первой?
Разумеется. Новое дело!
Чему я обязан,
красавица, столь приятной встречей?
Неужели в сельской местности,
среди деревьев и скал,
можно встретить особ,
подобных вам?
Как видите, сударь.
Вы из этой деревни?
Да, сударь.
Вы там и живете?
Да, сударь.
А как ваше имя?
Шарлотта,
с вашего позволения.
Ах, какая красивая!
И какие глаза!
Так в душу и смотрят.
Сударь, мне просто стыдно.
Пусть вам не будет стыдно -
вам же говорят правду!
Сганарель, что ты скажешь?
Какая прелесть!
Повернитесь, пожалуйста.
Ах, какая изящная талия!
Чуть-чуть выше голову,
сделайте милость.
Ах, какое
миленькое личико!
Откройте глаза пошире.
Ах, как они хороши! Позвольте мне
взглянуть на ваши зубки.
Ах, какое очарование!
А ваши губки так соблазнительны!
Я в полном восторге, такой
обворожительной особы я еще не видел.
Воля ваша, сударь, но только,
может, вы смеетесь надо мной.
Мне над вами смеяться?
Боже сохрани!
Я слишком вас люблю,
я говорю
от чистого сердца.
Премного вам благодарна, ежели так.
Не за что благодарить.
За все, что я говорю,
вы должны быть благодарны
только вашей красоте.
Все это, сударь, для меня
слишком красно сказано,
у меня и ума-то не хватает
ответить вам.
Сганарель, посмотри-ка на эти руки.
Полно вам, сударь,
они у меня черные как невесть что!
Да что вы!
Таких рук ни у кого нет.
Позвольте мне их поцеловать.
Это мне, сударь,
слишком много чести будет.
Кабы я раньше знала,
я бы их помыла с отрубями.
А скажите, прекрасная Шарлотта,
вы ведь еще, наверное,
не замужем?
Нет, сударь,
но скоро выйду за Пьеро,
сына нашей соседки Симонетты.
Возможно ли!
Такой особе, как вы,
быть женой простого крестьянина!
Нет, нет, это значило бы
осквернить подобную красоту,
вы рождены не для жизни в деревне.
Вы достойны, несомненно,
лучшей участи,
и небо, которое это знает,
как раз и привело меня сюда для того,
чтобы я помешал этому браку
и воздал должное вашим прелестям.
Ведь я,
прекрасная Шарлотта,
люблю вас всем сердцем,
так что от вас одной
будет зависеть, чтобы я вырвал вас
из этого убожества
И помог вам занять положение,
которого вы достойны.
Моя любовь зародилась внезапно,
не отрицаю, но ничего не поделаешь,
Шарлотта: такова сила
вашей несравненной красоты, -
вас за четверть часа
полюбишь так,
как другую не полюбил бы
и за полгода.
Когда вы говорите, сударь,
я, право, не знаю, как быть.
То, что вы сказали,
мне по сердцу,
и я хотела бы вам верить,
но мне всегда твердили,
что господам верить нельзя и что вы,
придворные, обманщики,
у вас одно на уме:
как бы обольстить девушку.
Я не из таких людей.
Как же!
Знаете ли, сударь, в этом
мало хорошего, когда обманывают.
Я бедная крестьянка,
но честь берегу,
и мне лучше умереть,
чем потерять её.
Неужели же у меня
такая черная душа,
что я способен обмануть
такую особу, как вы?
Неужели же я так низок,
что обольщу вас?
Нет, нет,
Я вас люблю,
Шарлотта,
искренно и беззаветно,
и, чтобы вы поняли,
что я говорю правду,
знайте:
у меня нет другого намерения,
как жениться на вас.
А в свидетели обещания,
которое я вам даю,
беру вот этого человека.
Да, да, не бойтесь;
он женится на вас сколько вам угодно.
Ах, Шарлотта,
При такой наружности, как у вас,
не должно быть и места
для подобных опасений.
Верьте мне, вы не похожи на особу,
которую можно обмануть,
а что до меня,
то клянусь вам,
я тысячу раз пронзил бы свое сердце,
если б только у меня
мелькнула мысль изменить вам.
Господи! Не знаю,
правду вы говорите или неправду,
а получается так,
что вам веришь.
Если вы мне поверите,
вы только отдадите мне должное.
Обращаюсь к вам
с тем же самым предложением.
Вы его принимаете?
Вы согласитесь стать моей женой?
Да, только бы тетка моя согласилась.
Поцелуйте же меня разок
в знак вашего согласия!
Ах, сударь, подождите, пожалуйста,
пока мы поженимся!
А тогда я буду целовать вас
сколько вам будет угодно.
Ну что ж, прекрасная Шарлотта,
мне угодно все, что угодно вам.
Дайте мне только вашу руку
и позвольте тысячью поцелуев
выразить то восхищение,
которое...
Но, но, сударь,
сделайте милость, подальше!
Вы уж больно распалились!
Это еще что за наглец?
Подальше, говорят вам,
не приставайте к нашим невестам!
Чего он раскричался?
Вот черт, кто ж так толкается?
Пусть его, Пьеро!
Как это пусть?
Я не позволю.
Раз вы господин, стало быть,
вам можно приставать
к нашим бабам у нас под носом?
Нет уж, идите приставайте к своим.
Черт возьми, вы меня не бейте!
Не годится это - бить людей.
Не сердись, Пьеро!
Нет, буду сердиться,
а ты - негодница,
коли позволяешь,
чтоб за тобой увивались.
Ах, Пьеро,
Это не то, что ты думаешь!
Этот господин хочет на мне жениться,
и тебе нечего выходить из себя.
Как так? Еще чего!
Ты же со мной помолвлена.
Что за беда?
Коли ты меня любишь, Пьеро,
ты должен радоваться,
что я стану важной дамой.
Черта с два!
По мне, лучше бы ты околела,
чем вышла замуж за другого.
Ладно,
ладно, Пьеро, не горюй.
Если стану я важной дамой,
ты на этом тоже выгадаешь:
будешь носить нам
на продажу масло и сыр.
Ни за что не буду носить,
хоть бы ты платила
в два раза дороже!
Стало быть, уж он тебе напел в уши!
Черт побери!
Я никого не боюсь.
Итак, скоро я буду счастливейшим
из людей. И сколько меня
ожидает наслаждений,
когда вы станете моей женой
и когда...
Сударь, что это вы там делаете
с Шарлоттой?
Может, вы ей тоже
про любовь толкуете?
Нет. Напротив,
это она выражает желание
стать моей женой,
а я ей ответил,
что связан словом с вами.
Чего это Матюрине надобно от вас?
Ее ревность берет,
что я разговариваю
с вами. Ей хотелось бы,
чтоб я женился на ней.
Как же так?
С ней говорить бесполезно:
она вбила это себе в голову.
Что такое? Матюрина...
Не стоит вам с ней разговаривать:
вы ничего не поделаете с этой блажью.
Ей невозможно втолковать.
Я бы хотела...
Она упряма, как сто чертей.
А все-таки...
Она сумасшедшая.
Я думаю...
Не трогайте ее,
она со странностями.
Мне надо с ней поговорить.
Хочу узнать, что же у нее на уме.
Шарлотта, не годится это -
перебегать другим дорогу!
Нехорошо ревновать из-за того,
что сеньор со мной разговаривает!
Меня сеньор увидел первую.
Если тебя он увидел первую,
зато меня увидел вторую
и обещал жениться.
Ну уж это извини, -
он на мне,
а не на тебе обещал жениться.
Другим, пожалуйста, рассказывай,
а я говорю, что на мне.
Не изволь дурачиться, -
еще раз говорю, на мне.
Да вот он тут сам, - пусть скажет,
коли я не права.
Вот он тут сам, -
коли я лгу, пусть говорит.
Обещали вы ей, сударь,
жениться на ней?
Вы смеетесь надо мной!
Правда ли, сударь,
что вы дали ей слово
взять её в жены?
Как это вам могло прийти в голову?
-Он подтверждает.
-Пусть говорит что хочет.
Он признает мою правоту.
Пусть говорит, что ей нравится.
Надо узнать всю правду.
Это дело надо выяснить.
Да, Матюрина, я хочу,
чтобы сеньор посбавил тебе спеси.
А я, Шарлотта, хочу, чтобы сеньор
дал тебе как следует по носу.
Сударь, разрешите наш спор.
Рассудите нас, сударь.
-Сейчас увидим.
-Сама увидишь.
-Скажите!
-Говорите!
Что же мне вам сказать?
Вы обе утверждаете,
что я обещал
жениться на вас обеих.
Разве каждой из вас неизвестно,
как обстоит дело?
Почему я должен повторяться?
Той, которой я на самом деле
дал обещание, -
разве ей этого недостаточно,
чтобы посмеяться над речами
своей соперницы,
и стоит ли ей беспокоиться?
От речей дело вперед не двигается.
И когда я женюсь, все увидят,
которая из вас
владеет моим сердцем.
Мне надо отдать
кое-какие распоряжения,
через четверть часа
я к вам вернусь.
Он любит меня - это уж точно.
Он женится на мне.
Ах, бедные вы девушки!
Жалко мне смотреть,
какие вы простодушные,
и нет сил глядеть, как вы сами же
стремитесь к своей погибели.
Поверьте мне обе:
не слушайте вы сказок,
которыми он вас кормит,
и оставайтесь-ка у себя в деревне.
Господин мой - обманщик,
в мыслях у него одно -
как бы вас провести.
Он на всех готов жениться, и...
Но это неправда,
и если кто вам это скажет,
вы скажите ему, что он врет.
Мой господин вовсе
не на всех готов жениться,
он вовсе не обманщик,
у него и в мыслях нет того,
чтоб вас провести,
он никого не обманывал. Да вот и он.
Вы лучше у него самого спросите.
-Сганарель!
-Сударь,
свет злоречив, и я хотел
их предупредить:
если, мол, кто-нибудь
скажет о вас плохое,
то пусть они ему не верят
и непременно пусть скажу...
Сударь!
Эти господа ищут вас.
Время не терпит,
чем скорее вы отсюда удалитесь,
тем лучше будет для вас.
Я должен уехать
по неотложному делу,
не сомневайтесь, что получите обо мне
известие не позже завтрашнего вечера.
Силы тут неравные,
надо прибегнуть к хитрости,
чтобы отвратить несчастье,
готовое меня настичь.
Я хочу, чтобы Сганарель оделся
в мое платье, а я...
Нет, сударь, слуга покорный!
Подвергать себя риску...
Живо!
Я вам еще оказываю большую честь.
Счастлив тот слуга,
которому дано погибнуть
славной смертью
за своего господина.
Благодарю вас за такую честь.
О боже! Если уж пришла моя смерть,
яви мне по крайней мере
такую милость: пусть меня
не принимают за другого!
Согласитесь же, сударь,
что я был прав
и что мы теперь оба
переоделись на славу.
Ваш первый план был очень неудачен,
а эта одежда
скрывает нас гораздо лучше,
чем все то, что вы тогда затевали.
Да ты и вправду хорош -
уж не знаю, где это ты выкопал
такой нелепый наряд.
Где? Это платье
одного старого доктора.
И знаете, сударь,
это платье мне уже придало весу,
встречные кланяются мне
и спрашивают совета,
как у человека сведущего.
Вот что?
Человек пять-шесть крестьян
и крестьянок просили у меня советов
насчет разных болезней.
И ты им сказал,
что ничего в этом не смыслишь?
Я? Ничуть не бывало.
Я решил поддержать
честь моей одежды.
Я порассуждал об их болезнях
и каждому прописал рецепт.
Какие же ты лекарства им прописал?
Все лекарства, какие только
мне приходили в голову.
Рецепты я прописывал наобум, -
вот было бы забавно,
если бы мои больные поправились
и пришли меня благодарить!
А почему бы и нет?
На каком основании
тебе не пользоваться привилегиями,
какие есть у всех прочих докторов?
Когда больные выздоравливают,
доктора имеют к этому такое же
отношение, как ты,
их искусство - чистейшее кривлянье.
Они только пожинают славу
счастливых случаев,
и ты можешь, так же как они,
обращать в свою пользу
удачу больного
и приписывать своим лекарствам все,
что может зависеть
от благоприятного
стечения обстоятельств
и от сил природы.
Как, сударь, вы и в медицине
такой же безбожник?
Медицина - одно из величайших
заблуждений человечества.
Как,
вы не верите
ни в александрийский лист,
ни в ревень,
ни в рвотное вино?
А с чего бы я стал верить в них?
Душа у вас, как у язычника.
Но вы же сами видите,
рвотное вино за последнее время
наделало много шуму.
Чудеса, которые оно творит,
заставили поверить в него даже
наиболее недоверчивых,
да я и сам три недели тому назад
наблюдал его изумительное действие.
А именно?
Один человек уже шесть дней
находился при смерти,
не знали, что ему и прописать,
толку не было ни от одного лекарства.
Решили в конце концов
дать ему рвотного вина.
И он, конечно, выздоровел?
Нет, умер.
Замечательное действие!
А что вы хотите?
Целых шесть дней
он не мог умереть,
а тут сразу же и умер.
Это ли не действительное средство?
Ты прав.
Но оставим медицину -
в се равно вы в нее не верите -
и поговорим с других вещах.
Это платье придает мне ума,
и мне хочется с вами поспорить.
Ведь вы же мне разрешаете споры
и запрещаете только упреки.
Ну?
Хотелось бы мне выведать
ваши мысли.
Неужели вы совсем
не верите в небо?
Оставим это.
Стало быть, не верите. А в ад?
То же самое. А в дьявола,
скажите, пожалуйста?
Вот, вот.
Тоже, значит, не особенно.
Ну, в будущую жизнь
хоть верите?
Я бы не взялся вас обратить.
А что вы думаете
насчет
"черного монаха"?
Пошел ты к черту
со своими глупостями!
Вот уж этого
я вам не уступлю: достовернее
"черного монаха" ничего быть
не может.
Однако нужно же
во что-нибудь верить.
Во что вы верите?
Во что я верю?
Да.
Я верю, Станарель,
что дважды два - четыре,
а дважды четыре - восемь.
Хороша вера и хороши догматы!
Выходит, значит,
что ваша религия - это арифметика?
Экие же вздорные мысли
появляются,
в головах у людей,
и чем больше учился
человек, тем неразумнее
он чаще всего бывает!
Я, сударь, слава богу,
не учился, как вы,
и никто
не может похвастаться,
что чему-нибудь меня научил,
но я с моим умишком,
с моим крохотным здравым смыслом
лучше во всем разбираюсь,
чем всякие книжники,
и я-то прекрасно понимаю,
что этот мир, который мы видим,
не мог же вырасти, как гриб,
за одну ночь.
Кто же
создал вот эти деревья, эти скалы,
эту землю и это небо?
Или, может быть,
все это сотворилось само собой?
Взять к примеру хоть вас:
разве вы сами собой
появились на свет,
разве не нужно было для этого,
чтобы ваша мать
забеременела от вашего отца?
Можете ли вы смотреть
на все те хитрые штуки, из которых
состоит машина человеческого тела,
и не восхищаться,
как все это пригнано одно к другому?
Нервы, кости,
вены, артерии,
эти самые легкие,
сердце, печень и прочие части,
которые тут имеются и...
Бог ты мой,
что же вы меня не прерываете?
Я не могу вести спор,
если меня не перебивают.
Вы нарочно молчите,
это просто ваша хитрость,
что вы позволяете мне говорить.
Я жду, когда ты кончишь
свое рассуждение.
А я рассуждаю так:
что бы вы ни говорили,
есть в человеке что-то
необыкновенное,
такое, чего ученые
не могли бы объяснить.
Разве это не поразительно,
что я вот тут стою,
а в голове у меня
что-то такое думает
о сотне всяких вещей сразу
и приказывает моему телу
все что угодно?
Захочу ли я ударить в ладоши,
вскинуть руки,
поднять глаза к небу,
опустить голову, пошевелить ногами,
пойти направо, налево,
вперед, назад...
Так...
Вот твое рассуждение
и разбило себе нос.
А, черт!
Как это глупо, что я пустился
тут с вами рассуждать!
Верьте во что хотите, - не все ли
мне равно: будете вы осуждены
на вечную муку или нет?
Позови-ка вон того человека
и спроси у него дорогу.
Эй, человек!
Эй, брат!
Эй, приятель!
На пару слов.
Будь добр.
Сударь,
должен вас предупредить -
будьте начеку:
с недавних пор тут
в окрестностях завелись разбойники.
Я тебе очень признателен, друг мой,
благодарю от всего сердца.
Может, сударь,
вы мне милостыню подадите?
Твои советы не были бескорыстны.
Я бедный человек, сударь,
и живу один в этом лесу.
Заставьте вечно за вас
бога молить.
Ты попроси у неба,
чтобы оно дало тебе платье.
Ты не знаешь
моего господина: он верит
только в то, что дважды два -
четыре, а дважды четыре - восемь.
Что ты делаешь в этом лесу?
Всякий день молюсь о здравии
добрых людей,
которые мне что-нибудь дают.
Так не может быть,
чтобы ты в чем-нибудь терпел нужду.
Увы, сударь,
я очень бедствую.
Ну, вот еще!
Человек, который весь день молится,
ни в чем не может иметь недостатка.
Уверяю вас, сударь:
у меня часто и куска хлеба нет.
Вот странное дело! Плохо же
ты вознагражден за свое усердие.
Ну, так я тебе дам сейчас луидор,
но за это ты должен
побогохульствовать.
Неужто вы хотите,
чтобы я совершил грех?
Хочешь - получай золотой,
не хочешь - не получай.
Вот смотри, это тебе,
если ты будешь богохульствовать.
-Богохульствуй!
-Сударь!
Иначе ты его не получишь.
Да ну, побогохульствуй немножко!
Беды тут нет.
На, бери золотой, говорят тебе,
бери, только
богохульствуй.
Нет, сударь,
уж лучше я умру с голоду.
На, возьми,
я даю тебе его из человеколюбия.
Но что я вижу!
На одного напали трое!
Силы слишком неравные,
я такой низости не потерплю.
Мой господин -
отчаянная голова:
сам ищет опасности.
Однако помощь-то его пригодилась,
двое обратили в бегство троих.
Бегство этих разбойников
свидетельствует о том,
какую услугу
оказала мне ваша рука.
Позвольте, сударь,
поблагодарить вас
за столь великодушный поступок.
Я, сударь, не сделал ничего такого,
чего бы и вы не сделали.
Наша честь заинтересована
в подобных столкновениях,
а эти негодяи совершили
такую подлость,
что не помешать им
значило принять их сторону.
Но каким образом
попали вы к ним в руки?
Я случайно отстал от моего брата
и от всей нашей свиты и, стараясь
напасть на их след,
столкнулся с этими разбойниками:
они сперва убили моего коня,
а потом, если бы не вы,
сделали бы то же самое и со мной.
Вам надо ехать
по направлению к городу?
Да,
но в самый город я не собираюсь.
Мы с братом вынуждены разъезжать
по окрестностям
ради одного из тех досадных дел,
которые заставляют
дворянина приносить и себя,
и свою семью в жертву
суровым требованиям чести,
ибо самый отрадный успех
здесь всегда губителен:
если не расстаешься с жизнью,
то во всяком случае
расстаешься со всем остальным.
Вот почему положение дворянина
мне представляется печальным:
вся его осмотрительность, все
благородство его поведения
не могут обеспечить ему благополучие
и безопасность,
законы чести ставят его
в зависимость от чужого распутства,
его жизнь, его покой
и его благосостояние подвластны
прихоти первого же наглеца,
которому вздумается нанести ему
одно из тех оскорблений,
что приводят
порядочного человека к гибели.
У нас то преимущество,
что человека,
легкомысленно оскорбившего нас,
мы заставляем подвергаться
таким же опасностям
и так женеприятно
проводить время.
Однако, простите
за нескромный вопрос,
что у вас произошло?
Произошло то, из чего уже
не приходится делать тайны,
и коль скоро оскорбление
нанесено, наша честь должна
стремиться не скрыть наш позор,
а дать совершиться мести
и даже раскрыть
истинное наше намерение.
Итак, сударь, я не намерен
утаивать от вас, что оскорбление,
за которое мы хотим отомстить,
заключается в следующем:
нашу сестру
соблазнили
и похитили из монастыря,
а виновник этого -
некий Дон Жуан Тенорио,
сын дона Луиса Тенорио.
Мы разыскиваем
его уже несколько дней,
а нынче утром пытались выследить его
по донесению одного из слуг,
который нам сказал,
что он отправился верхом.
Но все наши усилия были тщетны:
нам так и не удалось
узнать, куда он девался.
А вы, сударь, знакомы
с этим самым Дон Жуаном?
Нет, мне он незнаком.
Я никогда не видел его
и знаю о нем лишь со слов брата,
который описывал мне его,
но молва о нем
не больно хороша,
и жизнь этого человека...
этого человека...
Жизнь этого человека...
Позвольте, сударь, вас прервать.
Жизнь...
Прошу вас.
Я с ним довольно дружен,
и с моей стороны
было бы, пожалуй, низко
выслушивать дурные отзывы о нем.
Из приязни к вам, сударь,
я вовсе не буду о нем отзываться.
Самое меньшее,
что я в силах сделать
для вас, - это молчать о человеке,
которого вы знаете и о котором
я могу сказать только дурное.
Но, как бы вы с ним
ни были дружны, я надеюсь,
вы не одобрите его поступка
и вам не покажется странным,
что мы стремимся ему отомстить.
Напротив, я хочу вам услужить
и избавить вас от лишних хлопот.
Я друг Дон Жуана,
с этим я уж ничего не могу поделать,
но чтобы он безнаказанно
оскорблял дворян -
это недопустимо,
ия берусь добиться,
что он даст вам удовлетворение.
Какое же удовлетворение можно дать?
Любое, какого пожелает ваша честь.
А чтобы вы не утруждали себя
дальнейшими поисками Дон Жуана,
я обязуюсь доставить его
в такое место и в такое время,
какое вам будет угодно назначить.
Эта надежда, сударь, отрадна
оскорбленным сердцам.
Но теперь мне было бы
слишком больно видеть вас
в качестве секунданта.
Я настолько близок с Дон Жуаном,
что если он будет драться,
то и я должен драться,
но во всяком случае
я отвечаю вам за него,
как за самого себя:
вам стоит только сказать,
когда вы хотите, чтобы он явился
и дал вам удовлетворение.
Как ко мне жестока судьба!
Я вам обязан жизнью,
а Дон Жуан вам друг!
Напоите лошадей и ведите их за нами,
я немного пройдусь пешком.
О небо! Что я вижу!
Возможно ли?
Вы, мой брат,
вместе с нашим смертельным врагом?
Нашим смертельным врагом?
Да, я - Дон Жуан,
и хотя вас много, а я один,
Это не заставит меня
скрывать мое имя.
Тебе не избежать гибели,
изменник, и...
Брат мой, остановитесь!
Я обязан ему жизнью:
если 6 не он,
меня бы убили разбойники.
Так неужели же это должно
помешать нашей мести?
Любые услуги,
оказанные вражеской рукой,
ничего не значат
и ничем не связывают нас.
Если сравнивать услугу
и оскорбление, то ваша благодарность,
брат мой, здесь просто смешна,
а так как честь
бесконечно дороже жизни,
то мы, собственно,
ничем и не обязаны
человеку, который спас нам жизнь,
но отнял у нас честь.
Я знаю, брат мой,
какая для дворянина
существует разница
между честью и жизнью.
Но позвольте вернуть ему мой долг
и за жизнь, которой я ему обязан,
рассчитаться тотчас же,
отсрочив нашу месть
и предоставив ему еще
несколько дней
наслаждаться плодами
его благодеяния.
Нет, отсрочка опасна для нашей мести,
а случай может
больше и не представиться.
Сегодня небо дарит нам его -
мы должны этим воспользоваться.
Если вам претит участие в таком деле,
вы можете удалиться
и предоставить
моей руке со славой
совершить жертвоприношение.
Умоляю вас, брат мой...
Все эти речи излишни.
он должен умереть.
Остановитесь.
Я не потерплю покушения
на его жизнь.
Клянусь небом, я буду защищать его
от кого бы то ни было, -
жизнь моя, которую он спас,
пусть станет для него бронею.
Для того, чтобы ваши удары
могли обрушиться на него,
вам придется пронзить меня.
Вы принимаете сторону нашего врага
и идете против меня?
Вместо ярости, которая
охватывает меня при его виде,
ваши чувства к нему
дышат кротостью!
Брат мой,
будем соблюдать умеренность
в исполнении нашего долга.
Будем великодушны
и овладеем собою,
сохраним достоинство,
чуждое всякой свирепости,
во всем послушное внушениям разума,
а не порывам слепого гнева.
Я не хочу, брат мой,
остаться в долгу у моего врага,
я считаю себя обязанным
прежде всего рассчитаться с ним.
Наша месть грянет
с неменьшей силой,
если мы не совершим ее сейчас.
Она еще более справедливой
представится потом
всему свету.
Какая непостижимая слабость
и какое страшное ослепление -
подвергать подобному риску
интересы собственной чести
ради нелепой мысли
о химерических обязательствах!
Нет, брат мой, не тревожьтесь.
Если я делаю ошибку,
я сумею ее исправить,
я беру на себя все заботы
о нашей чести.
Дон Жуан, вы видите,
что я стараюсь
отплатить вам за добро.
Вы мне дали слово
добиться удовлетворения
от Дон Жуана.
Прошу вас, не забывайте
об этом и помните,
что в любом другом месте
я должник только перед моей честью.
Я ничего не требовал
от вас и исполню, что обещал.
Пойдемте, брат мой, -
минутное снисхождение
не наносит никакого ущерба
суровости нашего долга.
Эй!
-Сганарель!
-Что прикажете?
Как,
мошенник?
Ты убегаешь,
когда на меня нападают?
Прошу прощения, сударь.
Я был тут, поблизости.
Это платье вроде слабительного:
как наденешь его -
словно лекарство примешь.
Этакая наглость!
Прикрывай свою трусость каким-нибудь
более пристойным покровом.
Знаешь ли ты,
кому я спас жизнь?
Я?
Нет, не знаю.
Брату Эльвиры.
Он человек порядочный,
он вел себя, как подобает,
и я жалею, что в ссоре с ним.
Вам было бы легко все это уладить.
Да.
Да, но страсть моя
к донье Эльвире остыла,
и мне вовсе не по душе
связывать себя обещанием.
В любви я люблю свободу,
ты это знаешь,
и никогда бы не решился
запереть свое сердце
в четырех стенах.
Я двадцать раз говорил тебе:
у меня врожденная склонность
отдаваться всему тому,
что меня привлекает.
Мое сердце принадлежит
всем красавицам, и они могут
одна за другой овладевать им
и удерживать его,
сколько сумеют.
Но что это
за великолепное здание я вижу там?
Вы разве не знаете?
Право, не знаю.
Это же гробница,
которую заказал себе
командор незадолго перед тем,
как вы его убили.
Ах, верно!
Я и не знал, что она здесь.
Все рассказывают чудеса
об этом сооружении,
да и о статуе командора, -
мне хочется пойти
посмотреть.
Не ходите, сударь.
Почему?
Неучтиво идти смотреть на человека,
которого вы убили.
Напротив, я хочу сделать
этот визит в знак учтивости,
И он должен
принять его благосклонно,
если он воспитанный человек.
Давай войдем.
Ох, как красиво!
Какие красивые статуи! Какой
красивый мрамор! Красивые колонны!
Ох, как красиво!
Что вы скажете?
Я еще не видел, чтобы тщеславие
покойника так далеко заходило.
Удивительно, что человек,
который довольствовался при жизни
и более или менее
скромным жилищем,
захотел иметь столь великолепное,
когда оно ему
ни на что не нужно.
Вот и статуя командора.
Честное слово, сударь,
отличная работа.
Он совсем как живой,
кажется, вот сейчас заговорит.
Он бросает на нас такие взгляды,
что мне бы страшно стало,
кабы я был один, и, думается мне,
ему нас видеть неприятно.
Напрасно.
Это было бы нелюбезно с его стороны.
Спроси у него, не хочет ли он
отужинать у меня.
Я думаю, он в этом не нуждается.
Спроси, говорят тебе.
Да вы шутите!
С ума надо сойти,
чтоб идти разговаривать со статуей.
Делай, что я тебе говорю.
Что за фантазия!
Сеньор командор...
Мне стыдно
за мою глупость,
но так велит мой хозяин.
Сеньор командор!
Господин мой, Дон Жуан,
спрашивает вас, соблаговолите ли вы
сделать ему честь
и отужинать у него?
Что такое? Что с тобой?
Да говори!
Что же ты молчишь?
Статуя...
Ну, дальше!
Что ты хочешь сказать, негодяй?
Я говорю, что статуя...
Ну, что статуя?
Я тебя убью, если не скажешь.
Статуя сделала мне знак.
Черт бы тебя побрал!
Я вам говорю, она сделала мне знак,
истинная правда.
Подите поговорите с ней сами.
Пойдем, мошенник, пойдем.
Я заставлю тебя воочию убедиться
в твоей трусости.
Не угодно ли сеньору командору
отужинать у меня?
Ну что, сударь?
Пойдем отсюда.
Вот они, вольнодумцы,
которые ни во что не хотят верить!
Что бы там ни было,
довольно об этом.
То сущая безделица;
нас могла ввести
в заблуждение игра теней,
могла обмануть дымка,
застилавшая нам взор.
Сударь, не старайтесь
опровергать то,
что мы видели своими глазами!
Он и впрямь кивнул головой,
ия не сомневаюсь, что небо,
возмущенное той жизнью,
какую вы ведете, совершило
это чудо, чтобы образумить вас...
Слушай!
Если ты и дальше будешь
мне докучать глупыми нравоучениями,
если ты мне скажешь
еще хоть слово на этот счет,
я позову кого-нибудь,
прикажу принести воловьи жилы,
велю трем или четырем человекам
тебя держать
и нещадно тебя изобью. Понял?
Как не понять, сударь,
прекрасно понял! Вы говорите прямо,
в вас то и хорошо,
что вы не любите обиняков,
а всегда объясняетесь начистоту.
Хорошо,
пусть мне скорее несут ужинать.
Мальчик, подай стул.
Там, сударь, пришел
ваш поставщик, господин Диманш, -
хочет с вами поговорить.
Ну вот,
этого нам как раз и не хватало -
кредитора с его любезностями!
Что это ему вздумалось
требовать с нас денег и почему
ты не сказал ему,
что барина нет дома?
Я уже час целый это говорю,
но он не хочет
верить и сидит, дожидается.
Пусть его ждет, сколько ему угодно.
Нет, напротив, впусти его.
Прятаться от кредиторов -
плохая политика.
Надо же им чем-нибудь отплатить,
а я знаю секрет,
как отпустить их
с чувством удовлетворения,
не дав им ни одного дублона.
Впустите его.
Господин Диманш, милости просим!
Как я счастлив, что вижу вас!
Как мне досадно на моих слуг,
что они не сразу провели вас ко мне!
Я приказал,
чтобы ко мне никого не пускали,
но это не имеет
никакого отношения к вам.
Вы имеете право на то, чтобы для вас
мои двери всегда были открыты.
Покорно благодарю, сударь.
Черт бы вас побрал, бездельники,
я вам покажу, как оставлять
господина Диманша в передней!
Ничего, сударь.
Это что такое!
Сказать, что меня нет дома,
и кому - господину Диманшу,
лучшему моему другу!
Премного благодарен, сударь.
Стул для господина Диманша, живо!
Мне, сударь, и так хорошо.
Нет, я хочу,
чтобы вы сидели подле меня.
Да это неважно.
Уберите складной стул
и принесите кресло!
Помилуйте, сударь, я...
Нет, я знаю, чем я вам обязан,
и не хочу,
чтобы между нами делали разницу.
Садитесь, пожалуйста!
Не извольте беспокоиться,
мне вам всего два слова сказать.
Садитесь, говорят вам!
Нет, сударь, мне и так хорошо.
Я пришел, чтобы...
Нет, если вы не сядете,
я не стану вас слушать.
Пусть будет, сударь, по-вашему.
Я...
Черт побери,
господин Диманш,
вид у вас на славу!
Да, сударь, благодарю вас.
Здоровье у вас завидное:
губы свежие, румянец на щеках,
глаза такие живые.
Я бы хотел...
Как поживает ваша супруга,
госпожа Диманш?
Хорошо, сударь, слава богу.
Славная женщина!
Спасибо на добром слове, сударь.
А как поживает
ваша дочка Клодина?
Отлично.
Такая милая девочка!
Я её очень люблю.
Слишком много чести для нее, сударь.
А маленький Колен
все время играет на барабане?
Все время, сударь. Я...
А ваша собачка Брюске
все так же громко лает
и кусает за ноги всех,
кто к вам приходит?
Пуще прежнего, сударь, -
не знаем, что с ней делать.
Не удивляйтесь,
что я так расспрашиваю вас
о вашем семействе,
я принимаю в нем
самое живое участие.
Мы вам очень благодарны, сударь.
Дайте руку, господин Диман.
Ведь вы, правда, мой друг?
Я, сударь, всегда к вашим услугам.
Черт возьми, я к вам так привязан!
Слишком много чести.
Я все готов сделать для вас.
Сударь, вы слишком добры ко мне.
И притом, поверьте,
совершенно бескорыстно.
Право, я не заслужил такой милости.
Не хотите ли без всяких церемоний
отужинать со мной?
Нет, сударь, мне надо домой.
Эй, факел сюда, живо!
Проводите господина Диманша!
Пусть четверо или пятеро моих слуг
возьмут мушкетоны
и пойдут вместе с ним!
Это лишнее, сударь,
я и один дойдут.
Нет, я хочу, чтобы вас проводили,
я слишком вами дорожу.
Я ваш покорнейший слуга,
и к тому же я ваш должник.
Я этого и не скрываю и говорю всем.
Хотите, я сам вас провожу?
Ах, что вы, сударь! Я, сударь...
Так сделайте милость,
давайте обнимемся.
И еще раз прошу вас
не сомневаться
в моей преданности:
нет такой услуги,
которой я бы вам не оказал.
Надо признаться, мой господин
очень вас любит.
Он так со мной учтив
и столько говорит любезностей,
что у меня язык не поворачивается
спросить о деньгах.
Мы все готовы отдать за вас жизнь.
Если бы с вами
что-нибудь приключилось,
кому-нибудь вздумалось
отколотить вас палкой,
тут бы вы увидели, как...
Верю, но только
я прошу вас, Станарель:
закиньте ему удочку
насчет моих денег.
Не беспокойтесь,
он вам прекрасно заплатит!
Но вы-то сами, Сганарель,
вы мне тоже кое-что должны.
-Не будем об этом говорить.
-Как так?
Ни я не знаю, что я вам должен?
-Да, но...
-Идемте,
я вам посвечу.
-Но мои деньги?..
-Полно!
-Я хочу...
-Да ну!
-Пустяки!
-Но...
Фуй, говорят вам!
Сударь,
пришел ваш отец.
Куда как хорошо!
Только этого недоставало,
чтобы довести меня до бешенства!
Я вижу, что помешал вам
и что вы не в восторге
от моего прихода.
И вы, и я странным образом
досаждаем друг другу.
я надоел вам своими посещениями,
а мне надоело ваше беспутство.
Увы, до чего же мы опрометчивы!
Мы не доверяем небу заботы
о наших нуждах, - нет,
мы хотим быть умнее его
и докучаем ему нашими
бессмысленными желаниями
и необдуманными просьбами.
Я страстно желал иметь сына,
я неустанно воссылал к небу
жаркие мольбы,
и вот теперь этот сын, которого оно,
уступая моей настойчивости,
мне послало, этот сын,
кроме горя и муки,
ничего мне не принес,
а между тем я надеялся,
что он будет мне отрадой и утешением.
Какими же глазами я могу смотреть
на бесчисленное множество
ваших недостойных поступков,
мерзость которых трудно преуменьшить
в глазах света,
на нескончаемую цепь злых дел,
которые, что ни час, вынуждают нас
злоупотреблять добротою короля
и уже свели на нет в его мнении
все мои заслуги и все влияние
моих друзей?
Как низко вы пали!
Вы не краснеете оттого, что так мало
достойны своего происхождения?
Вправе ли вы хоть сколько-нибудь
гордиться им?
Что вы сделали,
чтобы оправдать звание дворянина?
Или вы думаете,
что достаточно имени и герба
и что благородная кровь
сама по себе уже возвышает нас,
хотя бы мы поступали подло?
Нет, нет, знатное происхождение
без добродетели - ничто.
Славе наших предков
мы сопричастны лишь
в той мере, в какой сами
стремимся походить на них.
Блеск их деяний,
что озаряет и нас,
налагает на нас обязанность
воздавать им такую же честь,
идти по их стопам
и не изменять их добродетели,
если мы хотим считаться
их истинными потомками.
То, что вы происходите от доблестных
предков, ровно ничего не значит.
предки отказываются
признать в вас свою кровь,
и все те славные деяния,
что ими совершены, не дают вам
никаких преимуществ.
Напротив, блеск их, падая на вас,
выставляет вас в еще более
неприглядном виде, слава их -
факел, при свете которого бросается
в глаза ваше позорное поведение.
Поймите, наконец, что дворянин,
ведущий дурную жизнь, -
это изверг естества,
что добродетель -
это первый признак благородства,
что именам я придаю
куда меньше значения,
чем поступкам,
и что сына какого-нибудь ключника,
если он честный
человек,
я ставлю выше, чем сына короля,
если он живет, как вы.
Сударь, если бы вы сели,
вам было бы удобнее говорить.
Нет, дерзкий,
я не стану садиться,
не стану больше говорить, -
я вижу, что все мои слова
не действуют на твою душу.
Но знай, недостойный сын,
что своими поступками ты довел отца
до крайности и что я,
раньше чем ты думаешь,
сумею положить предел
твоему распутству,
упрежу гнев небесный и,
покарав тебя, смою с себя позор -
быть твоим отцом.
Да умирайте вы поскорее -
это лучшее, что вы можете сделать!
Каждому свой черед.
Меня бесит, когда отцы живут
так же долго, как сыновья.
Ах, сударь, вы не правы!
Я не прав?
Сударь...
Я не прав?
Да, сударь, вы не правы,
что выслушали все его речи,
вам следовало вытолкать его в шею.
Видана ли такая наглость?
Отец является
к сыну с выговором,
призывает его исправиться,
вспомнить о своем происхождении,
вести жизнь порядочного человека
и говорит еще уйму всяких глупостей!
Может ли это вынести
такой человек, как вы,
который сам знает, как надо жить?
Я удивляюсь вашему терпению:
будь я на вашем месте,
я бы его выгнал вон.
Ах, проклятая угодливость,
что ты со мной делаешь!
Дождусь я сегодня ужина?
Не удивляйтесь, дон Жуан,
что видите меня в такой час
и в таком одеянии.
Причина важная заставила меня прийти,
и то, что я хочу вам сказать,
не терпит промедления.
Сейчас я уже не пылаю гневом,
как тогда,
я теперь совсем иная,
чем была утром.
Перед вами уже не та донья Эльвира,
что проклинала вас,
чья возмущенная душа
посылала лишь угрозы
и дышала местью.
Небо изгнало из моей души
ту недостойную страсть,
которую я испытывала к вам,
все эти бурные порывы
преступного увлечения,
все эти постыдные
крайности грубой земной любви.
В моем сердце, все еще любящем вас,
осталось лишь пламя,
свободное от всякой чувственности,
чистейшая нежность,
бескорыстная привязанность,
которая печется
не о себе,
а только о вашем благополучии.
Ты, кажется, плачешь?
Простите.
Эта любовь, чистая и совершенная,
привела меня сюда ради вашего блага,
чтобы от имени самого неба
предостеречь вас
и попытаться спасти вас от бездны,
к которой вы стремитесь.
Да, Дон Жуан,
я знаю, как беспутна
ваша жизнь, и небо,
озарив мою душу
и раскрыв мне глаза
на мои заблуждения,
внушило мне прийти к вам и сказать,
что грехи ваши истощили
его милосердие,
что грозный гнев его
готов обрушиться на вас,
что в вашей воле избегнуть его
немедленным раскаянием
и что, быть может, вам остался
только один день,
чтобы отвратить от себя
величайшее несчастье.
Меня уже
никакие земные узы
не связывают с вами.
Хвала небесам,
все мои безумные мысли развеялись,
я удаляюсь от мира.
Единственно, о чем я молюсь, -
это прожить еще столько,
чтобы я могла искупить мой грех,
ту слепоту,
в которую меня ввергли порывы
греховной страсти, и суровым
покаянием заслужить прощение.
Но и удалившись от мира,
я терзалась бы
жестокой мукой при мысли,
что человек,
которого я нежно любила,
послужил роковым примером
небесного правосудия.
И несказанной радостью
было бы для меня,
если бы я могла помочь вам
отвести от себя
страшный удар,
угрожающий вам.
Умоляю вас, дон Жуан,
окажите мне эту последнюю милость,
доставьте мне сладостное утешение.
Ради меня не отказывайтесь от своего
спасения, прошу вас со слезами,
и если вы равнодушны
к собственному благу,
не будьте же равнодушны
к моим мольбам и
и избавьте меня от лютой скорби -
мысли о том,
что вы осуждены на вечную муку.
Бедная женщина!
Я любила вас
бесконечно,
вы были мне дороже всего на свете,
ради вас я нарушила свой долг,
я пошла на все, и теперь
в награду я прошу вас об одном:
исправьтесь
и отвратите от себя гибель.
Молю вас: спасите себя
из любви к себе
или из любви ко мне.
Еще раз, Дон Жуан,
я со слезами прошу вас об этом.
И если мало вам слез женщины,
которую вы любили,
то я заклинаю вас всем,
что еще способно тронуть вас.
Да это тигр какой-то!
Я ухожу.
Это все,
что я хотела вам сказать.
Сударыня,
время позднее,
останьтесь!
Вас здесь устроят
со всеми удобствами.
Нет, Дон Жуан, не удерживайте меня.
Вы доставите мне удовольствие,
сударыня, если останетесь,
уверяю вас.
Нет, не будем терять время
на пустые речи.
Мне надо скорее идти, -
не пытайтесь меня провожать
и думайте только о том,
что я вам сказала.
А знаешь ли,
я опять что-то почувствовал к ней,
в этом необычном её виде
я нашел особую прелесть.
небрежность в уборе,
томный взгляд, слезы -
все это пробудило во мне остатки
угасшего огня.
Иначе говоря,
ее речи нисколько на вас
не подействовали.
Ужинать, живо!
Слушаюсь.
Надо все-таки
подумать, Сганарель,
как бы исправиться.
Вот, вот!
Ей-богу,
надо исправиться.
Еще лет 20-30 поживем так,
а потом и о душе подумаем.
Сударь!
Ты что?
Да ничего. Вот ужин.
У тебя, кажется, щека распухла.
Что это значит?
Да отвечай, что с тобой?
Ничего.
Покажи-ка.
Черт возьми!
Да у него флюс.
Живо ланцет, надо разрезать!
Бедняге невмоготу,
от этого нарыва
он может задохнуться.
Смотрите, он совсем созрел.
Ах ты, мошенник этакий!
Ей-богу, сударь,
Я только хотел попробовать,
не пересолил ли повар и не положил ли
слишком много перцу.
Ну,
садись и ешь.
Я займусь тобой, когда поужинаю.
Ты, я вижу, голоден?
Еще бы, сударь,
с утра ничего не ел.
Вот этого возьмите,
вкуснее ничего нельзя придумать.
Моя тарелка!
Пожалуйста, не торопитесь!
Черт возьми,
и мастер же вы, дружок,
подставлять чистые тарелки!
А вы до чего же вовремя
подливаете вино!
Кто это так стучит?
Что это еще за черт
мешает нам ужинать?
Я хочу поужинать спокойно -
не впускать!
Позвольте, я сам пойду посмотрю.
Что такое? Кто там?
Это...
...он.
Пойду посмотрю - докажу,
что я ничего не боюсь.
Ах, бедный Сганарель,
куда бы тебе спрятаться?
Стул и прибор, живо!
Ну же, садись за стол!
Мне больше есть не хочется.
Дайте вина! За здоровье командора!
Мне больше пить не хочется.
Спой для командора свою песенку.
У меня голос пропал.
Неважно.
А вы идите сюда,
подпевайте ему.
Довольно, Дон Жуан.
Я приглашаю вас завтра
отужинать со мною.
Хватит у вас смелости?
Да.
Я возьму с собой одного Сганареля.
Покорно благодарю, завтра я пощусь.
Бери факел.
Кто послан небом,
тому свет не нужен.
Ужели, сын мой,
благое небо
вняло моим мольбам?
Правда ли то,
что вы мне говорите?
Не обманываете ли вы меня
ложной надеждой,
могу ли я хоть сколько-нибудь
верить ошеломляющей вести
о вашем обращении?
Да,
я расстался со всеми
своими заблуждениями,
я уже не тот,
что был вчера вечером,
небо внезапно
совершило во мне перемену,
которая поразит весь свет.
Оно озарило мою душу,
раскрыло мне глаза, и теперь
я в ужасе от того ослепления,
в котором я так долго пребывал,
и от преступной развратной жизни,
которую я вел.
Я вспоминаю всё свои мерзкие дела
и изумляюсь, как могло небо
так долго их терпеть
и уже двадцать раз
не обрушило на мою голову
грозные удары своего правосудия.
Я вижу, какую милость
явило мне благое небо,
не наказав меня за мои преступления,
и я намерен как должно
воспользоваться этим,
дать возможность всему свету
убедиться в том, как внезапно
переменилась моя жизнь, искупить
мои прошлые поступки
и постараться заслужить у неба
полное прощение грехов.
К этому я теперь приложу
все усилия и прошу вас, сударь,
способствовать мне в исполнении
моего замысла
и помочь найти такого человека,
который служил бы мне вожатым,
чтобы я, руководимый им,
мог неуклонно шествовать
новою для меня стезею.
Ах, сын мой,
как легко возвращается
отцовская любовь и как быстро
исчезают из памяти
при первом слове
раскаяния обиды,
которые нанес нам сын!
Я уже не помню всех тех огорчений,
какие вы мне причиняли, -
все изгладили слова,
которые я только что слышал от вас.
Признаюсь, я сам не свой,
я лью слезы радости,
все мои чаяния сбылись,
мне больше не о чем просить небо.
Обнимите меня, сын мой!
Прошу вас: будьте тверды
в вашем похвальном намерении.
А я поспешу
к вашей матери, принесу ей
радостную весть
разделю с нею
сладостный восторг,
который я испытываю,
и возблагодарю небо
за то благодатное решение,
которое оно внушило вам.
Ах, сударь,
как я счастлив,
что вы раскаялись!
Давно я этого ждал,
и вот, хвала небу,
мои желания исполнились.
-Черт бы побрал этого дурака!
-Как - дурака?
Неужели же
ты за чистую монету принимаешь то,
что я сейчас говорил,
и думаешь, будто мои уста
были в согласии с сердцем?
Вот как?
Значит, нет... вы не...
Что за человек!
Что за человек!
Нет,
я нисколько не изменился,
чувства мои все те же.
И вас не убеждает
это изумительное чудо -
движущаяся и говорящая статуя?
В этом, правда,
есть что-то для меня непостижимое.
Но что бы это ни было,
оно не в силах
ни убедить мой разум,
ни поколебать мою душу,
и если я сказал,
что хочу изменить свое поведение
и вести примерный образ жизни,
то тут особый умысел,
чистейшая политика,
спасительная уловка,
необходимое притворство,
к которому я прибегаю,
чтобы задобрить отца,
ибо он мне нужен,
и чтобы оградить себя
от нападок чужих людей.
Я говорю с тобою
начистоту, Сганарель,
я рад,
что есть свидетель,
которому я могу
открыть свою душу
и истинные побуждения‚
заставляющие меня
действовать так или иначе.
Стало быть,
вы ни во что не верите,
а хотите выдать себя
за добродетельного человека?
А почему бы нет? Сколько людей
занимается этим ремеслом
и надевает ту же самую маску,
чтобы обманывать свет!
Что за человек!
Нынче этого уже не стыдятся:
лицемерие - модный порок,
а все модные пороки
сходят за добродетели.
Роль человека добрых правил -
лучшая из всех ролей.
В наше время лицемерие
имеет громадные преимущества.
Благодаря этому искусству обман
всегда в почете:
даже если его раскроют,
никто не посмеет сказать
против него ни единого слова.
Все другие человеческие пороки
подлежат критике,
каждый волен
открыто нападать на них,
о лицемерие - это порок,
пользующийся особыми льготами,
оно собственной рукой
всем затыкает рот
и преспокойно пользуется
полнейшей безнаказанностью.
Ты не представляешь себе,
сколько я знаю таких людей,
которые подобными хитростями
загладили грехи своей Молодости,
укрылись за плащом религии,
как за щитом,
и, облачившись
в этот почтенный наряд,
добились права
быть самыми дурными
людьми на свете.
Пусть козни их известны,
пусть все знают, кто они такие,
все равно они не лишаются доверия:
стоит им разок-другой
склонить голову,
сокрушенно вздохнуть
или закатить глаза -
и вот уже все улажено,
что бы они ни натворили.
Под эту благодатную сень
я и хочу укрыться,
чтобы действовать
в полной безопасности.
От моих милых привычек
я не откажусь,
но я буду таиться от света
и развлекаться потихоньку.
Я стану судьей чужих поступков,
обо всех буду плохо отзываться,
а хорошего мнения
буду только о самом себе.
Если кто хоть чуть-чуть меня заденет,
я уже вовек этого не прощу
и затаю в душе
неутолимую ненависть.
Я возьму на себя роль
блюстителя небесных законов
и под этим благовидным предлогом
буду теснить своих врагов,
обвиню их в безбожии
и сумею натравить на них
усердствующих простаков,
а те, не разобрав, в чем дело,
будут их поносить
перед всем светом,
осыплют их оскорблениями и,
опираясь на свою тайную власть,
открыто вынесут им приговор.
Вот так и нужно
пользоваться людскими слабостями
и так-то умный человек
приспосабливается
к порокам своего времени.
О небо, что я слышу?
Вам только недоставало
сделаться лицемером:
это уж верх гнусности.
Ваша последняя затея
выводит меня из себя,
и я не могу молчать.
Делайте со мной все, что угодно:
колотите меня, осыпайте ударами,
убейте, если хотите,
но я должен выложить все,
что у меня на душе,
и, как верный слуга,
Высказать вам все,
что считаю нужным.
Было бы вам известно, сударь:
повадился кувшин по воду ходить -
там ему и голову сломить,
и, как превосходно говорит один
писатель, не знаю только какой,
человек в этом мире -
что птица на ветке:
ветка держится за дерево,
кто держится за дерево,
тот следует хорошим советам,
а хорошие советы
дороже хороших речей.
Хорошие речи говорят при дворе,
при дворе находятся придворные,
придворные подражают моде,
мода происходит от воображения,
воображение есть способность души,
душа - это то, что дает нам жизнь,
жизнь кончается смертью,
смерть заставляет нас
думать о небе,
небо находится над землей,
земля - это не то, что море,
на море бывают бури,
бури треплют корабль,
кораблю нужен добрый кормчий,
добрый кормчий благоразумен,
благоразумия лишены молодые люди,
молодые люди должны
слушаться стариков,
старики любят богатство,
богатство делает людей богатыми,
богатые - это не то,
что бедные,
бедные терпят нужду,
нужде закон не писан,
кому закон не писан,
тот живет как скотина, а значит,
вы попадете к чертям в пекло.
Чудесное рассуждение!
Если вы все еще
стоите на своем,
то тем хуже для вас.
Как хорошо,
что я вас встретил, Дон Жуан!
Каково ваше решение?
Что до меня, не скрою, -
я горячо желал бы мирного исхода,
и чего бы только я не сделал,
чтобы и вас побудить к тому же
и услышать, как вы перед всеми
назовете мою сестру своей женой!
Я искренно хотел бы дать вам
удовлетворение, которого вы желаете,
но небо явно этому противится:
оно внушило мне
намерение изменить мою жизнь,
отрешиться от всех мирских
привязанностей, и стараться
отныне строгой жизнью
искупить распутство,
порожденное пылом
безрассудной юности.
Ваше намерение, Дон Жуан,
нисколько не противоречит тому,
о чем я говорил:
общество законной жены
прекрасно может сочетаться
с благими помыслами,
внушенными вам небом.
Увы, нет!
Такое же решение приняла
и ваша сестра: она намерена уйти
В монастырь, благодать
коснулась нас одновременно.
Ее пострижение
не может нас удовлетворить:
его можно объяснить тем,
что вы пренебрегли ею
и нашим родством,
а ведь честь требует,
чтобы она жила с вами.
Уверяю вас, это невозможно.
Я, со своей стороны,
об этом только и мечтал
и еще сегодня
спрашивал у неба совета,
но тут же услышал
голос, возвестивший мне,
что я не должен
помышлять о вашей сестре
и что с нею вместе я, наверное,
не спасу свою душу.
Вы надеетесь обмануть нас
подобными отговорками?
Я повинуюсь голосу неба.
И вы хотите, чтобы
я удовлетворился вашими речами?
Так хочет небо.
Вы похитили мою сестру из монастыря,
чтобы потом ее бросить?
Такова воля неба.
И мы потерпим такой позор
в нашей семье?
Спрашивайте с неба.
Да что же это наконец?
Все небо да небо!
Небу угодно, чтоб это было так.
Довольно, Дон Жуан, я понял вас.
Рассчитаюсь я с вами после -
здесь неподходящее место,
но в скором времени
я вас разыщу.
Вы поступите, как вам будет угодно.
Вам известно,
что я не из трусливых и,
когда нужно, шпагу держать умею.
Вскоре я направлю свои стопы
по узкой и безлюдной улице,
ведущей к монастырю.
Если вы на меня нападете,
мы еще посмотрим, что получится.
Это верно, мы еще посмотрим.
Что это
за чертовская манера говорить
появилась у вас, сударь?
Это куда хуже, чем все прежнее,
лучше бы вы оставались, каким были.
Я надеялся на ваше спасение,
но теперь я отчаялся:
до сих пор небо вас терпело,
но такой гадости оно уж,
думается мне,
не потерпит.
Полно,
небо не так щепетильно,
как ты думаешь,
и если бы всякий раз...
Сударь, это само небо
посылает вам предостережение!
Если небо
посылает мне предостережение
и хочет, чтобы я понял его,
пусть говорит яснее.
Дон Жуану осталось одно мгновение,
чтобы воззвать
к небесному милосердию.
Если же он не раскается,
гибель его неминуема.
Слышите, сударь?
Кто смеет так говорить со мной?
Я будто узнаю голос.
Сударь,
это призрак, - я узнаю по походке!
Призрак ли, наваждение,
или сам дьявол, -
я хочу знать, что это такое.
О небо! Видите, сударь,
какое превращение?
Нет,
ничто меня не устрашит,
я проверю моей шпагой,
тело
это или дух.
Сударь, склонитесь
перед столькими знамениями
и скорее покайтесь!
-Нет!
-Сударь!
Нет,
что бы ни случилось,
никто не посмеет сказать,
что я способен к раскаянию.
Стойте, Дон Жуан!
Вчера вы дали мне слово
отужинать со мною.
Да.
Куда надо идти?
Дайте мне руку.
Вот моя рука.
Дон Жуан!
Кто закоснел в грехе,
того ожидает страшная смерть,
кто отверг небесное милосердие,
Над тем разразятся громы небесные.
О небо!
Что со мной?
Меня сжигает незримый пламень,
я больше не в силах его терпеть,
все мое тело -
как пылающий
костер!
Мое жалованье!
Мое жалованье!
Смерть Дон Жуана
всем на руку.
Разгневанное небо, попранные законы,
соблазненные девушки,
опозоренные семьи,
оскорбленные родители,
погубленные женщины,
мужья, доведенные
до крайности, -
все довольны.
Не повезло
только мне.
Мое жалованье!
Мое жалованье!
Мое жалованье!