Фильм посвящен детям изгнанников из Латвии во время Второй мировой
войны, которые оказались в лагерях для перемещенных лиц в Германии
Все фразы и цитаты
- И всё же я набралась смелости,
вылезла через окно
и бросилась бежать.
Просто бежать, бежать и опять бежать.
Я осталась в чем была - в
легком летнем пальтишке,
схватила отцовский бинокль,
который всё время висел у окна.
И бегом к реке.
Я решила, что мне следует идти берегом,
по воде, чтобы наша собака не взяла след,
кто знает, может быть, она
побежала бы за мной.
Вот здесь был мост,
а там, где деревья,
- "Рудзиши".
Там ничего больше нет. Это "Видземниеки".
Их увезли утром, четырнадцатого июня одна
тысяча девятьсот сорок первого года.
Я всё это видела и с тех
пор русских боюсь.
ПТИЧКИ БОЖЬИ
- Не знаю, кто это был,
- немцы или русские,
но мы видели, как
бомбы падали на город.
Это было так красиво,
похоже на фейерверк.
Нам было весело, так это
было удивительно и интересно.
И тут одна бомба упала на
противоположной стороне улицы, -
и бум!
Мой брат, и я, и отец от ударной
волны попадали на спину,
падали, падали, пока не
очутились под пианино.
А мы, дети, смеялись, нам было так весело.
Потом мы оттуда ушли. Не остались.
- Если перемотать ленту назад,
то в августе тысяча девятьсот
сорок девятого года...
то в августе тысяча девятьсот сорок
девятого года сказать, спасались.
Единственное, что запомнилось,
хотя трудно поверить,
что это запомнил трехлетний малыш, -
был август, жара,
помню солнце...
Мама несла всё, что
смогла захватить,
ведь она отправлялась
в неизведанный путь...
Она велела мне идти от одного
телефонного столба до другого,
а потом до следующего.
Помню неприятные
минуты - бомбежку.
Мы добрались до Германии
перед концом войны.
- Мы покинули Айзпуте в октябре тысяча
девятьсот сорок четвертого года.
На подводе добрались до Лиепаи, там
сели на немецкое транспортное судно.
Только судьба или Божий промысел
спасли меня от Сибири.
Несколько ночей семья
скрывалась в лесу.
- Моего крестного застрелили - он
слишком медленно карабкался в вагон.
Его должны были увезти в Сибирь,
но застрелили на месте.
- Хорошо еще, что мы вообще вырвались,
если бы мы остались, если бы мы остались,
нас бы непременно
выслали бы в Сибирь.
- Немецкая армия вошла в Латвию,
и в местной полиции - в чека,
обнаружили бумаги, что нас нашли.
И на следующий день должен
был выйти приказ -
арестовать нас и выслать в Сибирь.
Дедушку арестовать
и расстрелять.
- Над кем нависла угроза?
Над интеллигенцией -
над местными
учителями, пасторами.
Отец понял, что здесь
оставаться нельзя.
Он был айзсаргом.
Так вот мы через
Лиелаю и выбирались.
Мне было два года,
а мои родители,
как и их поколение, были
уверены, что все это не надолго.
Что они вот-вот вернутся. Как только
война закончится, мы уедем домой.
- Я покинула Латвию, когда
мне было четыре года.
Мама сказала отцу -
я уеду и возьму детей, а если ты не
поедешь, останешься здесь один.
- Поэтому мы уехали.
Отец очень боялся коммунизма,
боялся, что его арестуют, как
во время первой волны в июне.
Мамины два брата были
призваны в легион.
Я помню этот день, я был в Риге в
тысяча девятьсот сорок третьем году,
когда они всех молодых
мужчин останавливали
и регистрировали, забирали в легион.
- Уехали мы только девятого октября -
за несколько дней до падения Риги.
Улицы опустели. Людей
отлавливали прямо на улицах.
Немцы сажали их на корабли и увозили в
Германию, там не хватало рабочей силы.
- Пришла желтая повестка.
- призывают мой год.
А там выбор -
или в немецкую
трудармию, или в легион.
И записался я в трудовую армию.
Посадили нас в телячьи
вагоны, мы пели,
кажется, "Боже, благослови
Латвию!", рукой махали.
- В тысяча девятьсот сорок четвертом
году ночью был страшный шум,
громкая стрельба.
Быстро запрягли лошадь и
поехали в сторону Приекуле.
- Когда мы садились на корабль
и отец попросил кого-то,
чтобы отвели лошадей домой,
я поняла, что
обратной дороги нет.
- Корабль был переполнен
раненными солдатами,
но большинство были
беженцы из Латвии.
Они начали раздавать спасательные
пояса, но на всех не хватило.
Ни мне, ни отцу и матери
поясов не досталось,
но мы были рады, что
попали на корабль.
- Нас сразу же заметили русские
самолеты-разведчики,
и через час прилетели бомбардировщики.
Бомба попала рядом с соседнем
судном, у него оторвало обшивку
и внутрь хлынула вода.
Через некоторое время наш
капитан изменил курс.
Мы предположили, что
идем к берегам Швеции.
- Корабль, на который
мы опоздали, затонул.
Мы добрались на одном из последних
судов, которые отплыли в январе.
Я слышала, что корабли уходили еще в
марте или в мае, что меня поразило,
потому что мне казалось,
что судов больше не было.
Это должны проверить историки.
Когда мы плыли, были тревоги,
предупреждения о торпедах.
Мы находились на палубе в
холодную зимнюю ночь.
Какой-то немецкий офицер уступил
маме с грудным ребенком свою каюту.
Моя сестричка умерла через три недели
после того, как мы покинули Латвию.
Все произошло очень быстро.
- Плыли мы на пароходе
с Риги в Данциг.
Мне, ребенку, запомнилась
долгая дорога.
Когда мы сошли на берег, там
была немецкая армия, беженцы,
еще какие-то люди.
- Все было относительно спокойно
до тринадцатого февраля,
когда начали бомбить, и
мы спустились в убежище.
Сначала одна волна, через
несколько часов вторая.
Во время первой волны мы по-настоящему
почувствовали всю мощь бомбардировки.
Бомбы, падавшие в Эльбу, уходили на
глубину и внизу земля содрогалась.
- Тетя и бабушка долго
находились под завалом.
Слышно было, как люди стучали,
звали, но обе они погибли.
Стучали и звали другие,
те, кто остался в живых.
- Единственное, что нас спасло,
- там оказались люди,
которые ужи были под бомбами.
Они захватили с собой
ведро с водой и простыни.
И мы укрывали лица
мокрыми простынями.
В погребе была кромешная тьма,
пыль от гранат заволокла
все помещение до потолка.
- Когда русские стали приближаться,
мы вынуждены были уходить.
Они догнали нас опосредованно.
Это был единственный раз, когда
меня охватила паника,
потому что я знала,
что нас расстреляют.
- Я знала, что мы должны спешить,
что нельзя останавливаться,
но я спросила у мамы - а
вот те, почему они спят?
Помню, на голове у
них были каски.
Только много позже я поняла,
что это были мертвые солдаты.
- Где-то кричали, что в
нескольких километрах позади нас
прорвались русские танки и
давят лошадей и беженцев.
Нам сказали -
прыгайте и бегите.
- Мы, дети, знали,
как выглядит зимняя дорога
длиной в несколько километров.
По которой героические
русские танки
подминали под себя беженцев,
пешеходов, лошадей.
И мы уже знали,
что трупы людей не так страшны, потому
что через них можно перешагнуть.
Страшнее были лошадиные трупы, через
которые надо было переползать.
Оскал смерти на лошадиных мордах
страшнее, чем лица мертвых людей,
особенно ночью.
- В марте тысяча девятьсот сорок пятого
года у меня родился третий братик.
Зимой, в лесу, в каком-то доме,
когда утром зашли русские
и сказали, что если они
встретят здесь немцев,
всех нас расстреляют.
Вечером в дом зашли несколько
пятнадцати-шестнадцатилетних
немецких солдат и попросили поесть.
Вот там мы и были.
- Все это было драматично. Каждый
день мы опасались за свою жизнь,
так как в соседнем доме людей
расстреляли, женщин изнасиловали.
- Когда мы ехали в Ханау, на одной
из станций пережили налет,
станцию разбомбили.
У нас осталось одно одеяло.
Больше не осталось ничего.
- Стали ждать, наконец, подошел поезд,
весь облепленный беженцами.
Поезд остановился, и тут
на станции мы услышали,
что война кончилась.
- В день перемирия, девятого мая, мне
исполнился двадцать один год,
я подумал - теперь я
совершеннолетний, взрослый мужчина,
но жизнь моя загублена.
В Латвии русские, родители в
Судетах, там тоже русские.
И на свете я остался один.
- Американский лейтенант сказал нам.
- для вас есть хорошая новость,
в следующий понедельник вы
уедете домой,
в Латвию.
Мы в Латвию не поедем,
Латвия не свободна.
Их посадили в поезд,
отправить обратно.
- Отец рассказывал - после того,
что пережили при русских,
возвращаться они не хотели.
Вместо разрушенных мостов
были возведены временные.
Когда поезд приближался к
реке, он замедлял ход,
в одном таком месте родители
спрыгнули с поезда и
продолжили свой беженский путь.
- Появились американцы и постепенно
стали выявлять и объединять латышей.
UNRRA (The United Nations Relief and
Rehabilitation Administration)
взяла на себя заботу о нас.
Латыши и сами стали организовываться.
Запомнилось первое богослужение,
вел его пастор Лусис, потом он
стал архиепископом.
Он говорил о пшеничных полях Курземе,
и никто не мог сдержать слез.
Это было очень проникновенно.
- Всемогущий Господь, отец милосердный.
Мы склоняем голову перед Тобой в
молитве за наше Отечество Латвию,
за весь наш народ.
Мы молимся за наших братьев и сестер,
увезенных в далекую Сибирь.
Мы придаем милости Твоей всех,
кто уповает за спасение на нашей
любимой Родине.
И молим Тебя - укрепи нас в
нашей вере и убеждении,
что придет час и Ты поведешь
нас в любимую землю отцов.
- Мы не знали, что происходит.
Все были взволнованы, думали,
что скоро поедем обратно.
Но этого не произошло.
- Первый лагерь располагался
на границе с Данией.
Несколько месяцев жили в палатках,
мама с двумя малышами.
Было это в Шлезвиг-Гольштейне,
в английской зоне.
Жили мы в разных лагерях,
в частных домах.
Обычно у нас был маленький садик,
и дедушка выращивал табак.
- Жизнь в нашем доме была простая.
Когда мы уехали, мне было всего восемь
лет, брату шесть, сестренке два года.
Я был старший, на мне
лежала вся ответственность,
потому что днем родители,
вечером посещали школу.
В девять лет я разогревал
обед, заботился о сестренке.
- Мама не забывала о чистоте и уюте,
в каких бы условиях мы не жили.
На новом месте первым делом
надо было вымыть пол, убрать.
Она взяла с собой вышитые
скатерки, которыми
застилала ящики из-под
апельсинов или стол.
До сих пор мне регулярно
снится кошмарный сон -
надо уезжать, но я не успеваю
взять с собой самое ценное.
- В школе мы рисовали,
прыгали через веревочку.
Все игрушки мастерили сами,
надо было самим все найти.
У меня из Латвии сохранилась
кукла, ужасно потрепанная.
И вот перед Рождеством она
пропала, я так огорчилась,
а в Рождество она нашлась под
елкой в новом платьице.
Мы перешивали нашу старую одежду,
использовали ее, как могли.
- Там было много
немецких бараков.
Лагерь мы покидали редко.
Спустя четыре года мама нашла
мне учительницу немецкого,
и я стала выходить
за пределы лагеря.
Вначале было страшно покидать лагерь,
мы боялись немецких мальчишек.
Они прыгали в лужу и просто
брызгались в нас грязью.
- В Валке был очень большой
лагерь, один из самых больших.
Там мы пробыли два года.
Жизнь там расцвела.
Устраивали спектакли,
была школа,
художники могли рисовать.
Художник Аугустс Аннус был
хорошим другом моего отца.
Отец вставлял в раму куски брезента,
чтобы художникам было на чем рисовать.
Моей обязанностью было
выпрямлять гвоздики,
которыми брезент
прибивался к раме.
- И вот в том хаосе поездами добрались мы
до Южной Германии во французскую зону,
где впервые нам было
гораздо лучше.
Там был настоящий лагерь
для перемещенных лиц.
Французы оказались
очень отзывчивыми.
Нас обеспечили всем необходимым,
у нас была хорошая комната.
Осенью открылась
латышская средняя школа
в небольшом местечке Эбенвайль.
- Потом нас перевели в
Аугустдорф, что за горой.
Мы поселились там первыми. Жили
вместе с другими семьями.
Мою двенадцатилетнюю сестру
отправили убирать комнаты.
До этого там жили русские пленные.
Комнаты были изгажены.
Не стану говорить, чем, но сами можете
представить потолок, все щели в стенах.
Как можно испачкать потолок?!
- Из городка Гребен примерно
четверть населения немцы вывезли
на окраину леса,
где во времена Гитлера
были какие-то бараки.
Немцев поселили в бараках,
а беженцев из Восточной.
Европы в освободившихся
немецких частных домах.
Если раньше в одном доме из
четырех маленьких комнатушек
жила одна немецкая семья,
то теперь четыре латышские
или польские семьи.
- Американцы заставили
немцев мучиться.
Выселили из благоустроенных домов, с
собой разрешили брать только то,
что можно было унести в руках.
Вся мебель, пианино,
скрипки, все там осталось.
Дома были хорошие, с
ванной комнатой.
Только нас было по четыре-пять
человек в комнате.
- Дома были благоустроенные,
немцев выгнали.
Отвели им пару дней на сборы.
Представляете, как они себя чувствовали.
Латышей они терпеть не могли.
И хотя в том, что нас там поселили, нашей
вины не было, немцам было все равно.
Они называли нас
паразитами Германии,
Deutsch Parasiten, от
DP, Displaced persons.
- Латышский лагерь
перемещенных лиц слушает.
Мы можем принять детей в основную школу,
в среднюю школу и в детский сад.
Мы уже работаем.
- Когда в июле тысяча девятьсот
сорок шестого года UNRRA приняло
решение открыть здесь, в Бломберге,
лагерь для перемещенных лиц,
в котором предполагалось разместить
эстонских, литовских и латышских беженцев,
бургомистр получил приказ освободить
примерно пятьдесят домов.
Лагерь в Бломберге не был
закрытым -
это были дома, которые надлежало
передать в распоряжение беженцев.
Бургомистру предстояло решить,
какие дома надо освободить,
и он - как видим -
составил список
подлежащих освобождению домов.
- В Бломберге я вначале
жила вот в этом доме.
Долго лежала в больнице в Детмольде,
маме добраться туда было трудно.
Общественного транспорта не было,
она вынуждена была просить военных,
чтобы ее отвезли.
Мама рассказывала, что в основном
помогали именно немцы,
интересовались моим здоровьем,
предлагали помощь.
Должна возразить архивариусу
Бломберга господину Зарембе.
Немцы очень сочувственно
относились к беженцам.
- Нас поселили в лагере Херсбрук,
снабжали американскими продуктами.
Каждый вечер был так называемый
"зеленый ужас" - гороховый суп.
Следующий день был
ничуть не лучше.
Когда я нес мисочку в барак,
часто видел в ней окурок.
Видно, повара думали,
что мы и так съедим.
- Там был очень оживленный черный
рынок, как обычно после войны.
В кустах мальчики могли
найти всё что угодно.
Однажды нашли
припрятанные сигареты.
Мы с приятелем чуть ли не
сразу выкурили почти пачку,
после чего тяга к
курению у меня пропала.
Несколько дней я болел. К счастью, к
счастью все закончилось благополучно.
- Люди начали гнать самогон.
В каждом бараке обязательно была
хотя бы одна компания самогонщиков,
а то и больше.
Кое-кто приноровился даже
выращивать поросят в бункерах.
И в Любекском лагере
разводили свиней.
Это дошло до полиции.
- Это было недопустимо.
- Как можно,
чтобы люди жили в одном
помещении со свиньями!
Однажды лагерь окружили,
заперли ворота,
полиция забирала свиней,
самогон вылили.
Но никого не арестовали.
- В лагере мой отец был
начальником полиции.
Главная проблема заключалась в том,
что люди стали у немцев воровать.
Литовцы действовали
совсем нахально.
- Латыши воровали всякую мелочь.
- кроликов, кур, поросят,
а литовцы воровали коров.
Приехала немецкая полиция и
всё потребовала вернуть.
Если за ночь корову не успевали
освежевать, приходилось возвращать.
Прошло время, и литовцы стали честнее,
воровать так перестали.
- Нам жизнь казалась очень интересной.
Ни о чем не надо было беспокоиться,
все мы были одинаково бедны.
Кое-какая одежда была у всех.
Дети росли, и одежда становилась мала.
Но нам присылали из Англии
благотворительные посылки.
Мы знали, в какие дни
приходят посылки,
шли и выбирали подходящую
для нас одежду.
Существовало правило - ты мог взять
только одни брюки и один пиджак.
Одевались мы кто как мог, не было
среди нас ни лучших, ни худших.
- Мы были в латышском лагере,
других национальностей не было.
Было несколько эстонцев и литовцев,
но в принципе лагеря были организованы
по этническому признаку.
Позже, когда начали
разъезжаться, всех поселили вместе
- были поляки, русские, украинцы.
В изгнании все годы существовали
субботние или воскресные школы,
где преподавали латышский язык,
закон божий, географию.
Эта школа заложила основы
латышского языка.
- Я пошел в четвертый класс в Марбеке,
там же окончил основную школу,
поступил в гимназию.
Школы было важны, чтобы
я оставался латышом.
Если бы ее не было, сомневаюсь,
остался бы я латышом.
Учителя там были хорошие,
нередко преподавали профессора.
Моя мама преподавала
латынь и психологию.
- Среди беженцев было
много профессионалов,
им оставаться в
Латвии было опасно.
Мой отец - врач - не мог
оставаться в Латвии.
- Там было много артистов.
- Брехман Штенгель, Кактиньш.
Вот не знаю, в том ли
лагере был Паулс Сакс.
Чуть ли не через день устраивали
концерты, был и свой театр,
среди беженцев было
много артистов балета.
- Нужно было не упустить время,
развивать латышскую культуру.
У нас был хор, танцевальная группа. Я
пела в хоре, танцевала народные танцы.
Ездили с гастролями
в соседние лагеря.
- В лагере были хоры. Были
труппы народных танцев.
Общественная жизнь
была очень активной.
Вей, ветерок, гони лодочку,
унеси меня в Курземе.
- В лагерях возникло то, что я
называю идеологией лагеря.
Это означало - мы боремся за
свободу Латвии, наша цель
- вернуться в Латвию,
делать все возможное,
чтобы сохранить в чистоте латышский язык,
латышскую культуру, чтобы
сплотиться, держаться друг друга.
- Если бы можно было проехать вон
туда, до угла и посмотреть,
то ли это Бургшуле,
моя ли гимназия,
похожа на нее. Да, да, это она.
Снимать надо, снимать.
Там была латышская гимназия,
теперь немецкая школа.
- И название.
- Бургшуле - еще видно.
Подойдите ближе.
- Что вы здесь делаете?
- Снимаем фильм об Эслингене.
- Вы американец?
- Нет, они из Латвии.
- Его покажут по телевизору?
- Я не знаю.
Это бывшая латышская
гимназия в Эслингене,
где учились более ста
латышских школьников.
Я месяцев шесть жил в
подвальном этаже.
Нам было хорошо. У нас были
хорошие, просто прекрасные учителя,
еще с латвийских времен.
Классной руководительницей
была у нас Валерия Приедите.
Она сказала: я научу вас двум вещам -
народным танцам и игре в баскетбол.
Не всех она этому научила,
но она очень старалась.
Замечательная была женщина.
- Эслинген, Эслинген, хейлай-ли-лайли-ло,
Что ж такое Эслинген, хейлай-ли-лайли-ло,
В моей душе струна звенит,
хейлай-ли-лайли-ло, когда слышу.
- Эслинген, это маленькая Рига.
- Было хорошо, не так ли?!
- Когда мы приехали и в тысяча
девятьсот сорок шестом году
стал формироваться лагерь,
здесь было доступно все -
здания, блочные дома.
Ни одно здание во время
войны не пострадало.
В других лагерях люди жили в
развалинах, собирали кирпичи.
Эслин был идеальным
местом для нас.
- Эслинген напоминал большую
семью, семейный круг,
где люди организовали
латышское общество -
открывали школы, церкви.
И мы в этом участвовали. Было
интересно, это был наш собственный мир.
- Я думаю, что годы,
проведенные в Эслингене,
были очень насыщенными
в культурном плане.
У взрослых, чья карьера
сложилась в Латвии,
где у них была работа,
будущее, которое все потеряли,
впечатление о лагере
было совсем иным.
А для людей моего возраста это
было замечательное время.
- Это была маленькая Латвия.
И если бы не этот период, где
мы делали все так, словно
по-прежнему живем в Латвии,
процесс ассимиляции был
бы намного эффективнее.
Мы все ходили в латышскую школу,
были сто процентными латышами.
- На фотографиях лица у людей радостные.
Но про себя я думаю, что
люди в лагере радовались
прежде всего, потому
что остались живы.
Это я понял намного позже, когда я уже
жил в Канаде, люди рассказывали,
как им жилось в лагере
в годы беженства.
Казалось, каждый второй успел на
последний поезд или последний пароход.
- Все разъехались кто куда - в Австралию,
Бразилию, в Америку.
Так все это и закончилось.
В Эслингенском лагере
было много хорошего.
Вот рассматриваю фотографии,
и болит сердце -
в это же самое время наши люди ехали
в другом направлении, в Сибирь,
где условия и близко не
были похожи на наши.
Жизнь у нас была не радужная, потому что
был и "зеленый ужас" и другие проблемы.
- Мама осталась одна
с двумя детьми.
После смерти отца мама
какое-то время еще надеялась.
Она влюбилась в
латышского журналиста,
а он покончил жизнь
самоубийством.
Русские чекисты в
Германии хотели,
чтобы он сотрудничал с КГБ,
и угрожали, что иначе брату его
в Латвии придется несладко.
Журналист этого не смог
вынести и повесился.
И мама после этого так и осталась одна.
- Где-то есть и индивидуальные
могилы, только не знаю, где.
Здесь лежит Бруно Бриендис, один
из моих друзей, сосед по лагерю.
Удивительный человек.
Он эмигрировал в Венесуэлу, вместе с
Витолсом строил там высотные дома.
Его уже нет. Привет от его жены,
которая так и живет в Венесуэле.
Положу ему веточки вербы. Пусть
земля тебе будет пухом, Бруно.
Здесь вечным сном спят
латыши - изгнанники.
- И тут люди начали понимать,
что дальше так продолжаться не
будет, что что-то произойдет.
У немцев была денежная реформа.
Они заважничали, загордились и хотели как
можно скорее избавиться от латышей.
Они приняли миллион или
больше беженцев с Востока.
Это была одна из причин для
отъезда, потому что все знали,
что оставаться в Германии,
- значит, зачахнуть.
Тебя кормят, у тебя есть крыша над
головой, но у тебя нет будущего.
- Как было решено в Ялте, к нам явились
русские,
офицеры в чекистской форме,
чтобы уговорить нас
вернуться в Латвию.
Помню, как однажды русские
офицеры взобрались на машину,
чтобы к нам обратиться,
и как их освистали.
Крику было! Ничего у них не вышло.
Некоторые уехали, но очень немногие.
- Все мы хотели в Америку. Там было
гораздо больше возможностей.
Но чтобы туда попасть нужно
было найти спонсора.
Всемирная Лютеранская федерация
помогла в то время очень многим.
Можно было записаться.
Мы отправили фотографию,
на которой были мама с папой и две девочки
в темных платьицах с белым воротничком.
Они за нас поручились, и так
мы оказались в Америке.
- Нам с мамой предоставили
каюту на нижней палубе,
всего палуб было три.
Когда мы спустились, там дурно пахло.
Некоторые женщины уже заболели.
Вскарабкаться обратно
не было сил.
Когда становилось
совсем уж невмоготу,
выбирались на палубу, на свежий
воздух, но там было холодно.
До Нью-Йорка мы добирались
четырнадцать дней.
Я поклялась никогда в жизни не
ступать больше на пароход,
такой ужасной была поездка.
- Большинство не переносило
качки, людей тошнило.
Отец рано утром вывел нас наверх,
на палубу, еще солнце не взошло,
и мы увидели статую Свободы.
Мы зашли в нью-йоркский порт,
эта дамба была окутана туманом,
все было похоже на сказку.
Я была в восторге!
- Вот здесь я, моя
мама, мой брат.
У отца был туберкулез и его не впускали
в Америку, пока он не вылечится.
Надо было на что-то решаться.
И мы решили ехать в Америку.
Выбор был трудный.
- Они года проработали
в кафетерии.
Отец посуду мыл, мама работала
официанткой, бабушка убирала бараки.
Немного платили. Мы, дети,
посещали местную школу.
Они проработали год по договору, еду и
жилье нам предоставляли бесплатно.
Через год мы были свободны.
Можешь идти, куда хочешь.
- Первый год надо было
отработать у поручителей.
Мы были в отеле Айова, Кеокук.
Там в гостинице
были одни латыши.
Наши мамы работали
уборщицами и поломойками.
- Все это делалось ради нас,
детей, не ради них самих.
Родителям проще было
остаться в Европе.
Но они решили, что надежное будущее
ждет нас здесь, в Америке.
В то время и в тех условиях
это было правильное решение.
- В первое время отец был
настроен пессимистически.
Он решил, что там мы не
сможем ходить в школу.
Он захватил с собой из Латвии учебники
физики и химии,
чтобы нас чему-то обучить.
Но нам они не понадобились, мы
окончили школу,
потом университет.
Все четверо мы
окончили университет.
- На пароходе мы
приплыли в Голтфакс.
Нам попалось английское
транспортное судно,
которое из Канады через
Атлантический океан
перевозило для англичан товары.
Помню, первые дни мы
плыли через Ла-Манш,
вдоль белых скал.
Все вышли смотреть.
Всегда думал, что вода
в океане голубая.
А она оказалась
черно-зеленая, недобрая.
Добро пожаловать в Канаду!
100 000 перемещенных
лиц приняла Канада.
- Дело в том, что по
другую сторону океана,
в Галифаксе, в Новой Шотландии,
уже находился Марисс Ветра,
он и организовал наш
переезд в Канаду.
Четырнадцатого февраля тысяча
девятьсот пятьдесят четвертого года
мы вошли в порт Галифакс,
спустились на канадский берег.
- Ужас вокруг и тьма, и
лишь далеко на западе.
Сверкает в ночи моих бед
Единственная звезда.
- В Галифасе возродилась
творческая жизнь.
Большая заслуга в этом
принадлежала эмигрантам из Латвии.
Благодаря им местные талантливые музыканты
и танцоры достигли небывалых высот.
Марисс Ветра собрал оперных певцов и
предоставил им возможность выступать.
Марисс Ветра многие годы был организатором
оперных постановок по всей Европе.
Он был одним из лучших
продюсеров на континенте.
- Не счесть алмазов в
каменных пещерах,
не счесть жемчужен
в море полуденном
далекой Индии чудес...
- В Галифаксе у латышей
было другое общество,
нежели в Энн-Арборе,
Сан-Франциско или Торонто.
Здесь окраина.
У предыдущего поколения, которое
появилось здесь первым,
были более тесные связи.
Здесь действительно было
почти латышское общество.
Было много латышских семей -
это и Кудзини, и Марисс Ветра,
семья одного композитора,
забыла его фамилию.
Здесь жили очень
интересные люди.
Когда я сюда приехала, общество
уже не было столь сплоченным.
Конечно, когда собираемся, все
очень приветливы друг с другом.
В отличие от многих сообществ, где
больше латышей и где нередки ссоры,
здесь живут довольно дружно.
- Вей, ветерок, гони лодочку,
Унеси меня в Курземе.
- Было много семей, где детей
заставляли говорить по-латышски.
Но случались и такие казусы,
что дети протестовали
и просто вообще не
разговаривали с родителями.
В нашей семье придерживались
такой позиции
- неважно, на каком
языке ты говоришь,
важно, что ты вообще
разговариваешь с родителями.
Нас упрекали в том,
что мы не отправляем
детей в латышские школы.
Сохранить язык могут лишь
несколько поколений,
а дальше идет процесс
ассимиляции.
- С чудной улыбкой
Нам счастье сулят.
- Плачь или смейся.
- Но все лишь кураж.
С блеском в глазах
Оно нами владеет,
Дурачит и ослепляет
А потом улетает.
- Это Марисс, мой папочка.
Это моя комната, здесь я жил.
Красивая, это копия работы
испанского художника.
В этой кровати умерла мама,
поэтому я здесь сплю.
Так мы ближе.
Во время войны было ужасно.
Мама была иудейной веры, в
Латвии ей было очень трудно.
Немцы пришли в Латвию, и бабушка
должна была уйти в гетто,
там ее расстреляли.
Мамочка чувствовала себя виноватой,
что не ушла со своей мамой умирать.
С этой виной она и жила.
Я рассказываю вам об
это, чтобы люди знали,
что жизнь Марисса Ветры
была не только радостной,
была и трагедия,
ужасная трагедия.
Положите, пожалуйста,
каждому по конфете.
Это вот сюда...
Вот играю с картинками.
Покупаю открытки за
двадцать долларов,
их в Китае делают.
И раскрашиваю так, чтобы
они казались живыми.
Люди заходят и думают,
что они настоящие.
Я вас не обманываю. Они меня радуют.
Я их дарю людям.
Спасибо, что разрешили мне
говорить по-латышски
и мне не надо стесняться.
Я не люблю, когда
меня поправляют.
Здесь латыши мне говорят -
Андрей, осторожнее, о чем вы, не
говорите лишнего. "Тьфу на них!"
Я слышу подобные комментарии.
И это меня злит.
Но вы не показывайте, что
я сказал "тьфу на них!"
- Третий десяток лет
мелят времени жернова,
А мать все ждет, что
ее сыновья вернутся.
Но напрасно старшего
ждет, того из-за Енисея.
Давно уже холод и
голод сгубил его.
Средний сын любил
свою землю так,
что оставить родную волость не смог.
- Детство мое прошло
в Даугавпилсе.
Пытаюсь вспомнить
название места,
где у семьи был дом.
В Индианаполисе я держался на
расстоянии от латышского общества,
пронизанного предрассудками.
Каким оно было когда я рос.
Меня бы ограничили в моем желании
вписаться в жизнь Америки.
Речь шла не только о
дороге на работу и домой
плюс еще латышская школа
по субботним утрам.
Или человек вовлечен в жизнь латышской
общины или нет, или то, или другое.
Мне казалось, что я стал американцем.
Это люстра восемнадцатого
века, часть коллекции...
Ах, бог ты мой! Плохой я хозяин.
Слишком много говорю о себе.
Фрески такие, что захватывают
дыхание, где-то их не хватает.
Вот сюжет из Одиссеи, это
Пенелопа и ее женихи,
вот Одиссей, убивающий женихов.
Это не стекло, это
кристаллический камень.
У меня дочь и сын.
Дочка в тысяча девятьсот девяносто
первом году уехала в Латвию,
она возглавляет
Балтийский фонд.
Был бы я молодым, моментально
возвратился бы в Латвию.
У вас довольно сплоченное общество,
это замечательная страна.
Вы пережили серьезное
экономическое потрясение,
но можете смело
смотреть в будущее!
- Пусти нас туда от счастья
танцевать, нас - в Латвию!
Где латышские девушки цветут,
Где сыны Латвии поют,
Пусти нас туда от
счастья танцевать,
Нас - в Латвию!
- Добрый вечер, дорогие
соотечественники, друзья, коллеги,
все, кто собрался сегодня здесь, в
посольстве Латвии в Вашингтоне.
Светильники зажжены, полы вымыты, блестят,
угощенье приготовлено,
музыканты на своих местах
и посол может
произнести свою речь.
Уважаемые присутствующие!
Латвия достойна того,
чтобы мы каждый день превращали
ее в лучшее место для нас,
для наших детей и внуков. История учит,
что чувство удовлетворения наступает после
тяжелой и целенаправленной работы.
Так уж устроен мир -
чем труднее работа,
тем с большим вдохновением
надо за нее браться.
Радость от свершенного прогоняет
усталость. Боже, благослови Латвию!
- Мне было тогда пятнадцать.
Мама застелила постели чистым бельем,
везде прибрала, чтобы был порядок.
Когда ужасы войны останутся
позади, мы вернемся.
Когда мы уходили,
еще часы тикали.
- Все были уверены, что вернутся,
кто-то обязательно поможет.
И когда уже приехали в Америку, так же
все верили, что вернутся в Латвию.
Конечно, мы привыкли
к жизни здесь,
и теперь это вторая Родина.
- Это мой отец с братом Арнисом,
это младший брат Петерс,
сестра Мара, мама
и я в ледериновых штанишках.
Мы были все вместе.
Разница заключалась в том,
что были мы не в Латвии.
Я вырос в семье,
рядом были друзья.
И все мы сумели перебраться в Америку.
- В семье и отец, и мать нас всегда
учили гордиться, что мы латыши.
Мне всегда говорили,
что латыши самые умные, самые
трудолюбивые и самые лучшие на свете.
И я всегда в это верила.
- В первый год ссылки все в
лагере жили прекрасно,
валялись без дела,
хлебали бесплатный суп.
У немцев развалины, а мы пили
сливовицу, и кому-то было плохо.
Вот это было время.
- Я думаю, что это в Риге,
а может быть в Лиепае.
В Лиепае было не
столь многолюдно.
Удивительно, чего только
не везли с собой люди.
Многие семьи расстались.
Когда уезжали в Канаду,
особых эмоций оттого, что
покидаем Европу, не было.
У нас, во всяком случае.
А вот Латвию покидать
было тяжело.
Мы не знали, когда вернемся.
Еще в тысяча девятьсот
сорок восьмом году,
когда я заканчивал
основную школу,
мы договорились встретиться через
пять лет у памятника Свободы.
Возможно, кто-то пришел.
Но я сомневаюсь.
- А вот тут мы в народных костюмах.
Вот я, справа.
В таких бараках мы жили. Смотрите,
как красиво одеты все дети.
Все мои корни в Латвии, но
ехать в Латвию я не могу.
Дочери мои здесь, и я думаю, что
они не вернулись бы в Латвию.
Я латышка, но в Америке
гораздо больше возможностей.
Бывает, что когда возвращаешься
только в латышском обществе,
возникает чувство,
что ты в гетто.
- Переехать трудно, ведь надо
продолжать жизнь и здесь.
Важно поддерживать существование
латышской организации и
латышской идентичности здесь.
Есть выбор.
Не знаю, хотел бы я жить
в Латвии постоянно,
но какое-то время, пусть даже
долго, пожить там я бы согласился.
- Мне и самой удивительно: в душе я
до сих пор не знаю, где мой дом -
в Латвии, в Германии или здесь.
- Я думаю, здесь нужна пила или топор.
Это я положу на красивую...
Ну, куда положить... Жизнь,
знаете ли, нелегкая штука.
Была бы одна тарелка, и думать не надо.
Но у меня тарелок столько,
просто мрак, не знаю,
на какую положить.
- Сейчас замкнулся
наш семейный круг,
отправной точкой которого
была мама в Лиепае,
и теперь мамина внучка
снова живет в Лиепае.
Удивительно, просто невероятно.
- Гори свет, гори... Гори свет в Латвии.
- Должен сказать, что
- за все годы, прожитие в эмиграции.
- в Германии, в Швеции,
- у меня никогда не было желания
приобрести собственность по
очень простой причине
- чтобы не пустить
корни в чужой земле.
Но здесь, в "Гендертах",
у меня первый раз в жизни
возникло ощущение, что это мое,
что я в правильном месте,
что это моя земля, это мой лес,
я должен был сюда приехать.
- Я чувствую себя фантастически,
чувствую, что действительно дома.
Конечно, сказать, что я вернулся,
нельзя, ведь я родился в Германии,
но ощущение такое, словно я вернулся
и что я именно там, где должен быть.
Канада - это не мое.
- У меня восемь двоюродных
братьев и сестер в Латвии.
Дядюшки, тетушки и другие
родственники уже умерли.
Мне кажется, только спустя время
я поняла, почему мои родители,
если с кем-то, бывало, подружатся,
относились к ним с большой любовью.
Ведь других родственников не было, а жизнь
вдали от родного дома такая одинокая.
- Смотри, и солнышко
появилось, и туман рассеялся.
Вечером солнце светит, и все поют
"Боже, благослови Латвию!".
Это мне запомнилось - я видел Рину и
рижские шпили, освещенные солнцем.
Мне и в голову не могло прийти, что через
сорок четыре года я вернусь в Ригу.
Это было в тысяча девятьсот
восемьдесят восьмом году,
когда я впервые после
войны приехал в Ригу.
- Один язык, одна душа, одна земля наша,
Один язык, одна душа, одна земля наша.
- Колосится рожь, колосится
ячмень, колосятся все хлеба.
- Деталей не помню, но
иногда всколыхнутся эмоции.
Это воспоминания детства.
Хотел пастору рассказать.
Однажды получаю письмо -
пишут, что возникли проблемы с
колокольней, она уже качается,
страшно, как бы не
свалилась на головы.
Денег нет, не можешь ли помочь.
Я отправил деньги,
колокольню укрепили.
Здесь во многом нуждались.
Нуждаются и сейчас, но всего
ведь не переделаешь.
Когда я в первый раз в тысяча девятьсот
семьдесят восьмом году приехала в Латвию,
на улицах ни одного слова
по-латышски не слышала.
Вокруг одни русские военные.
Я тогда думала - всю жизнь нам
говорили, что свободная Латвия будет.
Когда приехала, поняла, что
это всего лишь наша мечта,
что такого не будет никогда,
потому что здесь была Россия.
После первой поездки шесть
месяцев находилась в депрессии.
Мне внушили,
что Латвия когда-нибудь будет
свободной, когда мы вернемся.
А куда возвращаться, если
здесь были только Русские?!
И когда все это случилось, казалось,
произошло чудо - не может этого быть!
Латвия свободна!
Впервые я не иностранец.
Все время я был иностранцем.
Я не мог сказать, что я англичанин.
Я был иностранцем.
Я дома. Я иногда говорю - я,
как Моисей, сорок лет ходил.
Для латышей красивая песня -
разорен и растоптан мой
прекрасный цветник.
Так и я сейчас там
себя чувствую.
Это старая дорога.
А дальше можно
посадить березки.
Что-то останется после
меня моим детям, внукам,
а может быть, и правнукам.
Друзьями обзаводишься в юности.
Сюда ты приехал на склоне лет,
здесь у тебя нет друзей.
Я вижу людей, которые
приходят на наши собрания.
Не хочу никого обидеть,
но эти люди одиноки.
У них здесь родственники,
но часто ли станешь ходить к
ним, ведь можно и надоесть.
Это звучит не совсем патриотично,
но в сущности я американец,
потому что я думаю,
как американец.
Американцы используют
любую возможность,
а в Латвии надо придерживаться
определенных правил
- что можно, а что нельзя.
Я думаю, как американец. В Латвии люди
думают иначе.
Ну что я могу сказать...
Я не знаю, надолго
ли мы застряли.
Они хотели бы сфотографировать.
Посмотрим, много ли там снега.
Я не знаю, где это кладбище. Я
вам скажу - четвертая секция.
Папочка, мы пришли к тебе.
Мой дорогой папочка!
Тут еще свечка
осталась с Рождества.
На прошлой неделе, когда мы сюда
приходили, была ледяная буря.
Многие деревья повалило,
а наша береза стояла такая красивая,
ничего с ней не сделалось.
У нас здесь хорошее место.
Отец всегда напевал нам "Вей,
ветерок!", мне это так нравилось.
Вей, ветерок, гони лодочку,
неси меня в Курземе,
курземчанка посулила
свою дочку мне отдать,
обещала и сулила, слово сдержит ли свое?
Скажет, что коня загнал я,
Прогулял свое добро...
Да, это можно прочитать.
Моя семья тут вся вместе.
Здесь все латыши.
С нами рядом Витолс.
Господин Витолс служил
поваром в Рижской опере.
Отец часто ужинал у
господина Витолса.
Они тут рядом.