Мой герой. Евгения Добровольская (2018 год). Цитаты и фразы из передачи

Памяти актрисы. Евгения рассказала, в каком возрасте осознала, что станет актрисой, как к этому готовилась, мешает ли материнство карьере, а также о своем характере и работе с именитыми режиссерами.

Все фразы и цитаты

(за кадром):
- Сейчас модно говорить о том,
что нет уж нынче таких актёров,
какие были в советское время.
А вот и неправда. Есть!
Она многое сделала и в театре,
и в кино,
и, несомненно, сделает ещё больше.
Но уже сейчас понятно,
что про неё однажды скажут:
"Великая русская актриса".
- Сегодня моя героиня -
народная артистка России
Евгения Добровольская.
- Женя, здравствуйте.
Я очень рада вас видеть.
Спасибо, что пришли на программу
"Мой герой".
Мне кажется, что вы не на все
программы соглашаетесь.
Вы какой-то, на мой взгляд,
человек такой избирательный.
Это правда?
- Ну, может быть.
Да. Нет, конечно,
я не на всё соглашаюсь.
Я просто очень вас уважаю.
- Спасибо.
- Вот, и периодически
смотрю ваши передачи.
Мне здесь всё нравится.
И я думаю,
ну, как бы, в общем,
я могла бы здесь посидеть.
Поэтому я здесь.
- Артисткой нужно родиться
или можно стать?
- Вы знаете, как бы стать
или родиться, не знаю.
Я просто знаю, что нет
начинающих артистов.
Артист - либо он есть, либо нет.
Наверное, да, наверное,
надо родиться.
- То есть вот так вот
с места в карьер:
"Стану-ка я артисткой", -
так, наверное, нельзя, да?
- Артиста видно.
Ну, вот у меня когда
приходит абитуриент, например,
вот у меня был такой один
опыт набора в театральный вуз.
И приходят люди,
пятёрка или десятка.
И даже как они называют своё имя
и фамилию, уже понятно,
кого можно брать, а кого не надо.
- Неужели правда?
- Да. Вот, к сожалению.
Прямо такое я заметила,
что да, это так вот это видно.
- Вы когда были маленькой,
вам что нравилось делать?
Кататься с горки, гладить собаку?
- Сейчас всё перечислишь,
мне ничего не останется.
- Вот я не знаю, ходить в студию.
Вот что нравилось?
- Моя мама.
Красавица.
- Да, очень симпатичная прямо.
- Да. Царствие небесное.
Мамочки больше нет.
- А она кем была?
- Она была ведущий инженер
Министерства химического
машиностроения.
Такого министерства
тоже у нас больше нет.
В принципе, она была зам министра
химической промышленности.
- Это серьёзно прямо совсем.
- Серьёзно, да, серьёзно.
Она работала вот просто
с утра до ночи, и папа тоже.
Родителей я практически не видела,
поэтому я, конечно, всё любила:
и кататься на горке, и ходить во все
кружки, которые только можно было.
Вот это вот.
- А это вот вы?
- Да, это я, это папа, это мама.
Сзади тельняшка.
- Папа тоже очень симпатичный.
А папа тоже в министерстве работал?
- Нет. Папа работал на большом
заводе, в почтовом ящике.
Закрытом,
ни разу в жизни не выездной.
Но что-то они делали.
В общем, он так и не рассказал мне.
- Неясно до сих пор.
- Нет. Он всё время мне говорил:
"Велосипеды".
Я говорю: "Ну как же так?"
Велосипеды.
- А достаток, наверное, какой-то был,
да, если они так хорошо работали,
родители,
то есть не бедное было детство.
- Наверное, да.
Достаток был, машина "Волга".
Просто был недостаток в родителях.
Потому что оба сильно занятые.
И я была предоставлена самой себе.
Меня даже из детского сада
порой не забирали.
То есть воспитательница
меня вела домой сама.
- Какое-то воспитание предполагалось
при том, что они были занятые люди?
То есть вы что-то должны были
обязательно сделать, Женя?
Я не знаю, помыть посуду,
прочесть Мамина-Сибиряка
к концу недели.
И чтобы это вот контролировалось.
- Нет, я должна была убраться.
- В квартире?
- В квартире, да.
И это не контролировалось,
но просто им было некогда.
Потом у нас была собака
в маленькой квартире.
Поэтому вытирала я пыль,
не вытирала я пыль,
в общем, пока они уже
приходили домой,
уже пыль нарастала с новой силой,
поэтому...
- А в отпуск куда ездили?
- Они очень любили ездить на море.
Потом, когда у них появилось
шесть соток за городом,
они тоже туда стали ездить
строить огороды,
ну, как у всех, в общем.
А я была в пионерском лагере.
- А, то есть вас сдавали?
- Меня сдавали на всё лето.
- А вам там было хорошо?
- Очень.
- Хорошо, да?
- Очень.
- А училась с удовольствием в школе?
- Когда я поняла,
что не надо ждать
от учителей справедливости,
то удовольствие настало.
- А кто был несправедлив?
- Да все.
- А в чём, Женя?
- Да во всём.
То есть я поздно поняла,
что учителям, в общем,
не до детей.
Совсем они не занимаются
ни разбором, ни детьми,
они просто дают знания
или не дают знания,
и порой их оценки несправедливые.
Я очень переживала.
- Да, я понимаю, я понимаю.
- Очень, просто очень.
Потому что как это так,
мне поставили такую отметку,
когда я знаю?
Я переживала просто чуть ли
не до повешения.
Потом я поняла, что не стоит
по этому поводу переживать,
что они просто люди,
просто люди,
которые зарабатывают деньги.
- Ну, как могут, так и зарабатывают.
- Да, как могут, так и зарабатывают.
Такого призвания - педагог,
у них такого нет.
Но были люди, учителя,
которые более-менее хорошо
давали свой предмет.
И мне повезло с русским
и литературой, мне просто повезло.
Потому что это была
прекрасная такая база.
Я читала всё время,
потому что телевизор был один,
и он был у родителей в комнате,
он был чёрно-белый,
смотреть было нечего совершенно.
И делать тоже было нечего,
особенно когда подросли,
там уже я только сидела и читала.
И меня из дома нельзя было выгнать,
потому что мама всё время говорила:
"Ну иди куда-нибудь погуляй".
Я говорю: "Нет, нет".
- А переходный возраст, когда всех
тянет на какие-то шалопайства,
он минул?
- На какие?
- Ну, я не знаю, целоваться
в подъезде, пить портвейн.
У вас было такое, Женя?
- Нет, к сожалению. Я читала.
И я уже просто знала,
что я буду делать,
поэтому я в классе
ни с кем не дружила.
И у меня были совсем
с ними разные интересы,
и они мне были не интересны,
и подростковая вот эта
влюблённость...
- Да, да, тоже все миновали?
- Тоже все миновали.
Потому что ну как-то
это совсем не моё.
Я просто не влюбчивый
человек совсем.
- А вы говорите:
"Я вот уже знала, кем я буду".
А вы это с какого возрасте знали?
- Лет с 12.
- То есть это был вот прямо
осознанный выбор?
- Да.
- А родители?
Или вы им не говорили?
- Нет, я говорила.
Мама только так охала,
а папа говорил:
"Ничего, ничего. У нас во дворце
культуры есть драмкружок.
Если там это,
то будешь в драмкружке".
Чем дико меня обижал просто,
потому что я не понимала,
что такое драмкружок,
зачем мне драмкружок, почему.
- Женя, а вашу славу они застали?
- Славу, я бы так не говорила,
"славу".
- Это я, я говорю.
Это вы можете не говорить.
- Нет, они были очень рады,
когда у меня был первый фильм.
Они были счастливы,
когда меня взяли в труппу МХАТ.
И они ходили на спектакли.
И, в общем, так они были счастливы.
И даже "заслуженную артистку"
я получила, они это тоже застали.
Ну, как, я думаю,
что они были счастливы,
но они не показывали мне этого.
- Чтобы вы не испортились?
- Наверное.
- Наверное, для этого.
- Всё, что я уже потом делала,
это потом я делала для мамы,
чтобы ей было как-то
хорошо и спокойно.
Потом уже я поняла,
что это и для детей тоже нужно.
В общем, потому что мне самой
мало что нужно, в общем.
Мне нужно, чтобы у меня была роль,
чтобы мне было интересно работать,
партнёры, и всё,
вот это моя жизнь.
А всё остальное, куда-то выходить,
для меня это мучение.
- Ваша жизнь на сцене
или там, я не знаю, под камерой,
она до сих пор более насыщенная,
чем жизнь снаружи ваша же?
- Ну, нет, наверное.
Конечно, уже сейчас не столько
времени проводишь в театре
и не столько на площадке,
сколько больше времени сейчас уже
проводишь дома, потому что,
во-первых, возраст уже такой,
что ты как бы там не нужен никому,
поэтому ты сидишь себе спокойно.
Можно книжки писать.
Вот. Ну, то есть по сравнению с тем,
как раньше было,
конечно, когда ты
оканчиваешь институт
или ещё что-то там, съёмки,
бесконечные репетиции,
массовки, спектакли,
какая-то жизнь бурлит,
то есть ты даже не понимаешь,
когда поспать.
И первые дети тоже какие-то,
в общем, как-то куда-то...
- Они же у вас ранние очень.
- Ранние, да.
Отодвинутые,
отданные ненадолго маме,
потом опять как бы тебе их вернули.
И они всё время были с тобой
на съёмочных площадках.
Я помню, как у меня старший сын,
пока меня снимали,
такая операторская тележка,
и его всё время операторы сажали
на тележку, чтобы он не плакал,
и он сидел,
пока мама там проходы снимает.
И он так сидел, было смешно.
- А вы себя не чувствовали виноватой
перед ними, вот перед детьми?
Тогда нет.
Потом уже, может быть, да.
- Павел Чухрай сейчас нам немного
о вас расскажет.
- С Женей Добровольской
был просто счастливый случай.
Просто нам повезло, потому что
это были советские времена.
Плановое кинематографическое
хозяйство.
У меня были сроки на пробы,
которые я уже практически исчерпал.
У меня был последний день проб.
В конце смены мне говорит
помощник режиссёра:
"Вы знаете,
там ещё есть одна девочка,
может, мы её тоже попробуем?"
Я говорю:
"Ну, если мы успеем,
то, конечно, попробуем".
Пустили Женю в кадр,
и она говорит:
"Я просто прочитала, что ищут
девочек на какую-то роль.
Но не было пропуска".
Врала, не врала, не знаю.
Сказала, что перелезла через забор
"Мосфильма" и пришла к нам.
Вот она пришла, села в кадр,
начала говорить то,
что её попросили, без подготовки,
без знания, что это будет
за сценарий, какой образ.
Ну, так что-то
на словах я ей объяснил.
И всё мне было ясно.
И я был счастлив.
- Фильм "Клетка для канарейки", да?
- Да.
Ой, мне нравится эта фотография.
- Это вам сколько лет?
- Семнадцать.
- Такое впечатление, что 12.
- Ну, мне повезло, потому что я
и в 20 выглядела, как будто мне 16.
И всё время с паспортом ходила,
чтобы мне продали
какое-нибудь спиртное.
И очень обижалась, хотя сейчас я уже
понимаю, что зря обижалась.
- Это первый фильм, да?
Совсем-совсем?
- Да, это я окончила школу.
Вот моя любимая партнёрша,
первая моя кино-мама,
Алиса Бруновна Фрейндлих.
Ну, то есть она меня поразила тогда
на съёмках, просто поразила.
Потому что она играла такие
сложные драматические сцены.
И как-то она,
ну, что-то стояла, стояла,
потом:
"Мотор, камера, начали",
и у неё прямо в глазах слёзы,
это, это, и она уже...
И я помню, что для меня
это было невероятно.
Потому что единственное,
что я могла сделать, -
только погрустить в кадре.
Ну, тогда что я умела?
- Я устала от тебя, мама.
- Что произошло?
Это из-за Володи?
Что между вами произошло?
- Да ничего. Я просто не могу
больше видеть его тупую рожу,
не могу видеть, как он шляется
по дому целый день с гантелями,
вечером идёт спекулировать
магнитофонами.
Я не хочу, надоело.
- Нет, нет.
Всё это не то, всё это не то.
Скажи мне, что между вами случилось?
Я мать, ты должна мне сказать всё.
- Перестань.
Ну что ты говоришь?
Ну совсем уже рассудок потеряла.
- Послушай, у нас с ним в машине
начался скандал.
Я какую-то глупость сказала,
и вдруг он испугался.
И я поняла, чего он испугался.
Я так испугалась.
Ты мне должна сказать всё.
Девочка моя.
- Ты сошла с ума.
Ты просто сошла с ума.
- Ой, боже мой...
- Не страшно было
вот первый раз на съёмки?
Или вы сразу поняли?
- Нет. Мне страшно...
Вообще не страшно.
- Не бывает?
- Нет.
- И так смолоду?
- Да. А чего бояться-то?
- Ну, вот я не знаю, в институт
поступаете и проваливаетесь.
- Я так этого хотела, я так это
любила. Куда провалитесь?
Не было у меня таких мыслей даже,
что "провалитесь".
Я лучше всех.
Ну как можно идти в профессию
и говорить:
"Извините, у меня сейчас
не получится"?
Ну, это тогда можно "до свидания"
уже говорить себе.
Потому что ты идёшь,
ты уверен, ты знаешь,
что ты можешь дать, может быть, это
такой хороший юношеский максимализм,
но именно это, наверное,
в глазах абитуриентов
и молодых артистов видно.
- А вот девочки и мальчики маленькие,
молодые пришли в институт,
им это нужно всё как-то
здесь и сейчас показать,
да ещё и так,
чтобы педагоги были довольны.
И не сказали:
"Да ты бездарь какая-то".
- Не скажут так педагоги.
Уже те люди, которые приняты,
нет такого, когда ты приходишь
в театральный институт,
да, ты уже поступил.
Тобой занимаются,
ну, хорошие педагоги,
опять-таки я говорю, вас любят,
вас пестуют, вам говорят:
"Всё прекрасно, всё замечательно".
Потому что что важно
этому зависимому существу,
ранимому, без кожи, артисту?
Ему нужна только любовь,
его нужно только похлопать по попке.
Никто не ругает, никто не ругает.
Все только хвалят и только говорят:
"Давай, давай, давай. Ты можешь".
А зачем тогда всё? Зачем всё?
Вот там как раз в институте,
вот где я училась,
как раз вот педагоги
умирали в студентах.
Меня учил такой замечательный
педагог Владимир Наумович Левертов.
Он артист, но как артист
он не состоялся,
но это совершенно не мешало
ему быть великим педагогом.
У него учились такие артисты,
как Юрий Стоянов,
Татьяна Догилева, и даже наш
известный сейчас кинорежиссёр
Андрей Звягинцев заканчивал тоже
актёрские курсы
Владимира Наумовича Левертова.
- А Людмила Ивановна Касаткина,
она же тоже была вашим педагогом?
- Она была мастером курса.
- А, мастер.
А это какое различие?
- Мастер курса приходит и говорит:
"Я мастер. Я снимаюсь в кино.
Посмотрите на меня.
Вот моя жизнь в искусстве.
И вы все плохо выглядите.
Вы все уродки".
- А вы говорите, только хвалят.
- "У Добровольской толстая попа,
и она всё равно продолжает ходить
в этих штанах мерзких.
Ну и пусть ходит".
Вот, ну в общем.
- А с вашей точки зрения,
зачем так делали?
- С моей точки зрения,
чтобы я переоделась, наверное.
Но я сказала:
"У меня нет других штанов".
Она очень любила рассказывать.
Она такая говорит:
"Надо заниматься каждый день".
Она много что рассказывала.
Много, наверное, полезного,
просто тогда это было смешно.
И она такая вся, она говорит:
"Стою я на кухне на полупальчиках
и картошку чищу".
И мы такие все:
"Картошку чистит?
Картошку на полупальчиках?"
Это как-то было немножечко странно.
Вот, мы ей не верили.
Ну, и так они осуществляли
общее руководства курса.
Сергей Николаевич Колосов
был прекрасный.
Он очень с большим
чувством юмора человек.
Вот. Ну, они как-то вот такая
прекрасная пара.
- А сниматься отпускали? Ведь
студентам не разрешается сниматься.
- Нет, не отпускали.
- И вы бились или не бились?
- Я просто не спрашивалась,
а потом кто-нибудь доносил,
и меня увольняли просто.
Выгоняли из института,
потом я ходила писала письма:
"Верните меня".
- Ректору?
- Нет, ей.
"Верните меня, пожалуйста". Вот.
И она такая: "Ничего из тебя
не получится", - говорила она мне.
Я ей говорила:
"Хорошо, хорошо, не получится".
- Возвращаясь к детям к ранним,
а для артистки это не страшно,
что вот маленький ребёнок
и ты сама ещё только начинаешь?
Малыш родился, вы ещё учились.
Правильно я говорю?
- Ну, просто тогда, когда ты
маленький, ты этого не понимаешь.
Всё понимание того ужаса,
что они пережили, дети,
я поняла потом.
- Да ладно, ничего они не пережили,
ужас никакой, Женя.
Они всегда с вами. Вы всегда рядом.
- Но я не всегда нормально.
- А давайте поаплодируем.
Нет, я понимаю.
- У меня... Я просто говорю, что...
- Вы не сдали их в детдом, я не знаю.
- Нет, конечно.
- Ну, как-то не отдали там,
я не знаю, на усыновление.
Не отдали свекрови навсегда,
чтобы мальчик там смотрел.
- Скажу честно, свекровь не взяла.
Честно просто.
Ни одна. Вот у меня же было
много там разводов.
И вот там все говорят:
"Я не отдам ему ребёнка".
У меня это было только такое:
"На, забери".
Никто не брал, никто не брал.
Это просто вот такое.
Если у женщины какие-то конфликты
с мужчиной по поводу ребёнка,
то надо сказать: "Забери".
Он не возьмёт никогда
и оставит тебя в покое.
- Нет, или он его вернёт
через неделю с криками:
"Спаси меня, спаси".
Ну, то есть я убеждена в этом.
- Нет, ну, у меня дети
не всегда были со мной,
потому что у меня такие роли,
в общем, не детские, взрослые,
такие страшные иногда.
Я просто помню, как в фильме
"На дне" Владимира Котта
они решили посмотреть.
Сказали: "Мама, мы посмотрим".
И там в этом фильме мама такая.
Я уж не знаю, как я кричала,
но я помню моих детей,
которые так вдавились в стенку.
И я говорю: "Ну, может,
хватит, не будем смотреть?" -
"Да, не будем.
Ты дома так же орёшь".
Я говорю: "Я? Я так не ору. Вы что?"
Они говорят: "Вот сейчас орёшь".
То есть говорят:
"У нас никакой разницы".
Поэтому я говорю, мама,
когда она что-то делает,
то есть если я работаю над ролью,
у меня всё равно всё моё внутреннее
подчинено чему-то другому.
Да, я могу ходить или плакать,
или быть радостной, или ещё что-то.
- А вот из них из четверых
три мальчишки и девчонка.
Кто лучше всего на вас настроен?
- Все.
- Прямо все?
- Прямо все.
Потому что они меня знают.
И они всегда знают
даже по подъёму брови,
что я имела в виду,
или там если я как-то скосила рот,
или подняла палец,
или ещё что-то сделала.
Какие-то системы знаков
уже разработаны.
Что здесь можно, здесь нельзя,
здесь, в общем,
надо замолчать, а здесь уйти.
- А вас когда-нибудь
интересовала их учёба, например?
- Да, очень.
Меня интересует учёба.
- В каком смысле?
- Я помню,
как мне Николаша,
когда был маленький в школе,
я ему говорю: "Николаша,
как там в школе?"
И он такой сидит, говорит:
"Забей, мам".
Я так: "Ну хорошо".
- И вы послушались?
- Ну а что делать?
Ну, просто если там
какие-то проблемы,
то кто защитит ребёнка
и кто будет его понимать?
Потому что ну нельзя
наседать всё время,
нельзя как-то там.
В школе говорят:
"Где это? Что это за треугольник?
Ты не знаешь".
И я ещё дома тоже буду: "Что это
за треугольник? Ты не знаешь!"
Дальше что он должен, уйти из дома?
Не знаю, ну, где-то должно быть
место покоя.
Ну, не знает он,
что такое треугольник.
Опять-таки, ну, понадобится, узнает.
- Сейчас нам расскажет
немного о вас Юрий Стоянов.
- Наш прекрасный Юрий Стоянов.
- Женя Добровольская -
это такое уникальное совершенно
актёрское пособие для меня
по тому, что в человеке есть
от театра и от кино.
И вся прелесть состоит в том,
что в театр она приносит
всё лучшее из кино,
а в кино она приносит
всё лучшее из театра.
Её изобретательность,
умение придумывать человека,
умение максимально
всё пропускать через себя -
это от театра в кино.
А в театре невероятная киношная
органика и достоверность.
Порой обескураживающая.
Когда мы репетировали "Женитьбу",
где она играет сваху,
ничто не предвещало,
что когда она выйдет на сцену,
она заговорит таким обескураживающим
сегодняшним языком.
Но однажды она от себя сказала.
Я думал, я умру.
Выскакивает Кочкарёв
и застаёт сваху в то время,
как Подколесин убежал со сцены.
А у меня такой текст:
"Ну а здесь ты зачем?"
И она тихо сказала, но так,
чтобы услышали все: "По работе".
- А МХАТ, в котором вы,
надо говорить "служите", да?..
Так долго. - Да.
- Он сформировался при Ефремове.
До Олега Ефремова
это был совсем другой театр.
И вы застали Ефремова в театре. Да?
- Конечно.
- Главным режиссёром.
Он какой был, Олег Ефремов?
- Про Олега Ефремова можно
рассказывать просто, не знаю...
- Годами.
- Долго, годами передачу.
Он был великий.
Ну, это вот сказать -
это даже ничего не сказать.
Великий, прекрасный человек.
Демократичный.
- Не авторитарный, да?
- Абсолютно.
Он никогда не кричал на артистов.
Я говорю: "Ну как? Можно же это".
Он говорит:
"Нет. А что кричать-то?
Он же всё равно не сделает лучше,
чем он может, поэтому..."
Но когда он сам показывал,
это было великолепно,
грандиозно и самое лучшее,
что только было.
И я знала его и в театре,
и в доме, и где-то.
И он не менялся, он такой же был.
Он абсолютно служитель искусству,
служитель театру.
И именно театру МХАТ.
И именно Чехову,
и именно Станиславскому.
Он этим дышал, чувствовал.
И когда у нас были всякие там
симпозиумы по поводу Станиславского,
системы Станиславского,
на которые приезжали иностранцы,
и Ефремов в этих конкурсах,
ну, не конкурсах...
- Симпозиумах.
- Симпозиум, фестиваль,
где сидят разные люди.
И говорит: "Вот сейчас
Олег Николаевич Ефремов
покажет вам этюд".
Он такой встаёт: "Какой этюд?
Чего я должен показывать им?"
И там они берут несколько людей,
которые там...
Вот зашёл в комнату
и как бы внёс событие.
Вот Ефремов должен был
войти с событием,
что у него что-то случилось.
И он так входил в комнату,
в которой ничего не было,
он так бросал ключи на стол,
он так думал, что все понимали,
ЧТО у него там случилось.
Это без слов, этюд без слов
на внос события,
внос шлейфа за собой.
И он из таких вот
микронаблюдений создавал образы.
И это не просто фантазия,
он всё время говорил:
"Наблюдайте жизнь.
Жизнь гораздо богаче
наших представлений о ней".
Ведь говорят, что чем больше штампов
у артиста, тем он лучше.
Да. У начинающего артиста
пять штампов или три,
а у того - уже пятьдесят.
Да, он может на одну ситуацию
сделать 50 разных вариаций.
И это интересно, и режиссёру тоже.
"Вам что сыграть? Вот это, вот это".
Это же известная такая вещь
про артистов МХАТа,
когда они так слушают режиссёра,
который только что пришёл,
он говорит: "Ну понятно. Всё ясно.
Да. Мизансценки ваши,
а образочки я принесу".
Вот, понимаешь,
ну это на самом деле реально так.
Потому что, ну, что он
может рассказать?
Он за всех может придумать.
Он говорит: "Мизансценки ваши,
образочек мой".
- Женя, а режиссёры, с которыми вы
работаете здесь и сейчас, сегодня?
- Вот у меня есть режиссёр,
с которым я работаю
с его первой картины
и, в общем, собственно, по сей день.
Это режиссёр Александр Муратов.
Сан Саныч. Я, наверное, первую эту
картину сейчас не вспомню.
Там что-то как-то про газопровод
что-то было.
Я играла дочку
Николая Петровича Караченцова.
Вот. Я помню. Потом был фильм
"Королева Марго".
- Да, да, да.
- И я очень переживала.
Вот когда он меня взял, я говорю:
"Ну что ты? Я же не красавица".
Он говорит:
"Ну она и должна быть не красавица.
В ней должно быть что-то другое.
Вокруг красавицы, а любят её".
Я говорю:
"Ну надо же, как интересно".
И продюсер Жигунов всё время
меня называл крокодилом.
Говорит: "Ты крокодил".
- Шутил?
- Ну, шутил. Да. Надеюсь, знаешь,
что шутил всё-таки.
Я не крокодил.
Я помню ещё,
Женя Дворжецкий покойный...
У нас, значит, Монсоро...
Графиня Монсоро и королева Марго
были рядом в гримёрной.
И Женька гримировался,
и я гримировалась.
И у меня какой-то перерыв до грима.
И я в такой повязочке перед париком.
Ну, страшненькой марлевой.
Пришла к нему в гримёрную.
И мы там разговариваем с ним,
разговариваем.
И его гримёр такая говорит:
"Вся массовка ваша уже уехала".
Вот.
Женя говорит:
"Да это королева Марго".
И она такая:
"А-а. Вот такая у них Марго?"
Сказала она. Весёлая.
"Вот такая у них Марго".
- Марго прекрасная у нас.
- Спасибо.
- Давайте посмотрим.
- Что вам угодно здесь, месье?
- Прошу меня извинить, мадам.
Месье Де Муи привёл меня сюда.
И он ушёл.
Я ищу короля Наваррского.
- А почему вы не смотрите
мне в глаза?
Ну-ка, посмотрите.
- Я не смею.
- Вы ищете короля Наваррского,
но его здесь нет.
Вы можете передать
вашу просьбу королеве.
- Да, разумеется.
Если кто-нибудь представит меня ей.
- Вы перед королевой.
Да. Да, я королева Наваррская.
- Граф де Ла Моль.
Не может быть.
Я представлял вас совсем иной.
- Ах, я не оправдала ожидания?
- Напротив. Напротив, мадам.
Я просто думал, что вы гораздо,
гораздо старше.
И что у вас...
- Орлиный взор и чеканный профиль?
- Я видел вас на гравюрах.
- Ой, месье,
я сама себя на них не узнаю.
- А роли, которые вот вам предлагали
поначалу?
- Поначалу, конечно, в массовке.
- Не, не, не, это было интересно?
- Да.
- Или это была школа жизни?
И надо было на всё соглашаться?
- Нет. Мне было интересно.
Мне было очень интересно,
потому что я играла в спектакле
вашего любимого Станиславского
и моего тоже.
Назывался "Синяя птица".
- Ой, да.
- Ой, ой, да. Представляешь,
как мне повезло?
- Да.
- Я играла девочку Митиль.
Я обожала это всё.
Я поступила сначала в театр.
Это был год разделения МХАТа.
И меня взяла
Татьяна Васильевна Доронина.
И я играла у неё спектакли,
которые мне очень нравились,
которые остались от Ефремова,
это вот как раз "Синяя птица",
это спектакль
"Валентин и Валентина",
я играла сначала в массовке,
а потом уже играла роль.
И я помню себя,
что я когда-то сидела,
мы с моим однокурсником
Сергеем Габриэляном сидим,
и Новый год, и сейчас вот
куда-то идти, бежать, и я думаю,
и мне как-то хочется уйти со сцены.
И я думаю:
"Боже мой, я столько училась,
и сейчас я сижу на сцене МХАТа".
И это невозможно было представить,
что студентка ГИТИСа будет во МХАТе,
потому что МХАТ
брал только мхатовских.
И я говорю: "Мне же повезло.
И я сижу ещё с кислой рожей".
И думаю: "Нет.
Надо каждый спектакль играть так,
как будто в зале Никита Михалков".
Вот просто, вот всё.
И я стала играть так
каждый спектакль.
И массовка уже была
перетянута на меня.
То есть у меня уже в массовке
выросла большая роль.
Потом мне дали другую роль,
и её тоже уже,
никто уже больше не смотрел
на остальных, потом ещё, ещё и ещё.
Но самое смешное,
что когда прошли годы,
мне звонит
Сергей Каюмович Шакуров и говорит:
"Женя, можешь сегодня сыграть
спектакль там в ТЮЗе с нами?"
Я говорю: "Да, конечно, могу".
И я прихожу в театр,
мы играли спектакль
"Случайное счастье
милиционера Пешкина".
Людмила Марковна Гурченко
и Сергей Каюмович Шакуров,
я играла их дочку.
Я смотрю, они оба нервничают.
Прямо так вот нервничают.
Людмила Марковна что-то...
Я говорю: "Что случилось-то?
Что происходит?"
Они говорят:
"Михалков сегодня придёт".
И я села в гримёрной.
- Напророчила.
- И я села в гримёрной.
Шли годы, понимаешь, да?
- Шли годы, да, да, да.
- И я так села и думаю:
"А мне уже всё равно,
придёт он или не придёт".
Но тогда он мне дал
такой огромный толчок.
- Его образ, образ светлый.
- Да, да, образ.
Вот образ того человека,
от которого зависит судьба.
Придёт Михалков, скажет: "Кто это
вот это вот там в зелёных штанах?
Это она.
Подать мне Ляпкина-Тяпкина".
И всё случится.
На самом деле это, конечно, нет,
это просто как бы внутренняя такая
медитация, скажем так.
Потому что потом я очень смеялась.
В гримёрке думаю: "А мне всё равно.
А они нервничают, а мне всё равно".
- Давайте Золотовицкого послушаем.
- Ой!
- Я ненавижу Женю Добровольскую.
- Я так и знала.
- Она сволочь.
Она выпила из меня всю кровь.
Она капризная, она недобрая
становится, когда репетирует,
я ей говорю: "Красный",
она говорит: "Чёрный",
я ей говорю: "Белый", а она говорит:
"Серо-буро-малиновый",
я говорю: "Дождь", она говорит:
"Солнце", я говорю:
"Тут будет платье",
она говорит: "Брюки".
Как же я её ненавижу.
Но при этом как же я её люблю.
Она такая талантливая в своём,
в своей этой мерзости,
что потом мы,
конечно же, любим её за эти роли.
Что она сама страдает от того,
что не может согласиться.
Ей нужно попить кровушки.
И, конечно, она вампирша.
Моей она попила,
литров пять выпила точно.
Но то, что кино российское
и театр будет другой,
если не станет играть
Женя Добровольская...
Ну, конечно, она будет играть.
И как она однажды сказала:
"Если вы думаете,
что я уйду из этого проекта,
я не уйду из этого проекта".
А у неё проект один в жизни -
это театр, кино и дети.
- Всё перечислил.
- Женя, на что вам сейчас
категорически не хватает времени?
- На путешествия.
- Куда вы хотите попутешествовать?
- Ну, в Мачу-Пикчу я хочу,
в Исландию,
я хочу ещё куда-нибудь.
- Я хочу на Аляску.
- В Новую Зеландию.
На Аляску я тоже хочу.
Ну, много чего прекрасного, то,
что ты не увидишь и не долетишь.
Ну, как бы хотелось бы.
- А на что времени не жалко?
- В Японию я очень хочу. А?
- Не жалко времени на что?
- Ну как, на работу,
на детей не жалко времени.
Нет, вообще на жизнь его не жалко,
потому что всё равно уже я стараюсь
не делать того, что мне не нравится.
Поэтому у меня всё
гармонично в этом смысле.
- Спасибо вам большое.
Я желаю вам путешествий.
И я желаю вам,
чтобы вот эти три главных дела,
о которых Золотовицкий сказал...
- Он сказал, это одно дело.
Но он правильно это определил.
- Правильно определил.
- Потому что это и есть жизнь.
Понимаешь?
- Чтобы вот это одно дело -
театр, кино и дети -
чтобы оно всегда шло ладно.
Спасибо вам.
- Да. Спасибо.
Спасибо.
- Всё-таки непременно большой актёр -
это большая личность.
Сложная, переживающая,
неровная, многогранная.
Евгении Добровольской
есть чем наполнить образы,
которые она создаёт.
Глядя на неё в работе, забываешь,
что это всего лишь игра.
 

////////////////////////////