Диалоги после конца (2023 год). Цитаты и фразы из фильма

Dialogos Depois do Fim.2023

Все фразы и цитаты

 Из книги "Диалоги с Левко?"
Чезаре Павезе
Старец Тиресий,
должен ли я верить тому,
что говорят,
будто бы тебя ослепили боги
из зависти?
Если правда,
что всё исходит от них,
то должен.
Что ты хочешь этим сказать?
Что о богах слишком много болтают.
Быть слепым — такое же несчастье,
как быть живым.
Я всю жизнь видел,
как беды приходят в своё время туда,
куда должны прийти.
Чем же тогда заняты боги?
Мир старше их.
Ещё не родилось время — а он уже
заполнял собой пространство,
кровоточил и наслаждался,
был единственным богом.
Сами вещи правили в ту пору.
На свете случались вещи —
а нынче боги всё превращают в слова,
иллюзии, угрозы.
Но боги только и могут,
что вмешиваться,
приближать и отдалять.
Они не могут коснуться вещей,
изменить их.
Они пришли слишком поздно.
И это говоришь ты, жрец?
Кабы я не знал хотя бы этого,
то не был бы жрецом.
Вот, скажем, юноша купается в реке.
Летнее утро.
Юноша выходит из воды,
радостно бежит обратно,
ныряет снова и снова.
У него сводит ногу, и он тонет.
При чём тут боги?
Должен ли он приписать богам
свой конец
или испытанное удовольствие?
Ни то, ни другое.
Нечто случилось —
не хорошее и не дурное,
что-то, у чего нет имени, —
это боги потом дадут ему имя.
По-твоему, дать вещам имя,
объяснить их —
этого мало?
Ты молод, Эдип,
и, подобно богам, которые тоже молоды,
сам всё проясняешь, называешь.
Ты ещё не знаешь,
что под землёю — камень
и что самое голубое небо —
самое пустое.
А для такого, как я, незрячего,
всё, что случается, — удар, да и только.
Но ты всю жизнь имеешь дело с богами.
Тебя давно занимают возрасты жизни,
человеческие радости и горести.
О тебе рассказывают много историй,
словно о боге.
А одна из них столь странна,
столь необыкновенна,
что в ней точно должен быть
некий смысл —
быть может, тот,
что заключён в небесных тучах.
Я живу на свете уже долго.
Так долго, что, какую историю ни услышу,
кажется, будто она обо мне.
Какой же смысл, по-твоему,
в небесных тучах?
Присутствие внутри пустоты...
А что это за история, в которой,
как ты думаешь, есть смысл?
Всегда ли ты был таким,
как сейчас, Тиресий?
Ах да, я понял.
История про змей.
Когда я семь лет пробыл женщиной.
Ну и что же находишь ты в этой истории?
Она случилась с тобой,
и ты это знаешь.
Но без бога такое не случается.
Ты так считаешь?
На земле может случиться всё,
что угодно.
Необыкновенного не бывает.
В то время я чувствовал отвращение
ко всему, что связано с полом, —
мне казалось, что эти вещи
унижают мой дух, моё священство,
мой нрав.
Увидев, как две змеи предаются
любовным утехам во мху,
покусывая друг друга,
я не смог сдержать раздражения
и дотронулся до них палкой.
Вскоре после того я сделался женщиной —
и годами был принуждён
подавлять свою гордость.
Всё в этом мире — камень.
Неужели женское естество столь низменно?
Вовсе нет.
На свете нет ничего низменного,
кроме как для богов.
Есть досада, отвращение, иллюзии,
которые рассеиваются,
когда упираешься в камень.
А камнем тут была сама сила пола,
вездесущая и всепроникающая,
под всеми формами и изменениями.
Когда я превратился из мужчины в женщину,
а после обратно
(спустя семь лет
я снова увидел двух змей),
то всё, чему противился мой дух,
совершилось со мною либо по принуждению,
либо по плотскому влечению,
и я,
презренный ли мужчина,
униженная ли женщина,
пускался во все тяжкие в женском естестве,
и творил мерзости в мужском,
и познал все тайны пола:
я достиг того предела, когда,
будучи мужчиной, стал искать мужчин,
а будучи женщиной, желал женщин.
Вот видишь, бог тебя кое-чему научил.
Нет такого бога, что властвовал бы
над полом. Я же говорю: это камень.
Среди богов много зверей,
но змея —
самое древнее из божеств.
Когда она таится, прильнув к земле, —
вот тебе образ пола.
В этом — жизнь и смерть.
Какой бог может воплотить
и постичь такое?
Это можешь ты.
Ты сам так сказал.
Тиресий стар, и он не бог.
В молодости он был невеждой.
Пол всегда двойствен, тёмен.
Это половина, которая кажется целым.
Человеку удаётся воплотить его,
жить внутри него,
как хорошему пловцу в воде,
а тем временем наступает старость,
и вот ты упёрся в камень.
Под конец остаётся только одна мысль,
одна иллюзия:
что вторая половина тоже насытилась.
Но не верь:
я знаю,
что для всех это напрасный труд.
То, что ты говоришь,
нелегко опровергнуть.
Недаром твоя история
начинается со змей.
Но она также начинается с отвращения,
с презрения к полу.
А что скажешь ты взрослому мужчине,
если он поклянётся,
что не знает отвращения?
Что он не взрослый мужчина,
а ещё только мальчик.
Мне тоже, Тиресий,
выпадали встречи по дороге.
И однажды речь зашла о человеке,
о его пути от детства до смерти,
и мы тоже упёрлись в камень.
С того дня я стал супругом,
отцом и царём.
И в своей жизни я не вижу
ничего тёмного или напрасного.
Ты не единственный,
кто в это верит.
Но в камень упираются не на словах.
Пусть защитят тебя боги.
Я тоже говорю с тобой, и я стар.
Только слепой видит мрак.
Мне кажется,
будто я живу вне времени,
будто жил всегда,
и я больше не верю дням.
Во мне тоже есть нечто,
что наслаждается
и кровоточит.
Ты говорил, что это нечто есть бог.
Отчего же, добрый Тиресий,
ты не помолишься ему?
Все мы молимся какому-нибудь богу,
но у того, что случается, нет имени.
Юноша, который утонул летним утром, —
что знает он о богах?
Какой ему прок от молитвы?
В каждом дне жизни
таится огромная змея,
она замерла и глядит на нас.
Думал ли ты когда-нибудь,
Эдип, о том,
почему несчастные слепнут в старости?
Как тоскливо здесь.
Какое тоскливое море.
Ты здесь так давно —
неужели тебе не надоело?
Знаю,
тебе больше нравилось быть смертной.
Вам мало сделаться пенной волной.
И всё-таки вы ищете смерти,
этой смерти.
Вот скажи, зачем ты её искала?
Я не знала, что она такая.
Думала,
что всё закончится с последним прыжком.
Что исчезнут и желание,
и беспокойство,
и смятение.
Море проглатывает, море уничтожает —
так я себе говорила.
В море всё умирает
и возрождается.
Теперь ты это знаешь.
А ты зачем искала море?
Ведь ты была нимфой.
Море?
Я не искала его.
Я жила в горах.
Я убегала при свете луны, и за мной
гнался какой-то неведомый смертный.
Ты не знаешь наших лесов,
что растут на высоких скалах,
обрывающихся в море.
Я прыгнула, чтобы спастись.
Но зачем тебе было спасаться?
Чтобы убежать от погони,
чтобы быть собой.
Я должна была это сделать, Сапфо.
Должна?
Этот смертный был так тебе противен?
Не знаю, я его не разглядела.
Я лишь знала, что должна бежать.
Разве так бывает?
Оставить жизнь, горы, луга,
оставить землю
и сделаться пенной волной —
и всё потому, что должна?
Что значит должна?
Разве ты не чувствовала желания,
разве не было оно частью тебя?
Я не понимаю тебя, милая Сапфо.
Желания и беспокойство
привели тебя сюда,
а теперь ты сожалеешь о том,
что я тоже убежала.
Ты не была смертной и знала,
что ни от чего убежать нельзя.
Я бежала не от желаний, Сапфо.
То, чего я желаю, у меня есть.
Прежде я была нимфой гор,
теперь я морская нимфа.
Такова наша природа.
Наша жизнь — это листва и ствол,
журчащий родник, морская пена.
Мы играем, едва касаясь вещей,
и не бежим.
Мы меняемся.
В этом наше желание и наша судьба.
Только одного мы боимся —
что нами овладеет смертный.
Вот тогда и вправду наступит конец.
Знаешь ли ты, кто такая Калипсо?
Я слышала о ней.
Калипсо позволила смертному
поймать себя.
И ничто уже не могло ей помочь.
Годами не выходила она
из своей пещеры.
И тогда к ней пришли все:
Левкофея,
Каллианира,
Кимодокея, Орифия,
пришла Амфитрита;
они говорили с нею, и забрали её с собой,
и так спасли.
Но для этого потребовались годы
и надо было,
чтобы тот человек удалился.
Я понимаю Калипсо.
Не понимаю только,
зачем она вас послушала.
Что же это за желание,
если оно отступает?
О Сапфо, смертная волна,
неужто ты никогда
не научишься улыбаться?
Я умела, когда была жива.
И стала искать смерти.
О Сапфо, разве так улыбаются?
Улыбаться — значит жить
подобно волне либо листку,
принимая свою участь.
Это значит умирать в одном обличии
и возрождаться в другом.
Это значит принимать —
принимать себя
и судьбу.
И ты приняла её?
Я убежала.
Нам это сделать проще.
При жизни я тоже умела убегать.
Мой побег заключался в том,
чтобы вглядываться в вещи и в смятение
и создавать из них песнь и речь.
Но судьба — это нечто совсем иное.
Почему же?
Судьба — это радость;
когда ты пела свою песнь,
ты была счастлива.
Никогда не была я счастлива.
Желание — это не песнь.
Желание рвёт и обжигает,
как змея, как ветер.
Разве не встречались тебе
смертные женщины,
которые нашли покой
в желании и смятении?
Ни одной...
А впрочем, может быть...
Но не такие смертные, как Сапфо.
Ты была тогда горной нимфой,
а я ещё не родилась на свет.
По нашему морю плыла одна женщина,
смертная,
которая всю жизнь прожила в смятении —
и быть может, в покое.
Женщина, которая убивала,
разрушала, ослепляла,
словно богиня,
равная только самой себе.
Наверно,
ей даже и не надо было улыбаться.
Она была красива, неглупа,
и вокруг неё все друг с другом
сражались и умирали.
Да, Бритомартис, сражались и умирали,
прося только об одном — чтобы её имя
хоть на мгновение соединилось с их именами,
чтобы она дала имя их жизни и смерти.
И ради неё они улыбались...
Ты знаешь её —
это была Елена.
И она была счастлива?
Во всяком случае, она не убегала.
Ей было довольно самой себя.
Она не спрашивала о том, какова её судьба.
Тот, кому хватило воли и силы,
увёз её с собой.
Десять лет провела она с одним героем,
её у него отобрали,
выдали замуж за другого,
потом и тот её потерял; многие
соперничали из–за неё в заморских краях;
наконец, второй снова её отвоевал,
она покойно прожила с ним остаток дней,
была погребена,
а в Аиде знала ещё и других мужчин.
Она никому не лгала,
никому не улыбалась.
Наверно, она была счастлива.
И ты завидуешь ей?
Я никому не завидую.
Я захотела умереть.
Мне недостаточно быть кем-то другим.
Если я не могу быть Сапфо,
пусть лучше буду ничем.
- Значит, ты принимаешь судьбу?
- Нет, не принимаю. Я и есть судьба.
- Никто её не принимает.
- Никто, кроме нас —
- ...тех, кто умеет улыбаться.
- Нашла чем похвастаться!
Это часть вашей судьбы.
Но что это значит?
Это значит принимать себя
и принимать иное.
Да, но что это такое?
Разве можно принять то,
что какая-то сила овладевает тобой
и ты становишься желанием,
судорожным желанием,
бьющимся вокруг тела,
мужского или женского,
как пена меж утёсов?
И это тело тебя отвергает и крушит,
и ты снова падаешь,
и хочешь обнять утёс, принять его.
А иной раз ты сама — утёс,
и пена —
смятение — бьётся у твоих ног.
Никому нет покоя.
- Разве можно это принять?
- Это нужно принять.
Ты хотела убежать,
и теперь тоже стала пеной.
Но чувствуешь ли ты эту тоску,
этот непокой моря?
Здесь всё кипит в непрестанной муке.
Даже то, что мертво, не ведает мира.
Когда-то на своём острове я наблюдала,
как приплывают и уплывают смертные.
Это были женщины, подобные тебе,
женщины, посвятившие себя любви.
Они никогда не казались мне
печальными и усталыми.
Знаю, Бритомартис, знаю.
Но видела ли ты,
куда привели их странствия?
Была среди них та,
что в чужой стране
собственными руками
повесилась на потолочной балке.
Была и та, что проснулась однажды утром
на голом утёсе, брошенная в одиночестве.
И ещё много, много женщин,
со всех островов, из разных стран —
все они отправились в путь по морю,
и кто-то попал в рабство,
кого-то растерзали,
кто-то убил своих детей,
кто-то всю жизнь терпел лишения,
а иные никогда больше не ступили
на твёрдую землю, став стихией,
обратившись в морское чудовище.
Но Елена,
как ты сказала, осталась невредима.
И продолжала сеять смерть и разрушение.
Никому не улыбалась.
Никому не лгала.
Да, она была достойна моря.
А помнишь ли, Бритомартис,
кто родился в этих краях?
О ком ты?
Есть один остров,
которого ты ещё не видела.
На восходе его первым освещает солнце...
- О Сапфо!
- Там...
из пены выпрыгнула та,
у которой нет имени, —
сама мучительная страсть,
которая улыбается наедине с собой.
Но она не страдает.
Это великая богиня.
И всё, что терзается и бьётся в море,
есть её сущность и её дыхание.
- Ты видела её, Бритомартис?
- О Сапфо...
- Ты меня понимаешь?
- Молчи.
Я всего лишь маленькая нимфа.
Значит, видела...
Пред её лицом все мы бежим.
Не говори о ней, девочка.
Послушай,
странник!
Ты не здешний, так что я могу
тебе обо всём рассказать.
Не пугайся моих безумных глаз.
Лохмотья,
которыми обмотаны твои ноги,
так же безобразны, как мои глаза,
но ты, я вижу, человек достойный
и можешь, когда захочешь,
выбрать себе страну,
остаться там, найти приют,
работу, домашний очаг.
Если же ты продолжаешь скитаться,
то наверняка лишь потому, что у тебя
нет ничего, кроме собственной судьбы.
И вот чуть свет ты уже в пути —
стало быть,
тебе нравится бодрствовать в час,
когда все вещи едва проступают из мрака
и ещё никем не тронуты.
Видишь вон ту гору?
Я столько раз поднимался на неё ночью,
в самую темень,
и там, в зарослях буков,
встречал зарю.
А мне всё кажется,
будто я никогда этой горы не касался.
Разве кто-то может сказать,
что касался того, мимо чего прошёл?
Иногда я думаю,
что мы так же неосязаемы, как ветер.
Или как сны, которые видит спящий.
Скажи, странник,
ты любишь спать днём?
Я сплю в любой час, коли меня сморит.
А случается ли тебе,
исходившему столько дорог,
во сне слышать порывы ветра,
пение птиц,
плеск затонов, ропот, голос воды?
Не кажется ли тебе, что, уснув,
ты никогда не остаёшься один?
Не знаю, друг мой.
Я всегда жил один.
Я больше не нахожу во сне покоя.
Как будто сплю постоянно,
хоть и знаю, что это не так.
Ты выглядишь здоровым и крепким.
Да, странник, я такой и есть.
Мне знаком и сон после вина, и тот,
тяжёлый, которым засыпаешь
рядом с женщиной,
но от всего этого мне нет проку.
Лёжа в постели, я напрягаю слух
и в любой момент готов вскочить на ноги,
а эти мои глаза, эти глаза словно принадлежат
тому, кто вечно вглядывается во мрак.
Кажется, будто я всегда так жил.
Тебе кого-то недостаёт?
Кого-то?
О странник, скажи,
по-твоему, мы смертны?
У тебя кто-то умер?
Это не кто-то.
Когда я поднимаюсь на гору,
я больше не смертный.
Не обращай внимания на мои глаза,
они не в счёт.
Я знаю, что это не сон,
ибо не сплю уже очень давно.
Видишь пятна этих буков там,
на вершине?
Минувшей ночью я был там и ждал.
Кто же должен был прийти?
Не нужно произносить имя.
Не нужно. У этого нет имени.
Или, скорее, много имён.
Знаком ли тебе, брат мой человек,
тот ужас, который испытываешь,
когда в ночном лесу
перед тобой вдруг открывается поляна?
О нет!
Когда ночью вспоминаешь поляну,
по которой шёл днём,
и там — цветок
или, может, ягода,
её чуть колеблет ветер,
и вот, эта ягода, этот цветок —
нечто дикое,
недосягаемое,
смертное среди всей этой дикой чащи.
Понимаешь меня?
Цветок, похожий на дикого зверя.
Друг мой, взирал ли ты когда-нибудь
со страхом и вожделением
на естество волчицы, или лани,
или змеи?
Ты имеешь в виду пол живого зверя?
Да, но это ещё не всё.
Приходилось ли тебе встречать кого-то,
кто воплощал бы собой великое множество вещей,
носил их в себе,
так чтобы в каждом его движении,
в каждой твоей мысли о нём
таилась вся бесконечность твоей земли
и твоего неба,
все слова, все воспоминания,
и прошлое, которого ты больше не увидишь,
и будущее, и вечные истины,
и другая земля,
другое небо,
которыми тебе не дано обладать?
Я слыхал о таком.
О странник, а что если это зверь,
дикая бестия,
неприкасаемое естество,
у которого нет имени?
Ты говоришь нечто ужасное.
И это ещё не всё.
Ты должен выслушать до конца.
Если ты странствуешь по свету,
то знаешь, что вся земля
полна божественного и ужасного.
И если я говорю с тобой,
это потому, что и мы,
скитальцы и чужаки,
в чём-то божественны.
Я и вправду многое повидал.
И ужасное тоже.
Но к чему далеко ходить?
Скажу,
коли тебе от этого станет легче,
что бессмертные лазят и по дымоходу.
Стало быть, ты понимаешь
и сможешь мне поверить.
Как-то вечером я заснул;
было уже темно,
я слишком долго бродил
и вот — сел и заснул,
привалившись к дереву.
Проснулся я при свете луны —
во сне меня охватила дрожь при мысли
о том, что я там,
на той поляне, —
и увидел её.
Я увидел, как она смотрит на меня
своими чуть косящими глазами,
застывшими, прозрачными,
огромными внутри.
Тогда я ещё не знал,
как не знал и на следующий день,
что уже принадлежал ей,
что пойман
в магический круг её взгляда,
её пространства, этой поляны,
этой горы.
Она едва заметно улыбнулась мне;
я вымолвил: «Госпожа», —
и она нахмурила брови,
точно какая-нибудь диковатая девчонка,
точно вдруг поняла, как я изумился,
даже испугался, назвав её госпожой.
Это моё смятение
так навсегда и осталось меж нами.
О странник,
она назвала меня по имени,
приблизилась —
туника едва достигала ей до колен —
и, протянув руку,
коснулась моих волос.
Коснулась почти нерешительно,
и на её лице вновь появилась улыбка,
невероятная, смертная.
Я хотел пасть пред нею ниц,
вспоминая все её имена,
но она удержала меня,
как удерживают ребёнка,
за подбородок.
Ты видишь, какой я сильный и рослый,
а она была словно зверёк,
только и было в ней, что эти глаза, —
худенькая лесная дикарка, —
но я почувствовал себя ребёнком.
«Никогда больше не просыпайся,
— сказала она. —
Оставайся здесь.
Я приду к тебе снова».
И ушла прочь по поляне.
В ту ночь я блуждал по горе
до рассвета.
Я гнался за луной
по всем оврагам, зарослям,
обрывам.
Я напрягал слух,
и без того уже заполненный,
словно морской водой, этим голосом,
хрипловатым, холодным, материнским.
Каждый шорох, каждая тень
заставляли меня насторожиться.
Но вокруг только лесные звери
разбегались от моих шагов.
Когда забрезжил рассвет,
слегка синеватый и бледный,
я увидел с высоты долину, эту дорогу,
по которой мы с тобой идём,
и понял, что никогда уже не смогу
жить среди людей.
Я больше не был одним из них.
Я ждал ночи.
Твоему рассказу трудно поверить,
Эндимион.
И вот почему: ты ведь после того,
без сомнения, не раз возвращался на гору
и, однако же, всё ещё жив,
а лесная госпожа, обладательница
множества имён, так и не завладела тобой.
Я принадлежу ей.
Слыхал ли ты о бесстыднике-пастухе,
которого растерзали псы,
о человеке-олене?
О странник,
мне всё о ней известно.
Ибо мы с нею говорим, говорим,
и я притворяюсь спящим,
всегда, каждую ночь,
и не касаюсь её руки,
как не касаются львицы,
или зелёной воды в пруду,
или чего-то самого близкого,
что мы носим в сердце.
Послушай.
Вот она стоит передо мной,
худенькая девушка,
и без улыбки смотрит на меня.
И эти огромные, прозрачные глаза
видели иное.
Они до сих пор это видят.
Они сами — это иное.
В этих глазах — дикая ягода
и дикий зверь,
в них вой, смерть,
безжалостное превращение в камень.
Я постигаю пролитую кровь,
разодранную плоть,
всепожирающую землю, одиночество.
Для неё дикая чаща — это одиночество.
Для неё звериная природа —
это одиночество.
Её ласка — та, с которой гладят собаку
или ствол дерева.
Но она смотрит на меня,
о странник,
смотрит,
и под этой короткой туникой она —
худенькая девушка,
каких, верно, много в твоём краю.
А говорили ли вы
о твоей человеческой жизни?
Странник,
разве ты, видевший столько ужасного,
не знаешь, что зверь и бог
перечёркивают человека?
Когда ты поднимаешься на гору,
ты больше не смертный, это я понимаю.
Но бессмертные умеют оставаться одни.
А ты не желаешь одиночества.
Ты вожделеешь естества бестии.
Ты притворяешься спящим,
когда она рядом.
Чего же просил ты у неё?
Чтобы она ещё раз улыбнулась.
И в этот раз стать кровью,
пролитой к её ногам,
стать плотью в пасти её пса.
И что она тебе отвечала?
Ничего. Она просто смотрит.
И покидает меня на рассвете.
И я ищу её в буковых зарослях.
Дневной свет ранит мне глаза.
«Никогда больше не просыпайся», —
сказала она.
О смертный,
когда ты проснёшься по-настоящему, то поймёшь,
почему она пощадила тебя и не улыбнулась.
Я понял это уже сейчас,
о странник, говорящий как бог.
Божественное и ужасное
носятся всюду по земле,
а мы ходим по этим дорогам.
Ты сам так сказал.
О странствующий бог,
её нежность подобна заре,
она открывает небо и землю.
Она божественна.
Но для всего другого — для неживых вещей
и зверей — у неё есть краткий смех,
приказ, который уничтожает.
И никто никогда не касался её колен.
Эндимион,
смири своё смертное сердце.
Её не касался ни бог, ни человек.
Всё, что может дать тебе лесная госпожа,
это свой хриплый, материнский голос.
И всё же...
И всё же?
Пока существует эта гора,
не будет мне покоя во сне.
Каждому свой сон.
Твой сон бесконечен,
в нём голоса и крики,
и земля, и небо, и череда дней.
Смотри же его мужественно,
ибо нет у вас ничего лучшего.
Одиночество леса — твоё.
Люби его, как любит она.
А теперь я оставлю тебя.
Ты увидишь её сегодня ночью.
О странствующий бог,
благодарю тебя.
Прощай.
Но помни:
никогда больше не просыпайся.
Вот как это было.
Мы поднимались по тропе,
что вела через лес теней.
Далеко позади остались и река,
и лодка, и стоны.
На листьях уже можно было различить
отсвет неба.
За спиной я слышал шорох её шагов.
Но я был всё ещё под землёй,
всё ещё скован этим холодом.
Я думал о том,
что однажды должен буду вернуться
и всё, что было, будет вновь.
Я думал о том,
как мы жили с ней прежде;
о том, что эта жизнь
однажды снова закончится.
Что было, то будет.
Я думал о той ледяной пустоте,
через которую прошёл
и которая была у неё внутри,
в её костном мозге,
в её крови.
Неужели стоило жить снова?
Подумав об этом,
я увидел проблеск дня.
И тогда я сказал:
«Пусть всё будет кончено», —
и обернулся.
Эвридика исчезла, как задутая свеча.
Я услышал только слабый писк,
точно мышь скрылась в норе.
Как странно ты рассказываешь,
Орфей.
Верится с трудом.
Здесь говорили,
что ты обласкан богами и музами.
Многие из нас следуют за тобой,
потому что знают, как ты любил
и страдал.
Ты любил так сильно,
что прошёл —
единственный среди людей —
вратами небытия.
Нет, я не верю тебе.
Не твоя вина в том,
что судьба тебя предала.
При чём тут судьба?
Моя судьба не предаёт.
Было бы смешно,
совершив такой путь
и взглянув в лицо небытию,
обернуться по ошибке
или из–за прихоти.
Здесь говорят,
что это случилось из–за любви.
Мёртвых нельзя любить.
Но ты же оплакивал её,
бродя по горам и холмам,
ты искал и звал её,
ты спустился в Аид.
Как это назвать?
Ты говоришь, будто подобна мужчине.
Так знай же,
что мужчина не умеет понять смерти.
Та Эвридика, которую я оплакивал,
была порой жизни.
Там, внизу,
я искал не свою любовь,
а совсем иное.
Я искал прошлое,
которого Эвридика не знает.
Я понял это,
когда пел свою песнь среди мёртвых.
Я видел, как тени застывают
и смотрят пустым взором,
слышал, как смолкают стоны.
И сам бесстрастный и мрачный Гадес
подался вперёд и прислушался,
подобно смертному.
Тогда я понял,
что мёртвые — больше ничто.
Скорбь смутила твой разум, Орфей.
Кто не хотел бы вернуть прошлое?
Эвридика уже почти родилась заново.
Чтобы потом заново умереть.
Чтобы хранить в своей крови
ужас Аида
и дрожать день и ночь рядом со мной.
Ты не знаешь, что такое ничто.
И ты,
своим пением воскресив прошлое,
отверг и разрушил его.
Нет, я тебе не верю.
Пойми же.
Это прошлое существовало
только в песни.
Аид мог себя видеть,
только пока слушал меня.
Едва я пустился в обратный путь,
это прошлое уже таяло,
превращалось в воспоминание,
у него был вкус смерти.
Когда меня коснулся
первый отсвет неба,
я подпрыгнул от радости, как мальчишка,
не веря своему счастью, —
от радости за себя, за мир живых.
Пора, которую я искал,
была там, в этом отсвете.
Мне не было никакого дела до той,
что шла за мною следом.
Этот проблеск, эта песнь, это утро
были моим прошлым.
И я обернулся.
Как же мог ты смириться, Орфей?
Ты напугал тех,
кто видел тебя по возвращении.
Ведь Эвридика была твоей жизнью.
Глупости!
Умерев,
Эвридика стала чем-то совсем иным.
И тот Орфей,
который спустился в Аид,
уже не был ни супругом,
ни вдовцом.
Моя тогдашняя скорбь
была похожа на детский плач,
о котором вспоминаешь с улыбкой.
Пора прошла.
Плача, я искал уже не её,
а самого себя.
Судьбу, если угодно.
Я слушал себя.
Многие из нас следуют за тобой,
потому что поверили твоему плачу.
Выходит, ты обманул нас?
Как же ты не понимаешь?
Моя судьба не предаёт.
Я искал себя.
Только это и можно искать.
Здесь у нас всё проще.
Мы верим в любовь и в смерть,
плачем и смеёмся вместе со всеми.
Наши самые весёлые праздники —
те, на которых проливается кровь.
Нас такое не пугает.
Всё это прекрасно,
если смотреть со стороны жизни.
Но поверь тому,
кто побывал среди мёртвых...
Оно того не стоит.
Прежде ты не был таким.
Не говорил о небытии.
Причащаясь смерти,
мы становимся подобны богам.
Ты сам учил,
что опьянение
смешивает жизнь со смертью
и делает нас
сверхчеловеческими существами...
Ты видел наш праздник.
Важна вовсе не кровь, о дева.
Ни опьянение, ни кровь
меня не убеждают.
Но что такое человек,
понять неимоверно трудно.
И ты тоже этого не знаешь.
Без нас ты был бы ничем, Орфей.
Я знаю и сам это говорил.
Но что с того?
В Аид я спустился без вас...
Ты спустился туда в поисках нас.
Но вас не нашёл.
Я желал совсем иного.
Того, что обрёл,
повернувшись к свету.
Прежде ты воспевал Эвридику,
бродя по горам...
Время проходит.
Горы всё те же,
а Эвридики больше нет.
У всего этого есть имя,
и это имя — человек.
Призывать на празднествах богов
бесполезно.
Но ты и сам их призывал.
За свою жизнь
человек чего только не делает.
Во что только не верит.
Даже в то, что его кровь
может течь в жилах другого.
Или в то,
что бывшее можно сделать небывшим.
Верит,
что экстазом можно сокрушить судьбу.
Всё это я знаю,
всё это — ничто.
Ты говоришь,
что не умеешь понять смерти, Орфей,
а все твои мысли только о ней.
Было время, когда празднества
делали нас бессмертными.
Так наслаждайтесь празднествами.
Всё дозволено тому,
кто ещё не знает.
Надо, чтобы каждый
сошёл однажды в свой ад.
Обряд моей судьбы завершился в Аиде,
завершился тем,
что я на свой лад воспел
жизнь и смерть.
А что значит:
судьба не предаёт?
Это значит, что она внутри тебя,
в самой твоей сути;
глубже, чем кровь,
по ту сторону всякого опьянения.
Ни один бог не может её коснуться.
Может и так.
Но мы-то не ищем Эвридику.
Как же тогда нам спуститься в ад?
Всякий раз, призывая бога,
мы познаём смерть.
И всякий раз спускаемся в Аид,
силой пытаясь
вырвать нечто у судьбы.
Мы не побеждаем тьму и теряем свет.
Мы бьёмся в судорогах,
словно одержимые.
Как жутко от твоих слов...
Значит, и ты потерял свет?
Я почти потерялся — и пел.
Постигая это, я нашёл себя.
Не слишком ли тяжкий это способ
найти себя?
Есть путь и попроще —
через неведение и веселье.
Бог подобен господину,
что обретается между жизнью и смертью.
Мы отдаёмся ему в экстазе,
нас раздирают на куски
или мы раздираем других.
И всякий раз мы рождаемся заново
и пробуждаемся, как ты,
на рассвете.
Не говори о рассвете и о пробуждении.
Мало кто из людей знает. Женщины,
подобные тебе, не знают, что это такое.
Может, потому они, женщины,
и следуют за тобой.
Ты для них как бог.
Ты спустился с гор.
Ты поёшь о жизни и смерти.
Глупая!
Впрочем,
с тобой хотя бы можно говорить.
Быть может,
однажды ты и станешь как мужчина.
Если только прежде женщины...
Что?
Если только они не растерзают бога.
Между нами нет большой разницы.
Ты тоже хочешь остаться на острове,
как я.
Ты всё видел и всё испытал.
Может быть, однажды я расскажу тебе,
чт? испытала сама.
Мы оба устали от бремени судьбы.
К чему продолжать?
И так ли важно, что остров не тот,
который ты искал?
Здесь никогда ничего не происходит.
Только кусочек земли и горизонт.
Здесь ты можешь жить вечно.
Бессмертная жизнь.
Бессмертен тот,
кто принимает мгновение.
Тот,
кто больше не знает завтрашнего дня.
Но если тебе нравится это слово,
говори его. Ты правда готов?
Я думал, что бессмертен тот,
кто не боится смерти.
Тот, кто не надеется жить.
Конечно, ты почти стал таким.
Ты тоже многое вытерпел.
Но к чему эта безумная жажда
вернуться домой?
Ты всё ещё не нашёл покоя.
К чему эти разговоры, которые ты ведёшь
сам с собой среди прибрежных скал?
Если бы завтра я уплыл,
ты была бы несчастна?
Ты хочешь знать чересчур много,
милый.
Довольно будет сказать,
что я бессмертна.
Но если ты не отречёшься
от своих воспоминаний и снов,
если не оставишь свою жажду
и не примешь горизонта,
то никогда не избегнешь той судьбы,
которую знаешь.
Ты всё время о том,
чтобы принять горизонт.
И обрести что?
Отдых и молчание.
Ты никогда не спрашивал себя,
почему даже мы ищем сна?
Никогда не задумывался о том,
куда уходят старые боги,
которых мир больше не знает?
почему они погружаются
в глубь времени,
словно камни в землю,
хоть они и вечны?
И кто такая я,
кто такая Калипсо?
Я спросил, счастлива ли ты.
Дело не в этом.
На этом
пустынном острове
даже воздух,
что дрожит ныне
только от гула прибоя
и птичьих криков, —
даже этот воздух слишком пуст.
Посмотри: в этой пустоте
совсем не о чем сожалеть.
Разве сам ты порой
не слышишь такую тишину,
словно всё остановилось, —
тишину, похожую на след какого-то
давно исчезнувшего напряжения и присутствия?
Значит,
ты тоже беседуешь со скалами?
Говорю тебе, это тишина.
Что-то далёкое, почти мёртвое.
Что было
и чего никогда больше не будет.
В старом мире богов,
когда любое моё деяние было судьбой.
У меня были страшные имена.
Мне повиновались земля и море.
Потом я устала;
прошло время,
я больше не желала двигаться.
Кто-то из нас воспротивился
новым богам;
я оставила свои имена,
чтобы они погрузились в глубь времени;
всё изменилось и осталось прежним;
не было смысла бороться за судьбу
с новыми богами.
Я уже знала свой горизонт
и понимала,
почему старые боги
не боролись вместе с нами.
Разве ты не была бессмертна?
Была и есть.
Умереть я не надеюсь.
И не надеюсь жить.
Я принимаю мгновение.
Вас, смертных, ждёт нечто похожее,
старость и сожаление.
Почему не хочешь ты приклонить голову
на этом острове, как я?
Я сделал бы это, если бы думал,
что ты смирилась.
Но даже ты,
которая была владычицей всего на свете,
нуждаешься во мне, смертном,
чтобы я помог тебе вынести твой удел.
Это благо,
которое мы дарим друг другу.
Тишина не подлинна,
если её не с кем разделить.
Разве недостаточно того,
что сейчас я с тобой?
Ты не со мной.
Ты не принимаешь горизонт
этого острова.
И не избавляешься от сожаления.
То, о чём я сожалею, —
живая часть меня самого,
так же как твоя тишина —
это часть тебя.
Что изменилось для тебя с той поры,
когда тебе повиновались земля и море?
Ты почувствовала себя одинокой
и уставшей
и забыла свои имена.
Тебя ничего не лишили.
Ты сама захотела стать тем,
что ты есть.
То, что я есть, — это почти ничто,
милый.
Почти смертная, почти тень,
как ты.
Это длинный сон,
который начался неизвестно когда,
и ты вошёл в этот сон,
подобно сновидению.
Я страшусь рассвета,
боюсь пробудиться;
если ты уедешь, я проснусь.
И это говоришь ты, госпожа?
Я боюсь пробудиться — не меньше,
чем ты боишься умереть.
Да,
прежде я была мертва,
теперь я это знаю.
На этом острове
от меня оставался только
голос моря и ветра.
О нет, я не страдала.
Я спала.
Но когда ты приехал,
то принёс в себе другой остров.
Я очень давно ищу его.
Ты не знаешь, каково это:
видеть перед собою землю
и всякий раз зажмуриваться,
чтобы себя обмануть.
Я не могу смириться и молчать.
Однако же, вы, люди, говорите,
что вновь обрести потерянное —
это всегда зло.
Прошлое не возвращается.
Ничто не выдерживает хода времени.
Ты, видевший Океан,
чудовищ, Элисий, —
смог бы ты теперь узнать дом,
свой дом?
Ты сама сказала,
что я ношу свой остров в себе.
О, изменившийся, потерянный,
ставший тишиной.
Эхом волн между скал;
струйкой дыма.
Никто не сможет
разделить его с тобой.
Его дома будут похожи
на лицо старика.
Твоя речь будет говорить не то,
что значат слова.
Ты будешь более одинок,
чем в море.
По крайней мере, я буду знать,
что должен остаться.
В этом нет смысла, Одиссей.
Кто не может остановиться
здесь и сейчас, не остановится никогда.
Ты так и будешь делать то,
что делаешь.
Однажды ты должен порвать с судьбой,
сойти с пути
и погрузиться в глубь времени...
Я не бессмертен.
Ты станешь им,
если послушаешь меня.
Что такое вечная жизнь,
как не это принятие мгновения, которое
приходит, и мгновения, которое уходит?
Опьянение, наслаждение, смерть —
у всего этого нет иной цели.
Чего достиг ты
в своих беспокойных скитаниях?
Если бы я знал,
то уже остановился бы.
Но ты кое о чём забываешь.
О чём же?
То, что я ищу, — у меня в сердце,
как и у тебя.
В итоге ты несчастлив.
Скажу тебе так:
когда я думаю о прошлом,
о временах, которые уже завершились,
мне кажется, что я был счастлив.
Но в настоящем всё иначе.
Меня охватывают тоска и отвращение
к трудам и дням, точно пьяного.
Тогда я бросаю всё
и восхожу сюда, в горы.
А тут опять вспоминаю былое,
и мне снова кажется, что я испытал счастье.
Так будет всегда.
Ты знаешь все имена —
скажи, как назвать то,
что со мною творится?
Ты можешь назвать это моим именем.
Или своим.
Моё человеческое имя — это ничто.
О тебе многое рассказывают
в жилищах и на тропинках,
откуда виднеются горы.
Говорят, что некогда
ты обитала в самых неприступных горах,
среди снегов,
чёрных деревьев и чудовищ,
и тебя звали Музой.
Да, я родом оттуда.
И у меня много имён.
А будут ещё и другие,
когда я спущусь сюда снова...
Неужто и тебя гонит по миру тоска?
Получается, ты не богиня?
Это не тоска,
и я не богиня, мой дорогой.
Сегодня мне мила эта гора, — быть может,
оттого что ты часто сюда приходишь.
Я люблю бывать там, где живут люди,
разве только держусь от них чуть поодаль.
Я никого не ищу
и беседую со всяким,
кто умеет говорить.
О, я не умею говорить.
Мне кажется, я вообще что-то умею
только рядом с тобой.
В твоём голосе и в твоих именах —
прошлое, все времена, которые я помню.
Там, откуда я родом,
у меня было имя Мнема.
Некоторые говорят, будто ты стара,
как черепаха, —
такая же дряхлая и загрубевшая.
Другие же представляют тебя
юной нимфой,
подобной бутону или облаку...
А что скажешь ты?
Не знаю.
У тебя бессмертный голос
и бессмертный взгляд.
Ты словно холм или ручей,
которым безразлично,
молоды они или стары,
ибо для них времени нет.
Они существуют.
Иное нам неведомо.
Но ведь и ты, мой дорогой,
существуешь,
и существование для тебя означает
тоску и несчастье.
Как воображаешь ты себе ту жизнь,
которой живём мы, бессмертные?
Я не воображаю её,
я почитаю её как могу,
чистым сердцем.
Продолжай, это мне нравится.
Я сказал всё.
Знаю я вас, смертных,
вечно вы недоговариваете.
Пред богами возможно только склоняться.
Оставь в покое богов.
Я существовала в ту пору,
когда никаких богов ещё не было.
Со мной ты можешь говорить.
Люди рассказывают мне обо всём.
Можешь преклоняться перед нами, если хочешь,
только скажи, как воображаешь ты мою жизнь.
Откуда мне знать?
Ещё ни одна богиня
не удостоила меня своего ложа.
Неразумный, времена в мире сменяются,
и то время уже завершилось.
Я знаю только поле,
в котором тружусь.
Ты горд, пастух.
Это гордыня смертных.
Но твоя судьба — узнать иное.
Скажи, отчего ты чувствуешь себя
счастливым, когда беседуешь со мной?
На это у меня имеется ответ.
В том, что ты говоришь,
нет такой тоски,
как во всём каждодневном.
Ты даёшь вещам имена, и вещи
становятся другими, необычайными,
но при этом дорогими и родными,
как голос,
которого долго не было слышно.
Или как если внезапно увидишь своё
отражение в воде и невольно вскрикнешь:
«Кто этот человек?»
Мой дорогой,
а не случалось ли тебе,
увидев дерево,
камень или чьё-то движение,
испытать такое же чувство?
Случалось.
А находил ли ты причину?
Это всего лишь мгновение.
Как могу я его задержать?
Ты никогда не задумывался о том, отчего одно
мгновение, такое же как все, которые прошли,
может вдруг сделать тебя счастливым,
счастливым словно бог?
Изо дня в день ты глядишь
на оливковое дерево, что стоит возле
тропинки, по которой ходишь годами, —
и вдруг наступает день,
когда тоска оставляет тебя,
и ты ласкаешь взором старый ствол,
будто встретил
давно потерянного друга
и он сказал тебе то самое слово,
которого ждало твоё сердце.
Порою это взгляд прохожего.
Порою — затяжной дождь.
Или резкий птичий крик.
Или туча, которую ты
как будто уже видел раньше.
На мгновение время останавливается,
и что-то самое обыкновенное
ты переживаешь в сердце так, словно
нет больше ни минувшего, ни грядущего.
Думал ли ты о том,
отчего так бывает?
Ты сама сказала.
Это мгновение превратило нечто
в воспоминание, в образ.
Разве не можешь ты помыслить существование,
которое целиком состоит из таких мгновений?
Да, помыслить могу.
Тогда ты знаешь, как я живу.
Я верю тебе,
ибо вижу всё это в твоих глазах.
Но смертные мгновения —
это не жизнь.
Если бы я захотел их повторить,
они потеряли бы свою свежесть.
Возвращается только тоска.
Однако же
ты назвал это мгновение воспоминанием.
А что такое воспоминание,
как не вернувшееся переживание?
Постарайся понять меня.
Что это значит?
Это значит, что ты ведаешь,
какова бессмертная жизнь.
Разговаривая с тобой,
трудно устоять.
Ты видела сущее у самых его начал.
Ты и есть оливковое дерево,
взгляд прохожего, туча.
Ты даёшь имя —
и нечто становится вечным.
Гесиод,
я каждый день встречаю тебя здесь.
Прежде я встречала других —
и в этих горах,
и на пустынных речных берегах.
Ты нравишься мне больше.
Ты знаешь, что бессмертные вещи —
в двух шагах от вас.
Узнать это не трудно.
Трудно их коснуться.
Нужно жить ради них.
Вот что значит иметь чистое сердце.
Тебя послушать, так и есть.
Но человеческая жизнь проходит здесь,
внизу, в домах, в поле.
Возле очага и в постели.
И с каждым рассветом
ты встречаешь всё те же тяготы,
всё те же лишения.
В конце концов —
одна сплошная тоска.
Поля могут возродиться к новой жизни
после бури.
Но не смерть и не страдания
лишают человека мужества,
а эти нескончаемые тяготы,
усилие оставаться живым
изо дня в день,
весть о том,
что другие творят зло, мелкое зло,
такое же докучное, как летняя мошкара, —
вот жизнь, которая калечит.
Я родом из краёв куда более суровых,
из сырых и дремучих оврагов,
где как раз и зародилась жизнь.
Вам, живущим среди этих олив,
под этим солнцем, такой удел неведом.
Слыхал ли ты о болоте Начала Времён?
Нет.
Туманная долина,
сплошь топь и камыши,
место, объятое клокочущей тишиной.
Оно породило чудовищ
и богов из испражнений и крови.
И поныне о нём стараются не вспоминать.
Его не касается смена времён.
Его не досягает ничей голос.
Разве ты не понимаешь,
что человек,
всякий человек,
рождается в этом болоте крови?
что священное и божественное
повсюду сопровождают и вас —
в постели, в поле, у очага?
Во всём, что вы делаете,
повторяется божественный образ.
Денно и нощно
каждое мгновение вашей жизни,
даже самое никчёмное,
возникает из тишины этих истоков.
Ты говоришь,
и я не могу устоять перед тобой.
Если бы я просто почитал тебя!
Есть иной путь, мой дорогой.
Какой же?
Попробуй поведать смертным о том,
что знаешь.
 

////////////////////////////