Перемена участи (1987 год). Цитаты и фразы из фильма

«Перемена участи» — советский художественный фильм 1987 года, снятый Кирой Муратовой по рассказу Сомерсета Моэма «Записка» на Одесской киностудии

Все фразы и цитаты

 ПЕРЕМЕНА УЧАСТИ
И вот разбужена дерзким поцелуем.
И вот разбужена дерзким поцелуем.
Ты хотела посоветоваться
со мной про подарок.
Теперь не хочу.
Ты хотела подарить мужу ружьё.
Теперь не хочу.
Советоваться не хочешь?
Не хочу.
Советоваться или дарить?
Мой муж оставил мне револьвер,
и, если вы будете меня трогать,
я могу вас убить,
если вы не уйдёте.
Зачем ты говоришь про револьвер?
Про ружьё надо говорить?
Я не понимаю,
почему вы говорите мне "ты".
Нет, ты понимаешь.
Ты всё понимаешь.
Это любовь, ты сама знаешь,
сама чувствуешь.
Ты любишь притворяться.
Ты любишь меня мучить.
Я не хочу больше терпеть.
Это невыносимо.
Мой муж оставил мне револьвер,
я могу вас убить.
Зачем ты говоришь про револьвер?
Про ружьё надо говорить?
Я не понимаю, я не понимаю...
...почему вы говорите мне "ты".
Нет, ты понимаешь.
Ты всё понимаешь.
Ты любишь притворяться.
Ты любишь меня мучить.
Я не хочу больше терпеть,
это невыносимо.
Что значит "невыносимо",
если приходится выносить?
Я же терплю все ваши грубые,
нестерпимые, смехотворные выдумки.
Потому что ты меня любишь,
поэтому.
Потому что ты сама себе
не хочешь признаться, поэтому.
А не потому, что приходится
выносить невыносимое.
Ты хотела посоветоваться со мной
про подарок.
Теперь не хочу.
Ты хотела подарить мужу ружьё.
Теперь не хочу.
Советоваться не хочешь?
Не хочу.
Советоваться или дарить?
Ты хотела посоветоваться со мной
про подарок.
Теперь не хочу.
Ты хотела подарить мужу ружьё.
Теперь не хочу.
Советоваться не хочешь?
Не хочу.
Советоваться или дарить?
Мой муж оставил мне револьвер,
и, если вы будете меня трогать,
я могу вас убить, если вы не уйдёте.
Зачем ты говоришь про револьвер?
Про ружьё надо говорить?
Я не понимаю,
почему вы говорите мне "ты".
Нет, ты понимаешь.
Ты всё понимаешь.
Ты любишь притворяться.
Ты любишь меня мучить.
Я не хочу больше терпеть.
Это невыносимо.
Ты хотела посоветоваться со мной
насчёт подарка, по поводу ружья.
Я знаю человека, у которого
можно купить по случаю.
И это, кстати, чудесный случай.
И, можно сказать, повезло,
потому что это одновременно раритет
и антикварной, музейной красоты вещь,
в полной исправности ружьё,
действующее так,
будто его сделали вчера.
Твой муж будет счастлив: настоящий
подарок, не какая-нибудь банальность.
Не хочу я, не хочу!
Чего ты не хочешь: дарить ему
ружьё или со мной советоваться?
– Не хочу!
– Дарить или советоваться?
Доброе утро. Можно принести
вам чай? Как вы спали?
Нет-нет, не входите. Я умываюсь.
Вам опять разрешено
свидание с вашим мужем.
Вы будете гулять с ним во дворе.
Я очень рад, мы все
очень радуемся за вас.
Справедливость торжествует.
Скоро вы выйдете отсюда.
Тогда вы даже не захотите
с нами здороваться, наверное.
Нет, просто сейчас я не одета,
сейчас я оденусь, тогда мы поговорим.
– Я буду рада.
– Хорошо, как скажете,
а я тоже буду очень рад.
Спасибо, спасибо.
Я бы сделал из этого здания
конфетку, бонбоньерку.
Вот этот кувшин, который вы
сейчас используете, ему сто лет.
– Вы видите сквозь стены?
– Я знаю его звук.
Извините, всё у нас тут допотопное,
денег не отпускают на ремонт.
Почему в тюрьме обязательно
должно быть неприятно?
Дело же не в этом.
Важна идея, сам факт изоляции.
Спасибо-спасибо, мне у вас хорошо.
Вы добрый, и кувшин замечательный.
– Я вас ненавижу, выпустите меня.
– Ты моя любимая.
– Я вас ненавижу, выпустите меня.
– Ты моя любимая.
Здесь где-то выключатель.
Зажгите свет.
Выключатель наверху, надо было
наверху, незачем притворяться.
Здесь тоже должен быть выключатель.
Ты хотела посоветоваться
со мной про подарок.
Теперь не хочу.
Ты хотела подарить мужу ружьё.
Теперь не хочу.
Советоваться не хочешь?
– Не хочу.
– Советоваться или дарить?
Мы все – люди цивилизованные,
белые люди – должны друзьями быть,
должны солидарны быть.
Я не переношу туземок.
Только белая женщина – женщина.
Спрячьте, спрячьте.
Мой заместитель.
Кажется, он идёт, его походка.
Нет, показалось.
Мы все – люди цивилизованные,
белые люди – должны быть друзьями,
солидарны должны быть.
Я не переношу туземок.
Только белая женщина – женщина.
То есть они формально тоже
белые, но какие-то желтоватые.
Вы для нас – праздник.
Белая женщина в тюрьме.
Много лет я здесь.
Невезучий я, захолустный, много лет.
Я забываю, сколько.
Сознание защитно забывает,
отодвигает в подсознание,
чтобы не ужасаться.
Я очень здоровый организм.
Мой заместитель – он строг,
честная натура, нельзя требовать.
Мы все здесь должны держаться.
У нас тут есть один убийца,
настоящий убийца.
Но ведь он белый человек.
Это главное, не правда ли?
Мы должны все помогать друг другу.
– Вы согласны?
– Да.
Поймите меня правильно: несчастье
объединяет, мы все здесь несчастны.
Но мы люди.
Мы должны сохранять облик,
держаться.
Я просто и мечтать не мог о том,
что увижу белую женщину так близко.
Благородную, невинную, чистую.
Даму.
Здесь можно потерять облик.
Привычки спасают нас.
Небольшое развлечение для дамы.
Но прежде новость.
Завтра. Не получилось.
Хотел сегодня, но не просохло.
Переведём вас в другое,
лучшее помещение.
Здесь вам сыро,
холодно, и вообще.
Завтра побелка
просохнет окончательно.
У нас здесь интересные
экземпляры попадаются.
Они безобидны, они развлекут.
Дивертисмент, сюрприз, концерт.
А мы рядом, здесь.
Они смотрят так, просто потому что
им интересно посмотреть на вас.
Очень приятно, очень приятно...
Прекрасные косметические
упражнения, вот посмотрите.
Вы потираете виски,
оттягиваете уши назад,
поднимаете их вверх
и сжимаете мышцы затылка.
Напрягаете лицо,
максимально расширяете глаза.
Сжимаете мышцы около носа
и заворачиваете
верхнюю губу на нос.
Выпячиваете верхнюю губу.
Очень полезны
вот эти вот упражнения.
Потом скашиваете
сюда-сюда, сюда-сюда...
Подбородок вперёд-назад...
Вперёд-назад, вперёд-назад...
В нашем положении очень
полезны и даже необходимы.
Снимает усталость души и тела,
рассеивает навязчивые идеи...
Очень полезное упражнение.
После всей этой серии
можно перейти на тренировку
видения великолепного свечения
горения вечного идеала.
Да, забыл. Вспомнил.
Вот, вот эти ещё упражнения.
Подаёте скальп вперёд-назад,
вперёд-назад, вперёд...
Потом вы как бы подвешиваете...
А, катаете воздух.
Как бы подвешиваете
прекрасный груз на подбородок
и обитаете с ним минут 15.
Это очень полезное
упражнение для женщин.
Его нужно делать
всего лишь три раза в день.
Давай, давай, давай.
Быстро, быстро, быстро.
– Мы вам не докучаем?
– Нет!
Я вас понимаю.
А я уже насмотрелся.
Мой интерес к экзотике не заходит
дальше интереса к домашним животным.
Есть и всякие оборотные стороны.
То, что вызывает
на первый взгляд симпатии,
то часто вызывает
на второй отвращение.
Я слышал, ваш муж хлопочет о том,
чтобы вам разрешили вышивать.
Вязать кружево.
Пусть принесёт.
Можете заниматься,
только чтоб главный не видел.
Это трудолюбивый,
услужливый человек,
прекрасно себя
зарекомендовавший.
Но все мы в чём-то ограничены,
каждый по-своему.
Нельзя же объять необъятное.
– Вы понимаете?
– Как весело в тюрьме!
Это издевательство.
Это издевательство.
Это издевательство.
Это издевательство.
Ну так нельзя,
возьмите себя в руки.
Это издева...
Ничего, я сдержусь.
Вы сегодня виделись с женою?
Нет. Свидание завтра.
Такой позор, что она в тюрьме.
Но мне думается, что это
было просто необходимо.
Она тоже так считает.
Вернее, она так говорит.
А считает ли она так, бедняжка?
Уж как-нибудь могли бы
отпустить её на поруки.
Но обвинения очень серьёзные.
А к чёрту их обвинения!
На её месте всякая порядочная женщина
поступила бы точно так же.
Только у 9-ти из 10-ти
пороху бы не хватило.
Эх, попался бы мне этот тип,
шею бы ему свернул!
Все, все, все на вашей стороне. Никто
не думает защищать этого человека.
Мы вызволим вашу жену, я убеждён.
И присяжные, и судья ещё до судебного
разбирательства решат её оправдать.
Да её и вообще-то нечего
было сажать за решётку.
Но подвергать бедную девочку ещё
и суду, после того что она пережила?
Все до одного, все кого я ни встречу,
говорят, что она поступила правильно.
Держать её в тюрьме столько
времени – это бесчеловечно.
Но закон есть закон.
– Бесчеловечно. – Не забывайте,
она ведь призналась в убийстве.
Неприятность немалая,
я очень сочувствую и ей, и вам.
– Да дело не во мне, чёрт возьми!
– Но совершено убийство.
– Бесчеловечно.
– Это ж неизбежно ведёт к суду.
Господин адвокат!
По-вашему, уничтожить
ядовитую тварь – это убийство.
Она застрелила его, как бешеного пса.
– Ну хорошо, она застрелила его,
как бешеного пса.
– Это бесчеловечно.
Давайте не переливать больше
из пустого в порожнее.
Как ваш адвокат я считаю своим долгом
указать вам одну деталь,
которая вызывает
некоторое замешательство.
Если б ваша жена выстрелила один раз,
в деле бы не было никаких затруднений.
Она же выстрелила...
Она шесть раз выстрелила!
– Это бесчеловечно.
– Господин адвокат!
Получаю я, вероятно,
пятое или шестое письмо.
В некоторых странах живут дикие
племена, которые питаются землёй.
От одной и той же клиентки.
Причём большей частью они любят
жирную глину с резким запахом.
От одной и той же клиентки. Она убила
мужа кухонным ножом, маленькая паршивка.
Слушай. Они делают клёцки из глины,
собираясь всей семьёй.
В кругу, представляешь, варят эти
клёцки, и это для них праздник.
– Почему, по-твоему, она вызывает меня?
– Причём один съедает полтора фунта враз.
– Она вызывает меня... – Полтора
фунта, представляешь, глины сжирает.
Она вызывает меня для того,
чтобы мне сказать...
Послушай. Даже если в изобилии
рыба, они всё равно едят глину.
– Маленькая паршивочка...
– Глину с резким запахом.
...убила мужа кухонным ножом.
Самое большое племя, которое
известно, что питается глиной...
– Паршивочка маленькая.
– ...живёт у берегов Ориноко...
– Она пишет мне пятое или шестое письмо.
– ...и называется отомаки.
– И для чего?
– Отомаки.
Вам придётся немножко подождать,
совсем недолго.
– Американцы...
– Она, видишь ли, в меня влюблена.
– Послушай, американцы это изучали когда...
– Паршивочка такая маленькая.
Американцы когда
этих отомаков изучали,
выяснилось, что для здоровья это
не оказывает никакого дурного влияния.
Она вызывает меня в тюрьму...
Каждый, каждый сжирает
полтора фунта глины,
представляешь, полтора фунта глины!
...сказать, что она, видишь ли,
в меня влюблена.
– Даже если в изобилии рыба, они всё равно
жрут глину.
– Какой бред, ты представляешь?
Так вот. Как ваш адвокат я считаю своим
долгом указать вам на одну деталь,
которая вызывает у меня
некоторые замешательства.
Если б ваша жена выстрелила один раз,
в деле бы не было никаких затруднений.
К несчастью, она ведь
выстрелила шесть раз.
Но она всё объяснила.
– Всякий сделал бы то же, всякий.
– Возможно.
И, с моей точки зрения, то, что рассказывает
ваша супруга, вполне правдоподобно.
Однако всегда следует
поставить себя на место другого.
И не скрою, что, будь я прокурором, я бы
обратил особое внимание именно на это...
Милейший, что за чушь.
Чему смеётесь?
Смотрите на меня и думаете:
неплохой парень этот Филипп,
но увы, умом не блещет.
Пожалуй, всё это действительно
не очень важно.
Я лишь полагал, что мне следовало
об этом только упомянуть.
Теперь уже недолго ждать.
И я вам советую:
когда всё это будет позади,
поезжайте куда-нибудь, развейтесь.
Перенести всё это нелегко, даже когда есть
полная уверенность в оправдательном приговоре.
Так что отдохнуть
вам обоим будет очень полезно.
Мне-то отдохнуть потребуется больше.
Вот она – стойкая женщина, а?
Да, самообладание редкостное.
Со дня ареста нередко
приходится с ней беседовать.
И, хотя участь её пытаются облегчить,
всё же она находится в заключении.
Ей предстоит суд, и не было бы
ничего удивительного,
если бы нервы её сдали.
Однако она всегда так тщательно
причёсана, так сдержанна.
Тщательно причёсана?
Даже подсмеивается над некоторыми
неудобствами, которые ей приходится терпеть.
Только такие прекрасно
воспитанные женщины
умеют находить смешные чёрточки
в обстоятельствах столь серьёзных.
Это меня удивляет, потому что я прежде
никогда не замечал в ней чувства юмора.
Однако век живи – век учись.
То, что она рассказала в первый раз,
она никогда впоследствии не меняла
даже в самых малейших подробностях.
Тогда, спустя всего
несколько часов после трагедии,
она говорила так спокойно,
как и теперь.
Излагала события последовательно,
ровным, бесстрастным голосом.
Нет, ну почему вы говорите –
не замечали в ней чувства юмора?
В ней всё есть.
И всё так сбалансировано,
соразмерно.
Вы заметили? Она не высокая,
но и не маленькая.
А именно вот такого среднего роста.
Они же отказались пить наш кофе.
Вот только эта из вежливости попробовала.
Зачем ты их всех впустил?
Свидание назначено только с мужем.
Это же её подруги.
Ты что, забыл?
Ты же сам разрешил.
Забыл. А кто этот кофе варил?
Эту бурду.
Повар. Кто же?
Пойди, вылей ему это на голову.
Делаешь вид, что не слышишь?
Пойди и вылей на голову.
Сам поди вылей.
Я-то не пойду, я тебе говорю.
Делай, что говорят,
а то поздно будет.
Что поздно будет?
Сам знаешь, что поздно будет.
Понятия не имею.
Мне неинтересно,
имеешь ты понятие или нет.
Делай, что говорят.
А то поздно будет.
Что поздно будет?
Делай, что говорят, дрянь паршивая!
Ты не ори, не ори ты тут.
Нашёл себе дурака.
Я тебе не дурак.
Сам делай, что хочешь,
а меня не ввязывай, понял?
Тебя не впутывать?
Ты у меня впутаешься,
паршивая дрянь.
Ты у меня так впутаешься,
весь вымажешься.
А на мне пятнышка не останется.
Ты у меня покрутишься.
Маму не узнаешь, папу не узнаешь,
самого себя в зеркале
не узнаешь, паршивая дрянь.
Ладно.
А этот Александр...
Ну этот, как его, ничтожество...
– Что он из себя представлял?
– Негодяй.
Ну, наружно это интересный,
высокий блондин.
Всегда в чём-то белоснежном.
А понять, вот тут что у него и тут...
Какая разница, как одет негодяй.
Да что вы говорите,
он всегда был одет очень небрежно.
– Кто одет небрежно?
– Какие-то свитера растянутые.
Он элегантнейший мужчина.
Можно что угодно про него сказать.
– Но сказать, что он...
– А чего мы так долго ждём?
Паршивая дрянь!
Ты покрутишься!
Ладно.
Паршивая дрянь!
– Ты у меня покрутишься.
– Перестань.
А она хорошая женщина.
Неплохая.
Посмотри, какая у неё ножка.
Одна?
А выйдет отсюда –
и не поздоровается с тобой.
Ясно, не сумеет поздороваться.
Потому что повесят.
Повесят?
– А ты как думал?
– Её?
Не подходите, не подходите,
ну пусть побудут наедине.
Не подходите, не подходите.
Мне надо поговорить с ней.
Ну подождите, они обожают друг друга.
– А это её воспитанница.
– Мне надо поговорить с ней.
– Они обожают друг друга, поймите.
– Ну подождите, подождите.
Давайте устроим вам побег.
Просто так, я не понимаю, как вы можете
так долго в неподвижности, взаперти.
Я люблю одиночество.
Мы с вами похожи, нас даже путают,
меня иногда за вас принимают.
Может быть.
Со мной произошла точно такая же
история, но без выстрелов, без крови.
Он пристал ко мне точно так же.
Но я сумела вовремя дать отпор.
Про кого вы?
Про Александра.
Я думаю, вам показалось.
Вы впечатлительная.
Я хочу только сказать,
что вы героиня.
Я бы оцепенела.
Ну голубушка, ну объясните мне,
ну что они хотят, чего им нужно от вас?
Я не знаю. Наверное, хотят
доказать, что я преступница.
– Кто, вы преступница?
– Ах, какие странные!
– Как они жестоки, господи!
– Вы странные!
– Вы знаете...
– Потерпите.
Вот вчера я выхожу из дома.
Вечер, мороз.
Котёночек ко мне бежит,
беленький, грязненький,
с лапки на лапку переминается.
Вы знаете, я его как вчера увидела,
у меня так сердце сжалось.
Прохожий меня что-то спрашивает,
а я сказать ничего не могу.
Ну почему это, в одного человека
так много вмещается,
а в другого ничего?
Ну жёсткий, как камень!
Потерпите, потерпите,
дорогая моя,
терпеть надо, не унывая.
– До свидания!
– Не унывая, дорогая моя, терпите.
– Терпеть надо, не унывая.
– Идёмте, до свидания.
– Дорогая, терпите.
– Терпенье!
Потерпите!
Боже мой, какое несчастье!
Боже мой!
Как я замёрзла!
Вся жизнь состоит из пошлых
традиционных сцен.
– Что?
– Я говорю про этих женщин.
А мне показалось, они искренни.
Мы гуляем, видишь?
Тебе разрешили гулять со мной
по этому дворику, через день.
Хорошо, я буду гулять с тобой
через день, если ты хочешь.
Послушай.
Вдруг я услышала во сне шаги.
Мне это показалось странным во сне,
так как я не слышала, как подъехала машина.
– Я не могла себе представить, кто бы
это мог быть так поздно.
– Во сне...
– Тебе это показалось странным.
– И я подумала во сне, что мне это снится.
Ты открыла глаза...
У меня горела лампа, затемнённая
абажуром, снаружи стемнело.
– В первую минуту ты его не узнала.
– В первую минуту я его не узнала.
– Он говорит: "Я вас разбудил?"
– А я его даже по голосу не узнала.
Спрашиваю: кто это?
И уже вижу, кто это.
– Потом ты встала, пожала ему руку...
– Я встала, пожала ему руку...
Да, и ещё перед этим ты сказала:
"Заходите, пожалуйста".
"Вы уже зашли".
Немного запуталась и говоришь:
"Я уже сплю. Нет, я ещё сплю".
Нет, я ещё сплю.
Тебе надоело меня слушать, да?
Нет, нет, наоборот, наоборот.
Почему ты обращаешься
со мной, как с больной?
Почему вы все думаете, что мне
неприятно про это вспоминать?
Адвокат тоже всё время извиняется.
Я скажу ему, скажу, да-да, скажу,
чтобы он не делал этого.
Наоборот, меня это успокаивает,
мне это необходимо.
Вдруг я услышала во сне шаги.
– Тебе это неинтересно?
– Интересно!
Завтра я получу окончательный
ответ по поводу кружев.
Завтра я привезу тебе их,
я убеждён, что разрешат.
Вот зеркало.
– Не надо.
– Спрячь в карман!
Мне очень жаль, милый,
что раньше между нами
существовали какие-то вещи,
о которых я не могла
говорить с тобой откровенно.
Это были условности, предрассудки,
а теперь я чувствую к тебе такую...
такую доверительность,
такую доверительную нежность,
такое доверие...
Это всё правильно.
Всё правильно, милый.
Всё так и должно было быть,
иначе ведь невозможно.
Бессмысленно о чём-либо жалеть.
Никогда ни о чём жалеть не следует.
Всё происходит единственным
возможным способом, образом.
Правда моей жизни
не должна смущать меня.
Мне хорошо, мне и тут хорошо!
Узник любит свою темницу.
Ты знаешь, я раньше этого не понимала.
А есть ещё один путь:
заплатить лично надзирателю.
Договориться лично с надзирателем.
Здесь есть один, рыжий, я его узнал.
– Подожди секундочку.
– Знакомый моего бывшего управляющего.
А через начальство будет дольше,
и могут вообще не разрешить.
Может быть, сегодня
мне удастся договориться,
и я принесу тебе твой рабочий ящик.
– Подожди секундочку.
Ну, как тебе адвокат?
– Раздражает он тебя?
– Нет.
Ну, ничего,
он иногда сам раздражается.
Но ему можно сказать: "Вы неправы,
в глубине души вы это чувствуете",
и он засмеётся, как будто
у него есть глубина души.
Ах, милый, во всём прекрасном
есть столько намёков на ужасное!
Не отчаиваться – это главное!
Боль во мне живёт,
как нежный, красивый цветок.
Боль расцветает,
как нежный, бесшумный бутон.
Цветки, все цветки на свете – это...
прорывы в завесе спокойствия.
Это раны раскрытые.
Почему они красивы?
Всё это я тебе говорю, для того
чтобы ты почувствовал мою душу.
Чтобы ты был уверен
и даже самоуверен.
Чтобы ты не смотрел на меня
испуганным взглядом.
Чтобы ты понял, что
я тебя люблю не случайно,
а потому, что ты прекрасен.
Ты сегодня подошёл, прикоснулся
к моей руке, сжал мою руку,
и это длится во мне не переставая,
как будто ты всё время подходишь,
прикасаешься к моей руке,
сжимаешь мою руку, сжимаешь!
Мне очень жаль, что я
беспокою вас в третий раз,
но мне совершенно необходимо определить
для себя некоторые обстоятельства.
Если вы будете беспокоить меня
каждый день и даже три раза в день,
я буду просто рада.
Я всё понимаю,
тюрьма есть тюрьма.
Было бы странно, если бы она
напоминала пряничный домик.
Просто жарко. Знаете, как в той песне:
"Жара, жара, ужасный зной".
Я вас слушаю.
Так вот, я хотел, чтобы вы повторили
ваши показания... ваш рассказ.
Нам кое-что придётся убрать в тень,
а кое-что сделать более рельефным.
– Вам понятно?
– Я их повторю, повторю.
Просто я бы хотела попросить вас,
чтобы вы официально попросили их,
чтобы они официально
разрешили мне вязать кружево.
Я попытаюсь походатайствовать,
но вы же понимаете...
Я понимаю, я понимаю, что колющие
и режущие предметы запрещены.
Я всё понимаю, но согласитесь:
убить человека не так приятно.
Хочется отогнать от себя сон.
Вернее...
отогнать от себя мысли,
нагнать на себя сон.
Тем более, будучи
в насильственном одиночестве.
Я вообще люблю одиночество,
но всё же необходимо занятие.
Я люблю вязать кружево.
А так вообще,
я ничего не умею делать.
Если он сейчас со мной разведётся...
Кто с вами разведётся?
О чём вы сейчас говорите?
– Что с вами?
– Показалось.
– Ну хорошо, давайте пересядем?
– Нет-нет, ничего. Показалось.
– Ну давайте пересядем?
– Нет, ничего, ничего, ничего.
Мой муж.
Я говорю: мой муж
со мной разведётся.
Это натурально, это естественно,
в порядке вещей.
Сейчас он меня ещё любит.
Инерция. Но постепенно
ему станет неприятно.
Это то же самое,
что жить с прокажённым.
Что с вами сегодня?
Я вас решительно не понимаю.
Я вам говорю. Я вам говорю...
Мне у вас хорошо,
мне у вас здесь нравится.
Я чувствую к вам...
Вы как мой доктор.
Вы мой доктор. Я вам
бесконечно доверяю.
Я готова слушаться вас во всём.
Всё, что ни скажете, всё сделаю.
Мне приятно, мне хорошо с вами.
Вы как моя соломинка спасительная.
Вы же понимаете, вы всё понимаете.
Я понимаю, что у вас
не было иного выхода.
Вот так нужно зафиксировать
для суда, понятно? Понятно?
Понятно.
Вы же всё понимаете, да? Вы же понимаете,
что это было совершенно необходимо, да?
Вы же понимаете это?
– Я понимаю, что у вас не было
иного выхода.
– Вот именно.
Вот так нужно зафиксировать
для суда, понятно?
У меня не было иного выхода,
да, вот именно.
Ваш муж никогда вас не бросит.
Мой муж очень мучается.
Да, мучается.
Ну конечно, он мучается.
Ваш муж вас очень любит.
Ну, это естественно,
он подавлен, как-то страдает за вас.
Не только за меня,
но и из-за меня.
Это должно раздражать даже его.
Я вас уверяю, вы ошибаетесь.
Вы мой доктор, вы меня лечите.
– Послушайте, давайте договоримся?
– Договорились, договорились.
– Послушайте, давайте договоримся?
– Вы меня лечите, договорились.
Давайте договоримся, что на время вы
должны забыть про то, что знакомы со мной,
про то, что мы друзья.
А мы разве друзья?
Когда мы встретились с вами?
Как вас зовут? Кто вы такой?
У вас такой странный профиль.
Я не ваш доктор, и я ваш друг
постольку, поскольку я ваш адвокат.
Вы знаете, есть такая песенка
про пирата и про девушку.
Там пират её называет
"птичка на ветвях моей души".
Потому что вы не виноваты, потому что
с вами случилось несчастье, такое...
Извините.
Я злоупотребляю вашим временем.
Мне не нравится ваше
сегодняшнее состояние.
Напрасно я вас хвалил.
Итак, я хотел бы уточнить для себя
некоторые мелочи, некоторые подробности.
Я понимаю, что они здесь топят,
конечно, из наилучших соображений,
чтоб мне не было холодно,
чтоб я не озябла.
Переубедить их мне не удаётся.
Вдруг я услышала во сне шаги.
Мне это показалось странным во сне,
так как я не слышала,
чтобы подъехала машина,
и не могла себе представить,
кто бы это мог быть так поздно.
Я подумала во сне,
что мне это снится.
В первую минуту я его не узнала.
Мне это показалось странным,
так как я не слышала,
чтобы подъехала машина,
и не могла себе представить,
кто бы это мог быть так поздно.
Я подумала во сне...
Почему вы читаете?
Вы всё помните прекрасно.
Я могу без бумаги, я могу без бумаги,
только не отбирайте её у меня.
Мой муж договорился,
и мне разрешили...
Мне не нравится эта ваша манера
постоянно отождествлять меня с полицией!
Как я могу её у вас отобрать?
Я ваш адвокат. Адвокат!
Я должен вас защищать
и действовать в ваших интересах.
Я ваш адвокат, я ваш адвокат!
Мой муж договорился.
Мне разрешили иметь карандаш,
и я записала. Я записала.
– Я записала сразу же после...
– Несчастья?
Сразу после несчастья.
Я могу без бумаги.
Очки разрешаются,
а вязать нельзя.
Но ведь можно же стеклом
от очков порезать себе вены.
– Ну какую здесь вы ищете логику?
– Так?
Вот здесь какую логику вы ищете?
В первую минуту я его не узнала.
Так.
В первую минуту я его не узнала.
У меня горела лампа, затемнённая
абажуром, снаружи было темно,
я заснула в кресле.
Он говорит: "Я вас разбудил",
а я не узнала его даже по голосу.
Я встала, говорю: "Заходите.
Собственно, вы уже зашли".
Тут я немножко запуталась.
Я немножко запуталась,
я засмеялась,
но я немного удивилась,
увидев его так поздно.
Я немного удивилась ему,
потому что,
хотя мы и были друзья,
но за последнее время мы
отдалились и не виделись.
Я не понимала.
Я не понимала, почему ему вздумалось
нанести нам визит в столь поздний час.
"Мужа нет дома", – сказала я.
"Он до завтра в отъезде".
А он, видимо, понял, что надо
как-то оправдать свой приход,
и говорит:
"А мне взгрустнулось одному, и я решил
съездить посмотреть, как вы живёте".
А я сказала, что я
не слышала, как он приехал.
А он сказал, что он приехал не
на машине, что он приехал верхом.
Так как мужа не было дома,
напитки из гостиной уже унесли.
Слуг я не стала будить,
а всё принесла сама.
Он начал рассказывать про местные
цены, про рудники, про бега,
а я торопилась закончить кружево,
оно предназначалось моей матери
ко дню рождения.
Поэтому я надела очки
и придвинула к себе столик.
"Хорошенькая женщина, а старается
себя изуродовать", – сказал он.
"Зачем вам роговые очки,
да ещё такой формы?"
Я удивилась, услышав такие слова,
потому что никогда раньше он не позволял
себе со мной говорить в таком тоне.
Я сказала, что я не претендую
на звание красавицы
и что меня мало трогает, считает ли
он меня хорошенькой или не считает.
Он сказал: "По-моему,
вы очень хорошенькая".
Я поблагодарила его.
По-моему, у меня в гостиной
точно такое же кресло.
Да! Я поблагодарила его
и сказала,
что он, по-моему, сошёл с ума
или что-то такое,
что он не в своём уме, –
я, по-моему, что-то так сказала.
Он сказал: "Надеюсь,
вы не станете отрицать,
что ни у кого на свете
нет рук прекрасней ваших?"
Сказал он, как из старинного романа,
и легонько прикоснулся к моей руке.
Я ударила его, вот так, и сказала:
"Сядьте на место и ведите себя...
и ведите себя нормально,
а не то я вас отправлю домой".
А не то я вас отправлю домой...
А не то я вас отправлю домой!
За семь лет нашего знакомства...
Вас что-то беспокоит?
– Что с вами?
– Кресло!
Хочу повернуть его
и поставить правильно.
– Да не беспокойтесь...
– Ой, не трогайте, не трогайте!
Сядьте на место. Извините.
Меня удивил этот разговор, потому
что за семь лет нашего знакомства
никогда не оказывал он мне
особых знаков внимания.
Когда он вернулся с войны,
мы несколько раз встречались.
Как-то раз мой муж даже
привёз его к нам на машине.
Он болел, я за ним ухаживала,
но интересы у нас были... разные.
И дружба так и не перешла...
Знакомство так и
не перешло в дружбу.
А последние два-три года мы с ним
встречались вообще редко.
Иногда мы встречались у наших общих
знакомых, иногда он приезжал к нам –
выпить что-нибудь,
поиграть в карты,
а иногда мы и не виделись
по целым неделям.
Иногда мы не виделись
по целым неделям.
Он налил себе ещё стакан.
И я почувствовала, я поняла,
что он выпил ещё до приезда к нам.
Я... Мне стало как-то не по себе.
Я сказала: "На вашем месте
я бы больше не пила".
Он залпом опрокинул стакан
и поставил его на место.
"Вы что же думаете, я завёл
этот разговор, потому что я пьян?"
А я сказала, что такое
объяснение напрашивается.
"Ерунда! – говорит он. – Я полюбил
вас с первой нашей встречи".
Он говорил мне о любви, он говорил:
"Я вас люблю, люблю страстно".
Я поняла, что он относится
к разряду тех мужчин,
которые не верят, что
могут кому-то не нравиться.
Они считают женщину неполноценной,
если она не вешается им на шею.
Они считают, что они неотразимы.
Он не уходил.
И он сказал: "Я не уйду!"
Послушайте, это всё же моё кресло.
Вы специально привезли его сюда?
Ну что за глупости!
– Смешная очень женщина.
– Кто?
Вот эта.
Печально.
– Да, печально.
– Печально, печально.
Каждый знает свою только жизнь
и свою только печаль, грусть.
А чужую грусть считает капризом,
незначительным и необоснованным.
Для мужчин даже общепринято
пренебрегать общепринятым.
А женщины так стыдливо,
узко жить должны.
Я продолжаю, я даю показания.
Я говорю:
"Послушайте, я никогда никого
не любила, кроме своего мужа.
Но даже если бы я не любила
своего мужа, – говорю я, –
вы, во всяком случае,
герой не моего романа".
А он ответил так странно.
Он говорит: "А мне всё равно".
"Вашего мужа нет дома".
А я говорю: "Я позову слуг,
и вас вышвырнут вон".
А он говорит: "А они, – говорит, –
далеко, не увидят, не услышат".
Тут я разозлилась.
Я сказала: "Немедленно убирайтесь!"
Он говорит: скажи "убирайся",
не говори "убирайтесь".
И хватает меня за руку.
И сжимает мои пальцы так,
что кольца врезаются.
Я говорю: не смейте! Он говорит:
скажи "не смей", не говори "не смейте".
Я заплакала.
Что и как было дальше,
я вспоминаю с трудом.
Ну, он клялся всё время в любви,
говорил: "Я безумно люблю вас".
Я безумно люблю вас...
Кстати, или некстати:
не забудьте всё же про кружево.
Или хотя бы пусть шить разрешат.
Нет, я же пообещал же
походатайствовать.
Но вы же понимаете...
Я понимаю, я понимаю.
Колющее, режущее, я понимаю.
Нет, напрасно вы думаете, что очки вам
разрешены как нечто само собой разумеющееся.
Ваш муж и я, это мы, знаете,
очень долго ходатайствовали.
Извините, я злоупотребляю.
Я продолжаю.
Что и как...
Я чётко помню всё, что и как
было до этой минуты.
Потом его голос стал
доноситься с трудом.
Ужас, отвращение?
Я не знаю, как это называется.
Я не знаю, как это называется...
Я не гарантирую
последовательность изложения.
Он клялся мне в любви, он сжимал
меня, он просил о взаимности.
Он всё время сжимал меня,
я хотела вырваться,
но я не могла, потому что он был
очень сильный, я была как в тисках.
Его дыхание было отвратительно,
он целовал меня.
В рот, глаза, волосы.
И всё время сжимал меня.
Потом он поднял меня.
Я хотела оттолкнуть его.
Но он только крепче
прижал меня к себе и понёс.
Я видела, что он бледный,
у него глаза горели.
Он был бледен, в него вселился
дикарь, он нёс меня в спальню.
На пути оказался столик.
Он не удержался на ногах
и споткнулся из-за больного колена.
Мы упали.
Я вырвалась, я выскочила,
и я бросилась за диван.
Он вскочил – и за мной.
На пути на письменном столе
лежит револьвер.
Я не из нервных, но когда мой муж
уезжает, он оставляет мне револьвер.
Послышался выстрел.
Это я стреляла, вы понимаете?
А мне показалось,
что послышался выстрел.
Он зашатался, покачнулся,
чего-то пробормотал
и пошёл шатаясь.
А я... Я совершенно обезумела.
Я была просто в исступлении.
Я шла за ним и стреляла,
стреляла, стреляла.
Я стреляла,
пока не кончились патроны.
Что тут странного, не понимаю.
Он упал, что странного?
А сколько бы раз
вы стреляли на моём месте?
5, 6, 4, 3, сколько надо?
Один.
В следующий раз я учту.
Простите меня.
Множество противоречащих друг другу
вещей чудесно умещается во вселенной.
Мир велик, и его разнообразие мне
нравится, всё равно как зоопарк:
одни в чешуе, другие в иглах,
третьи под водой дышут.
Одни едят друг друга,
другие траву,
а четвёртые такие маленькие,
что их вообще глазами не видно.
И нет ни одного такого зверя, который
был бы правильным зверем, эталоном.
А вот туфель.
Туфля. Туфля.
Как надо правильно говорить?
А это что?
Это супинатор.
Колющий и режущий.
А он всё время вертел
в руках ножницы.
Я забыла про это сказать.
Он меня пугал ими и порезался.
А лошадь господина Александра
убежала, сорвалась.
Не поймать её теперь.
Съест её медведь, или тигр съест.
Жалко лошадь, красивая.
Красивая, да почти ничего.
Жирная, умная.
Головка, как змея.
Грудь широкая.
Кожа тонкая, ноги сухие.
Имя своё хорошо знала.
Человека любить сильно могла.
Разрешите обеспокоить вас,
господин адвокат,
небольшим разговором
частного порядка.
Ну какое же беспокойство, мой друг?
Предмет, о котором я желал бы
с вами побеседовать, г-н адвокат,
весьма секретного
и деликатного свойства.
Выкладывайте, выкладывайте.
– Это касается дела госпожи Марии, г-н адвокат.
– Что вы говорите!
Мне стало известно одно
обстоятельство, г-н адвокат,
которое, как мне кажется, может
придать делу совсем иную окраску.
Какое обстоятельство?
Мне стало известно о существовании
записки от нашей подзащитной
к несчастной жертве трагедии.
Что здесь удивительного?
Я думаю, ей нередко приходилось
посылать записки г-ну Александру.
Весьма вероятно.
Г-жа Мария на протяжении семи лет, должно
быть, нередко писала г-ну Александру,
приглашая его, скажем,
к обеду или поиграть в карты.
Такова была первая возникшая у меня
мысль, когда мне сообщили о записке.
Однако оказалось,
что эта записка была написана в день
смерти ныне покойного г-на Александра.
Откуда вы знаете?
Об этом обстоятельстве мне стало
известно от одного приятеля.
Расспрашивать бесполезно?
Как вам угодно.
Расспрашивать бесполезно.
Я надеюсь, вы помните заявление
нашей подзащитной о том,
что она несколько недель до рокового
вечера не общалась с пострадавшим.
Записка у вас?
Нет, г-н адвокат.
Что в ней написано?
Приятель дал мне копию.
Не желаете ли взглянуть?
Пожалуй.
Ф – это Филипп.
М – это Мария.
Ф. уехал до завтра.
Нам совершенно
необходимо встретиться.
Я с ума схожу. Если не увидимся,
я не отвечаю за последствия.
К дому подъезжать не надо. М.
К дому подъезжать не надо. М.
Почему вы решили, что записку
написала именно она?
У меня есть все основания доверять
лицу, передавшему мне эти сведения.
К тому же, это легко доказуемо.
Сама подзащитная может сразу
сказать, писала ли такую записку.
Да не верю, чтоб она могла
написать подобную записку.
Если таково ваше мнение,
г-н адвокат,
то разговор, я думаю, может
считаться законченным?
Мой приятель ввёл меня в курс дела
лишь потому, что я служу у вас.
Ибо он полагал, что вам было бы интересно
узнать о существовании записки,
прежде чем она попадёт к прокурору.
У кого оригинал?
Я надеюсь, вы помните, что
после кончины г-на Александра
обнаружилась его связь с некоей
женщиной местного происхождения?
Да, несколько месяцев
в его доме жила туземка.
В настоящее время записка
находится у неё в руках.
Благодарю вас.
Я всё обдумаю.
Очень хорошо, г-н адвокат.
Не желаете ли, чтобы я передал моему
приятелю содержание нашего разговора?
Да, совсем будет неплохо, если вы
будете поддерживать с ним контакт.
Хорошо, г-н адвокат.
Идите к чёрту.
Я оставляю вас наедине
с вашими мыслями.
Извините.
У вас в 12 назначена встреча.
Как передать, куда вы пошли?
Можете передать, что не имеете
об этом ни малейшего понятия.
Молча стоять!
Молча ждать!
У белой женщины нос прямой,
а у туземок чуточку приплюснутый.
Я не ждала вас с утра.
Как вы себя чувствуете?
Спасибо. А вы?
Я совершенно здорова.
Здесь у вас можно чудесно
отдохнуть, поправиться.
"У вас, у нас".
Присаживайтесь, пожалуйста.
Благодарю вас.
Днём я жду мужа.
Да! Кстати...
У меня тут появился новый сосед –
пушистый, полосатый.
Его изловили для столичного зверинца,
но пока нет оказии, негде его держать.
Ой, они так извиняются!
Так удручены, просто жалко смотреть.
Слава Богу, ещё несколько дней, и...
Да, осталось пять дней.
Да, каждое утро
я, как проснусь, говорю:
слава Богу, на один день меньше.
Между прочим, скажите:
я себе правильно представляю?
Да, вы представляете себе правильно.
Нет, я себе правильно представляю?
Вы в самом деле не общались с ним
по крайней мере три последних
недели до несчастья?
– Конечно. С кем?
– С Александром, с Александром.
Конечно. В последний раз
мы виделись в гостях у...
Я не знаю, я всегда забываю.
И вы не писали ему?
– Нет. О чём мне было писать...
– Нет, вы уверены в этом?
Абсолютно.
Одно время вы дружили с ним.
А почему перестали его приглашать?
Вы знаете, люди приедаются.
У нас с ним вообще
было мало общего.
Когда он болел, я, конечно,
делала для него всё, что могла.
Но последние полтора года
он был совершенно здоров.
Его просто на части рвали,
он пользовался бешеным успехом.
К чему было заваливать его
лишними приглашениями?
И это всё, что вы
могли бы мне рассказать?
Ну, есть ещё подробности.
До нас дошли слухи,
что он живёт с туземкой.
Я её даже сама видела.
Мой мой муж потребовал,
чтобы я не пускала его на порог.
А я вот должен сообщить вам,
что существует записка,
написанная вашей рукой.
Мне приходилось писать ему записки.
Иногда, когда он ездил в город, я даже
просила его купить что-нибудь для меня.
У него не было телефона.
В этой записке вы просите его приехать,
потому что ваш муж уехал.
– Это невозможно, совершенно невозможно.
– Ну что вы, прочтите сами.
Здесь почерк не мой.
Да-да, это копия.
Есть оригинал, есть.
Что это значит?
Не разбились.
Возьмите очки.
А объяснить можете только вы.
Я не писала этого, клянусь вам,
я этого не писала.
А вы подумайте,
прежде чем говорить.
И не кричите, сюда могут прибежать.
Ведь если оригинал действительно
написан вашей рукой,
мы ведь не сможем
этого опровергнуть.
Скажите, что это подделка.
Это будет трудно доказать.
Гораздо будет легче доказать,
что записка подлинная.
– Здесь нет числа!
– Да... Да, я заметил.
Даже если я писала такую записку,
с тех пор мог пройти целый год.
Я заметил, я заметил, что даты нет.
Но если у суда возникнут подозрения, ваших
слуг подвергнут перекрёстному допросу.
Клянусь вам,
я не писала этой записки!
Ну, знаете, в таком случае
мы можем оставить эту тему.
Если обладатель этой записки сочтёт
нужным передать её в руки правосудия,
это не будет для вас неожиданностью.
И знаете, я пойду,
меня в конторе ждут.
Что можно подумать, прочи...
проча... прочитав эту записку?
Можно решить, что вы
сказали заведомую ложь.
Какую?
Вы определённо утверждали, что не общались
с ним по крайней мере три последних месяца.
Я пережила ужасную ночь.
Настоящий кошмар,
такая страшная ночь.
И какая-то одна деталь могла
ускользнуть из моей памяти.
Разве это не...
Разве это не реально?
Нет, так бывает.
Но, к несчастью, вы сумели с точностью
до мелочи восстановить разговор с убитым,
а столь важное обстоятельство,
что в день своей гибели
он приехал по вашему настойчивому
приглашению, это вы забыли?
Да, забыла. Нет, я не забыла.
Просто я боялась об этом говорить.
Признайся я,
что это я его пригласила,
кто бы мне поверил?
Конечно, это глупость.
– А вас попросят объяснить...
– Конечно, это глупость!
Вас попросят объяснить,
почему он приехал именно в тот день,
когда ваш муж уехал.
А это я готовила сюрприз.
У моего мужа в следующем
месяце день рождения.
Я хотела подарить ему ружьё.
Я ничего в спортивных делах не
смыслю, я решила посоветоваться.
Ах вот как? По-моему, вы не совсем
отчётливо помните содержание записки.
– Может, вы на неё взглянете ещё раз?
– Нет, зачем же.
Неужели вы думаете, что такую записку может
написать женщина малознакомому человеку,
собираясь всего-навсего посоветоваться
по поводу покупки ружья?
– Не так уж мы были малознакомы.
– Да?
Когда он болел, я за ним,
как мать, ухаживала.
И когда Филипп
отказал ему от нашего дома,
то я пригласила его,
когда Филиппа не было.
Видите ли, до сих пор ваше дело
было сравнительно простым.
На мой взгляд, только одно обстоятельство
требовало в нём объяснения.
Как мне представляется, вы ведь не менее
трёх раз стреляли в лежащего человека?
У вас мягкий характер, опять же как
мне представляется, и тонкая душа.
Вы прекрасно умеете владеть собой.
Поэтому ведь очень трудно допустить,
чтобы такой человек, как вы,
даже весьма напуганный,
поддался бы столь
необузданному гневу.
Но всё же это возможно.
Вы знаете, хотя покойный многим нравился,
я всё же был способен доказать,
что он был способен на преступление, в котором
вы его обвиняете, оправдывая свои действия.
При этом мы могли сослаться
на вполне определённый факт,
который обнаружился после
его смерти: связь с туземкой.
Эта новость восстановила
против него решительно всё общество.
Мы могли использовать
недоброжелательное отношение,
которое вызвала такая связь
у всех порядочных людей.
Вчера я сказал вашему мужу, что совершенно
уверен в оправдательном приговоре,
и сказал это не просто так,
чтоб его подбодрить.
Я убеждён, что присяжные заседатели
не покинули бы зала суда.
А я что, похож на змею?
Ну вы так, знаете, похожи на цыплёнка,
заворожённого взглядом змеи.
Но ведь эта записка решает всё дело,
меняет кардинально всё дело.
Я ваш адвокат.
Я ведь должен защищать
ваши интересы в суде,
и вы рассказали,
что с вами случилось.
Я буду защищать вас,
опираясь на эти сведения.
Может быть, я верю вам. Может быть,
сомневаюсь в правдивости ваших слов.
Обязанность защитника состоит
в том, чтобы убедить присяжных,
что улики, которые им представили, не дают
основания признать подсудимого виновным.
А личное мнение защитника, виновен
ли в действительности его клиент,
никакого значения
для дела не имеет.
– Клянусь вам, клянусь!
– Спокойно!
Покойный приехал по вашему настойчивому,
я сказал бы – истерическому приглашению.
Клянусь вам:
я не писала этой записки.
Душно здесь, нет окон.
Да!
Я писала эту записку!
И моя воспитанница
отвезла её на велосипеде.
Но она никому ничего не скажет.
Она немая, и она меня обожает.
Напрасно вы думаете, что все
менее сообразительны, чем вы.
Записка наведёт на такие подозрения,
которые даже в голову не приходили.
И я уж умолчу о том впечатлении,
которое записка произвела на меня.
Я не хочу ничего знать сверх того,
что спасёт вас от петли.
– Меня повесят?
– Да.
Да, да. Если будет доказано, что
вы убили не в порядке самозащиты,
присяжные просто обязаны
будут признать вас виновной.
Вас обвинят в убийстве, судья
может вынести смертный приговор.
– Но что они могут доказать?
– А я не знаю.
Я не знаю, что они могут
доказать. Это знаете вы.
А я не хочу ничего знать.
Ну представьте себе: у суда возникает
подозрение, начинают допрашивать туземцев.
А ведь что тогда откроется?
Я же ведь не знаю.
С некоторого счастливого времени
меня посещает дух,
или демон, или инкуб, –
не ведаю, как назвать его.
Быть может, ангел.
Я счастлива, как только возможно.
Ещё счастливее.
Даже если мне дано будет
вслед за счастьем несчастье,
всё же я буду помнить всегда
степень беспредельности,
которой достигло моё блаженство,
мой нежный и страстный ангел,
который называет ангелом меня,
мой бог, который
меня называет богом.
Я не умею различить
его тело от его души.
Всё в нём слитно и прекрасно,
как его прекрасные глаза,
глаза как две ангельские ноты
двух голосов в унисоне.
Это из моего старого дневника,
это про тебя.
– Мой нежный и страстный ангел...
– Рука затекла!
...который называет ангелом меня.
Мой бог, который
меня называет богом.
Я счастлива, как только возможно,
ещё счастливее.
Мой нежный и страстный ангел,
который называет ангелом меня.
Я счастлива. Я счастлива,
мой нежный и страстный.
Мой бог, который
меня называет богом.
Ты не слышал,
ты не слушал, послушай!
– С некоторого счастливого времени...
– У вас в ушах бананы, послушайте.
У вас в ушах бананы.
Ах, разве вы не видите,
что у меня в ушах бананы?
Что же вы кричите: "Мальчик,
сколько будет семью семь?"
Всё в нём слитно и прекрасно,
как его прекрасные глаза,
глаза как две ангельские ноты
двух голосов...
Нужно видеть вещи в реальном свете,
и нужно пытаться извлекать из них
ту реальную дозу удовольствия,
которая в них заложена.
Ты любишь меня?
Нет, я согласен, конечно, что
любовь очень даже иной раз
обостряет и усиливает
удовольствие обладания.
Но что же делать, малыш,
если, ты же знаешь, всякое наслаждение,
чрезмерно усиливаясь, переходит в боль?
Садизм рождается
из желания усилить наслаждение.
Ты любишь меня?
Нет!
Ты любишь меня?
Нет! Я поеду домой, я устал,
дела мои запутались, где галстук?
Убей меня.
Я дам тебе револьвер.
Я думал, это галстук ты принесла.
Ты любишь меня?
Да.
Не надо шутить.
Ты любишь меня?
Нет.
Это неправда.
А как нужно ответить?
Скажи: ты мне опротивела.
Ты мне опротивела.
Скажи: мне с тобой тягостно.
Мне с тобой тягостно.
Скажи: я люблю тебя.
Послушай, ты не знаешь,
где мой галстук?
Скажи: ты мне надоела.
Надоела, надоела.
Такой вариант.
Скажи: я ненавижу твой голос.
Ненавижу голос.
Скажи: не трогай меня
своими руками, своими пальцами.
Ты почему не отвечаешь?
Ты всё забыл,
всё, что между нами было?
Я так не могу, понимаешь?
Я так не могу.
Я так не могу.
Дай руку.
Дай руку.
Обними меня!
Обними меня!
Ты почему не отвечаешь?
Ты всё забыл,
всё, что между нами было.
Я так не могу, ты понимаешь?
Дай руку!
Зачем ты рвёшь вещи? Почему ты всегда
что-нибудь разорвёшь или разобьёшь?
– Ты мне осточертела.
– Это ты мне осточертел!
Я буду кричать,
я сейчас всех позову!
Это что за туземка?
Что это за женщина?
Ты её любишь? Я мужу скажу!
Сейчас принесу твой галстук.
С некоторого счастливого времени
меня посещает дух,
или демон, или инкуб, –
не ведаю, как назвать его.
Быть может, ангел.
Я счастлива, как только возможно.
Ещё счастливее.
Даже если мне дано будет
вслед за счастьем несчастье,
всё же я буду помнить всегда
степень беспредельности,
которой достигло моё блаженство,
мой нежный и страстный ангел,
который называет ангелом меня,
мой бог, который
меня называет богом.
Я не умею различить
его тело от его души.
Всё в нём слитно и прекрасно,
как его прекрасные глаза,
глаза как две ангельские ноты
двух голосов в унисоне.
Это из моего старого дневника,
это про тебя.
– Мой нежный и страстный ангел...
– Рука затекла!
...который называет ангелом меня.
Мой бог, который
меня называет богом.
Я счастлива, как только возможно,
ещё счастливее.
Мой нежный и страстный ангел,
который называет ангелом меня.
Я счастлива. Я счастлива,
мой нежный и страстный.
Мой бог, который
меня называет богом.
Ты не слышал,
ты не слушал, послушай!
– С некоторого счастливого времени...
– У вас в ушах бананы, послушайте.
У вас в ушах бананы.
Ах, разве вы не видите,
что у меня в ушах бананы?
Что же вы кричите: "Мальчик,
сколько будет семью семь?"
Всё в нём слитно и прекрасно,
как его прекрасные глаза,
глаза как две ангельские ноты
двух голосов...
Нужно видеть вещи в реальном свете,
и нужно пытаться извлекать из них
ту реальную дозу удовольствия,
которая в них заложена.
Ты любишь меня?
Нет, я согласен, конечно, что
любовь очень даже иной раз
обостряет и усиливает
удовольствие обладания.
Но что же делать, малыш,
если, ты же знаешь, всякое наслаждение,
чрезмерно усиливаясь, переходит в боль?
Садизм рождается
из желания усилить наслаждение.
Ты любишь меня?
Нет!
Ты любишь меня?
Нет! Я поеду домой, я устал,
дела мои запутались, где галстук?
Убей меня.
Я дам тебе револьвер.
Я думал, это галстук ты принесла.
Ты любишь меня?
Да.
Не надо шутить.
Ты любишь меня?
Нет.
Это неправда.
А как нужно ответить?
Скажи: ты мне опротивела.
Ты мне опротивела.
Скажи: мне с тобой тягостно.
Мне с тобой тягостно.
Скажи: я люблю тебя.
Послушай, ты не знаешь,
где мой галстук?
Скажи: ты мне надоела.
Надоела, надоела.
Такой вариант.
Скажи: я ненавижу твой голос.
Ненавижу голос.
Скажи: не трогай меня
своими руками, своими пальцами.
Ты почему не отвечаешь?
Ты всё забыл,
всё, что между нами было?
Я так не могу, понимаешь?
Я так не могу.
Я так не могу.
Дай руку.
Дай руку.
Обними меня!
Обними меня!
Ты почему не отвечаешь?
Ты всё забыл,
всё, что между нами было.
Я так не могу, ты понимаешь?
Дай руку!
Зачем ты рвёшь вещи? Почему ты всегда
что-нибудь разорвёшь или разобьёшь?
– Ты мне осточертела.
– Это ты мне осточертел!
Я буду кричать,
я сейчас всех позову!
Это что за туземка?
Что это за женщина?
Ты её любишь? Я мужу скажу!
Сейчас принесу твой галстук.
Нет, нет.
Домой, домой-домой.
Не трогай меня своими пальцами,
своими руками!
Я хотел позавтракать, г-н адвокат,
но прежде я хотел узнать...
Пожалуйста, завтракайте, завтракайте.
Делайте всё, что вы хотите, пожалуйста.
Вы знаете, учитель из этих из ваших
спрашивает ученика тоже из этих из ваших:
– Скажи, дорогой мальчик,
сколько будет семью семь?
– Десять, – отвечает тот.
– Ай-ай-ай, как нехорошо
говоришь, дорогой мальчик.
– А сколько будет, дорогой учитель?
– 45, 46, 47 приблизительно.
Я хотел бы узнать, г-н адвокат, нет ли
у вас ко мне какого-нибудь поручения.
Нет, вы же извинились перед ними,
назначили им другое время.
– Да, в три часа.
– Очень хорошо.
Не желаете ли передать что-либо
моему приятелю, г-н адвокат?
Какому приятелю?
В связи с запиской г-жи Марии,
г-н адвокат,
которую она написала
покойному г-ну Александру.
А, вот вы о чём.
Я забыл, забыл.
Я разговаривал с ней,
она всё отрицает.
Очевидно, это фальшивка.
В таком случае, г-н адвокат,
я думаю, вы не будете возражать,
если мой приятель
передаст оригинал прокурору?
Разумеется.
Только я не очень понимаю, какая
выгода от этого вашему приятелю.
Мой приятель считает, что он обязан
действовать в интересах правосудия.
Я никогда бы не стал мешать человеку,
стремящемуся исполнить свой долг.
Я не сомневаюсь в этом,
г-н адвокат.
Однако, внимательно ознакомившись
с делом, я вынес впечатление,
что записка подобного рода может нанести
непоправимый ущерб нашему клиенту.
Я всегда был самого высокого мнения
о вашей юридической проницательности, дружок.
У меня появилась мысль, г-н адвокат,
что, если бы мне удалось
через моего приятеля
уговорить эту женщину
местного происхождения
отдать нам эту записку,
мы избежали бы
многих неприятностей.
Ваш приятель, разумеется,
деловой человек.
На каких условиях он согласен
расстаться с запиской?
Записка не у него, она у этой
женщины местного происхождения.
Это очень невежественная
женщина, г-н адвокат.
И, пока мой приятель ей не растолковал,
она не понимала ценности записки.
– И во сколько же он её оценил?
– 50 тысяч.
Вы рехнулись.
Откуда нашей клиентке взять
такую сумму, как по-вашему?
Муж её владеет восьмой долей
акций оловянных компаний
и шестой долей в двух рудниках.
У меня есть приятель, который одолжит
эту сумму под залог этой собственности.
– У вас широкий круг знакомств.
– Да, г-н адвокат.
Хочешь жить – умей вертеться.
Так вот пусть все они
отправляются к дьяволу.
Я никогда не посоветую г-ну Филиппу
дать хоть на копейку больше пяти тысяч
ради записки, появление которой
очень легко объяснить!
Она не хочет её продавать,
г-н адвокат.
Моему приятелю пришлось
долго её уговаривать,
и теперь бесполезно предлагать
сумму меньше упомянутой.
50 тысяч – очень крупная сумма.
Я не сомневаюсь, г-н адвокат,
что муж г-жи Марии предпочтёт уплатить
эту сумму, лишь бы его жену не повесили.
Где сейчас эта туземка?
– Она в посёлке.
– Она придёт сюда?
Мне кажется,
лучше вам к ней съездить.
Я смогу вас проводить туда. Но это очень
невежественная женщина, г-н адвокат.
– И совершенно не разбирается в чеках.
– Ну хорошо, хорошо, я привезу банкноты.
– Если денег окажется меньше 50 тысяч...
– Я понимаю, понимаю, я всё понимаю!
Но почему нужно ехать
за запиской чёрт его знает куда?
Ну почему нельзя привезти
её сюда с запиской?
Чёрт его знает! Ну почему нельзя
сюда привезти эту паршивую записку?
И не стойте над душой,
я вас умоляю, выйдите отсюда!
Я вас умоляю,
выйдите сейчас отсюда!
– Я позволю себе... – Выйдите отсюда!
Чем быстрее, тем лучше это будет!
Филипп!
Я ваш лучший друг.
Друг мой, зайдите в контору, я вас там
приму и выслушаю с удовольствием.
А сейчас я занят...
Филипп!
Я коллекционирую мишени, старинные.
Одно время была мода.
Мода быстро прошла, и я остался
фактически единственным адептом.
Оружие коллекционирую.
Меня завораживает его красота.
Красота оружия.
На свете нет вещи красивее.
Оружие – вот самая красивая вещь.
Странно, правда?
Загадочно, странно?
Ужасная, отвратительная цель –
и прекрасная, совершенная
оболочка, форма.
Я сам не стреляю, я не охотник.
Но я рассматриваю.
Меня это завораживает.
Нас так много.
Нас – я имею в виду людей.
Толпы людей как толпы звёзд.
Спасибо вам.
Вы научили меня танцевать вальс.
Это до сих пор никогда никому
не удавалось, даже моей жене.
И вы слушали меня
с неподдельным вниманием.
Вы очень добрый.
Да, да, хотя бы из эгоизма
следует быть добрым.
Вернее, кротким.
Это приятно душе.
Душа сама свой аромат
вдыхает тогда.
А когда злость,
она сама себя отравляет
своим ядовитым соком.
И разъедается. Как язвы на ней.
Я так ненавижу себя злым
и раздражительным.
И так хорошо, когда этого нет!
Мой брат в тюрьме сидит невинный.
Мой брат очень сильный.
Мой брат муху не обижает.
Мой брат левша.
Он...
Он не хотел убить.
Он только рукой вот так отодвинул.
А тот сам спотыкнулся и упал.
Вышла неприятность, дружище.
Оказывается, в тот самый вечер
ваша жена послала записку Александру
с приглашением приехать к вам.
Я сам могу подтвердить: она
месяца два в глаза его не видела.
Однако записка существует. Она в руках
этой туземной женщины, с которой он жил.
Ваша жена собиралась сделать
вам подарок ко дню рождения,
хотела попросить его
помочь ей с покупкой.
Сразу после трагедии
она забыла, потом вспомнила.
Потом боялась признаться в ошибке,
потому что утверждала,
что не общалась с ним
уже несколько недель.
На кой чёрт вам надо было
оставлять ей револьвер?
Он ей действительно оказался нужен.
Она пристрелила бешеную тварь.
Но вы сами понимаете, что весьма нежелательно,
чтобы эта записка попала в руки обвинения.
Ведь ваша жена солгала, и ей придётся
объяснить, для чего она это сделала.
И если покойный не ворвался
в ваш дом как непрошеный гость,
а приехал по приглашению,
дело-то оборачивается иначе.
Это может поколебать присяжных,
вы меня слышите?
Чёрт!
Не будь положение так серьёзно,
я расхохотался бы при мысли,
что я должен совершить такой странный,
такой предосудительный шаг.
А человек, ради которого я его совершаю,
не подозревает об этом.
Вероятно, он полагает, что я делаю то,
что входит в обязанности любого адвоката.
У вас есть деньги?
– Сколько?
– 50 тысяч.
Это почти всё, что у меня есть.
Деньги нужны не мне.
– Вам.
– Мне?
Вам, вам.
– Вы можете их немедленно достать?
– Думаю, что да.
Ссуду возьму под оловянные акции,
под мою долю в рудниках.
А зачем?
Если вы хотите,
чтобы вашу жену оправдали...
Но она всё объяснила.
Она может объяснить.
Да не повесят же её за то,
что она пристрелила бешеную тварь.
Может, и не повесят. Обвинят лишь
в непредумышленном убийстве,
тогда она отделается тремя годами.
Три года...
Три года?!
– Но я не понимаю...
– Что вы не понимаете?
Какой она собиралась
сделать мне подарок?
Она говорит,
что хотела подарить вам ружьё.
Когда нужны деньги?
Сегодня. Принесите мне их в контору.
– Эта женщина будет у вас?
– Нет.
Я еду к ней завтра.
Я принесу деньги, я еду с вами.
Спасибо.
Нравится?
С переездом в другое помещение
задержка, повременить приходится.
Побелка не сохнет: сырость.
Повременить придётся.
А этого позовите, со стаканом!
А этого человека уже
нет в природе: повесили.
Вот, знакомлю. Вместо меня.
Этот человек
вам во всём меня заменит.
А я ухожу, уезжаю даже.
В другое место,
в другой климат, в другую тюрьму.
В моей жизни перемена наступает.
Я страшно рад.
Прощайте.
Любите и жалуйте.
Мы все, люди цивилизованные,
белые люди, должны быть друзьями,
солидарны должны быть.
Я не переношу туземок.
Только белая женщина – женщина.
То есть формально они тоже белые,
но какие-то желтоватые.
Господин адвокат,
как хорошо, что мы вырвались
из нашей душной конторы на природу!
Дышите, глубже вдыхайте,
я вас умоляю!
Глубже вдыхайте, дышите.
Оглянись же вокруг...
Этот мир наслажденья –
только жалкий мираж,
вереница виденья...
Ой, я ошибся.
Сюда.
Сюда, сюда, господин.
Здесь столько много камней,
но это наши камни, г-н адвокат.
Сюда, пожалуйста.
Оглянись же вокруг!
Этот мир наслажденья –
только жалкий мираж,
вереница виденья.
Ты, птица счастья...
Сюда, пожалуйста.
Осторожно, ой...
Это здесь, это родные стены.
Сюда.
Ты, птица счастья, вестница услад,
Покинув небо, прилети в мой сад!
Чёрт возьми.
Не надо. Не надо, перестаньте.
Перестаньте, прошу вас, не надо.
Ну не надо, ну перестаньте,
ну прошу вас, не надо.
Не надо, перестаньте.
Душа моя томится, к чему таиться?
Душа моя томится...
Эй, я ошибся, я ошибся.
Здесь.
Я ошибся, я ошибся.
Хорошо, извините, извините.
Вот!
Волшебные перья, волшебные перья...
Спасибо.
Господин адвокат!
Господин адвокат,
вы мой лучший друг!
Я ваш лучший друг...
Друг мой, зайдите в контору, я вас там
приму и выслушаю с удовольствием.
И как вы здесь оказались?
Вы что здесь, живёте, что ли?
Я здесь живу.
Кушайте, кушайте.
Зайдите в контору, я вас там приму.
– Я здесь живу!
– Не надо, не надо.
– Здравствуйте, господин.
– Я ошибся.
– Я говорю: я ошибся.
– Пойдёмте. Сюда, пожалуйста.
Здесь осталось очень мало.
Идёмте.
Вот сюда, в эту дверь.
Не бойся, вот в эту дверь.
Не бойся, вот в эту дверь, не бойся.
Вот в эту дверь, пожалуйста.
– Не бойся, идите.
– Не бойтесь, проходите.
Проходите, проходите.
– Господин адвокат к нам пришёл.
– Вот в эту дверь.
– Это большой праздник для нашей души.
– Это наш дом.
Проходите, пожалуйста.
Мы все так радуемся!
Пожалуйста.
– Это та самая?
– Да, г-н адвокат.
Располагайтесь, угощайтесь.
Мы все так радуемся,
для нас такой счастливый день.
Мы все радуемся, вы наш патрон.
Нет-нет, это лишнее, лишнее!
– Угощайтесь, пожалуйста.
– От всей души, кушайте.
Записка при ней?
Здесь, г-н адвокат, здесь.
Посмотрите, какой красавец.
На меня похож.
– Где записка, чёрт вас возьми?
– Здесь, г-н адвокат, здесь.
Сначала это, потом то.
Здесь, г-н адвокат, здесь.
– Скоро будет, скоро будет...
– Ай-ай-ай, как хорошо!
– Что делать, что делать, как хорошо!
– Скоро будет, скоро будет...
Ай-ай-ай, как хорошо!
Он что, жил здесь? Александр.
Возможно, вероятно,
вполне может быть.
– Возможно. Я не знаю, г-н адвокат.
– Часы!
– О Господи, это аллергия на них?
– Будьте здоровы, г-н адвокат.
Или простуда? Чёрт его знает!
– Где записка?
– Здесь, г-н адвокат.
Часы они мне подсовывают.
Я и мой сын, мы собирались
основать юридическую контору.
Я и мой сын.
Господи, ну почему надо было ехать за этой
паршивой запиской в эту паршивую дыру?
Ну почему нельзя было в контору
принести эту паршивую записку?
О Господи, это аллергия
от этих дурацких перьев!
"Волшебные перья..."
Господи, подсовывают.
Так вот этот документ.
Это оригинал.
Разрешите посмотреть.
Пожалуйста.
– Дайте-ка я... – Пускай останется у меня,
она мне недёшево досталась.
Я вам ещё понадоблюсь
сегодня, г-н адвокат?
Можете остаться
и получить свою долю.
Что вы намерены делать
с этой бумажкой?
Хранить её.
Знаете, я в тот вечер
поехал в столицу,
чтобы кроме всяких других дел
купить себе ружьё.
– Мария сказала, что у одного знакомого
есть редкостное ружьё. – Идёмте.
Но я не застал его дома.
Всего доброго.
Присяжные её оправдали.
Публика встретила решение
суда громом аплодисментов.
Судья поздравил Марию,
и она стала свободной...
Я люблю, когда кто-нибудь
кого-нибудь любит.
Посмотрите на Филиппа.
Мимическая мускулатура
довольно подвижна у него.
Преобладающее её выражение –
светлое, самое симпатичное
доброжелательство,
что по преимуществу выражается
сокращением большой скуловой мышцы
с приподнятым нижним веком.
Такое выражение часто прерывается
выражением глубокой задумчивости.
Фу какие!
Меня с собой не позвали.
А я всю жизнь мечтаю
побывать в тюрьме.
А вы прямо оттуда,
из тюрьмы, из камеры?
А вы в этом платье там были
или в ихней одежде, а?
Она в этом платье там сидела?
Не знаю.
Ложь невозможно отличить от правды.
Это воспринимается трагически.
Но если очень любишь,
иногда не желаешь
знать ужасную правду.
Хочешь быть обманут.
Даже зная, прикрываешь глаза
и сердишься на тех,
кто хочет их открыть.
Но это не имеет ценности, – кричат. –
Это фальшиво, поддельно.
Любой процесс имеет ценность
самодовлеющую, независимую от цели.
– Цивилизация всё определила:
– И речи быть не может!
– ...что смешно, что грустно.
– Я не принимаю никаких одолжений.
Как должен себя вести муж,
как жена.
Над чем надо плакать,
над чем смеяться.
– Совершенно наглый симулянт.
– Хороший тон, дурной, вульгарность.
– Речи быть не может о том...
– Хороший вкус...
– Он пытается изобразить самоубийство.
– С молоком матери всё это всасывается.
Он лежит в тюремном госпитале...
Надо было бы попытаться изменить
химический состав молока матери.
...чтоб его признали душевнобольным.
Он вьёт верёвки, он рвёт простыни.
Он всё это делает на глазах у всех.
– Он хочет произвести впечатление.
– Об этом следует забыть.
– Он хочет имитировать самоубийство...
– Что же ты молчишь, молчун?
...чтоб его признали сумасшедшим.
Он хочет избежать наказания
за совершённое преступление.
Думаю, я не смогу, дорогая Елена, мне
надо немедленно ехать к себе на рудник.
Как, сейчас?
Да, сейчас же.
Я очень давно там не был.
А дела надо делать. Меня
ждут люди, и лошадь оседлана.
Буду очень признателен,
если вы приютите мою жену,
пока мы решим, что делать.
Я сейчас же еду,
чтобы на месте быть засветло.
– Проводишь меня, Мария?
– Да, хорошо.
По-моему, он недостаточно внимателен.
Если надо ехать, пусть едет,
и не о чем спорить.
Он должен соображать, что именно
сейчас ей хочется побыть с ним!
Я убеждён, что без настоятельной
необходимости он бы не уехал.
Он знает.
Что он знает?
Что Александр и я...
Что Александр и я...
Он знает, что Александр и я...
Что мы любили друг друга.
Много лет.
Это началось почти сразу,
как он приехал с войны.
Мы понимали, что нужна осторожность,
и я притворилась, что он мне неприятен.
При Филиппе он приезжал к нам редко.
Обычно я ездила на машине
в одно условленное место.
Мы встречались все эти годы.
Ни одна душа
ни о чём не подозревала.
Но в последнее время,
примерно с год, он стал другим.
Я не понимала, что случилось.
Я не могла поверить, что он меня
разлюбил, он всё время отрицал это.
Я сходила с ума, муки ада.
Я видела, что не нужна ему
больше, но я не понимала.
Я не понимала, что случилось.
Я не могла отпустить его.
Я любила его.
Я отдала ему всё,
в нём была вся моя жизнь.
И вдруг до меня дошли слухи,
что он живёт с какой-то туземкой.
Сначала я не поверила этому,
я не хотела этому верить.
Но я увидела её, увидела её своими собственными
глазами, она шла по деревне в своих браслетах.
Когда я проходила мимо, она посмотрела
на меня, и я поняла: она знает.
Я послала за ним.
Сумасшествие написать такую записку.
Но я не соображала, что я делаю.
Мне было всё равно.
Последний раз, когда мы встретились,
он обнял меня, поцеловал, и из
моих объятий пошёл прямо к ней.
Проклятая записка.
Он всегда уничтожал все мои
письма, как только прочтёт.
Как я могла подумать,
что эту записку он оставит?
Он приехал.
Я сказала, что всё знаю.
Он не сознавался,
сказал, что это сплетни.
Я вышла из себя.
Как я ненавидела его в эту минуту,
я готова была разорвать его на куски!
Я говорила всё,
чтобы причинить ему боль.
Я оскорбляла его,
я чуть не плевала ему в лицо.
И наконец он не выдержал.
Он сказал, что не желает
меня больше видеть.
Он сказал, что доволен:
теперь я знаю всё...
и наконец оставлю его в покое.
Что было дальше, я не помню.
Я взбесилась.
Я себя не помнила!
Он упал, а я... стояла над ним
и стреляла, стреляла, стреляла,
пока не защёлкал пустой барабан,
и я поняла, что кончились патроны.
Мария, голубушка!
Ваша комната готова.
Я иду, иду-иду.
Вы, наверное,
падаете с ног от усталости.
По-видимому, невозможно определить,
какие варварские инстинкты заложены
в самых порядочных женщинах.
Кто бы мог поверить, что эта
спокойная, воспитанная женщина
способна на такую
дьявольскую страсть?
С некоторого счастливого времени
меня посещает дух,
или демон, или инкуб, –
не ведаю, как назвать его.
Быть может, ангел.
Я счастлива, как только
возможно. Ещё счастливее.
Даже если мне дано будет
вслед за счастьем несчастье,
всё же я буду помнить всегда
степень беспредельности,
которой достигло моё блаженство,
мой нежный и страстный ангел,
который называет ангелом меня,
мой бог, который
меня называет богом.
Я не умею различить
его тело от его души.
Всё в нём слитно и прекрасно,
как его прекрасные глаза,
глаза как две ангельские ноты
двух голосов в унисоне.
Я коллекционирую мишени, старинные.
Одно время была мода.
Мода быстро прошла, и я остался
фактически единственным адептом.
Оружие коллекционирую.
Меня завораживает его красота.
Красота оружия.
На свете нет вещи красивее.
Оружие – вот самая красивая вещь.
Странно, правда?
Загадочно, странно?
Ужасная, отвратительная цель –
и прекрасная, совершенная
оболочка, форма.
Я сам не стреляю, я не охотник.
Но я рассматриваю.
Меня это завораживает.
Нас так много.
Нас – я имею в виду людей.
Толпы людей как толпы звёзд.
 

////////////////////////////