Привет с фронта (1983 год). Цитаты и фразы из фильма

«Привет с фронта» — советский телефильм 1983 года режиссёра Ивана Киасашвили по одноимённому рассказу Вячеслава Кондратьева.

Все фразы и цитаты

 Пусть тяжелы недели,
Живу мечтой о дне.
Ты в запыленной шинели
Скоро придешь ко мне.
Скажешь, как прежде, - "родная",
Слезы украдкой блеснут...
Разве у вас не бывает
В жизни подобных минут?
- Это было очень давно.
Война тянулась уже третий год.
И настолько вошла в нашу жизнь,
настолько стала привычной,
что мы как-то редко задумывались
над тем,
куда они уезжают.
Такие спокойные, веселые...
Что ждет их там?
А потом на их место приходили другие
и тоже, вылечившись, уходили.
И тоже прощались с улыбками.
И не в легкомыслии нашем было дело.
Просто мы были очень молоды тогда.
В то далекое время.
ПРИВЕТ С ФРОНТА
- И каждый вечер в час назначенный
или это только снится
мне, девичий стан,
шелками схваченный,
в туманном движется окне.
И медленно пройдя меж пьяными
всегда без спутников, одна.
Дыша духами и туманами,
она садится у окна.
И, вея древними
поверьями, ее упругие шелка
и шляпа с траурными перьями,
и в кольцах ушка и рука.
И странной близостью закованный,
гляжу на темную вуаль.
И вижу берег очарованный
и очарованную даль.
И перья страуса склоненные
в моем качаются мозгу.
Что? Больно?
Потерпи.
Ну, потерпи немного.
Сейчас порошок дам и пройдет все.
- А у нас, Нинок, раны тоже болят.
Пожалела бы.
А то все Петьке достается.
- Но он же тяжелый.
- Тяжелый, тяжелый...
- А ты куда собрался?
- Тебе, кстати,
вставать еще не разрешали.
- Пойду по коридору пройдусь.
- А то насмотришься на вас...
Потом снится черт что.
- Дурак ты.
- Забаловала ты его, Нинок.
- Иди, иди.
- Ну, я побежала.
Мне еще уколы делать.
- Иди.
- Ты что сердишься?
Тебе не понравилось?
Но это же Блок.
- Все они одинаковые.
- Ресторан. Шампанское. Танцы...
- Ты что, Петя?
Какие рестораны? Я в них с роду не был.
Ну, а танцы.
Ну, хочешь, я больше никогда не пойду?
- А мне все равно, пойдешь,
не пойдешь...
- Эх, Лаптев, Лаптев... Прощай.
- Нет. Ты только подумай.
Стараюсь, выхаживаю.
Как только минута выдастся, к нему бегал.
И на тебе. Из-за каких-то
танцев несчастных.
- Ну, ничего. Ничего.
Скоро он пойдет на поправку и...
- Что "и"?
- Попросит добавки.
- Я его разлюблю.
Да? Это ты хочешь сказать?
Ничего ты не понимаешь.
Ничегошеньки.
- Ну, конечно.
Ты ему всю жизнь посвятишь.
- Ну, да.
Всю жизнь...
- Ну, хорошо. Хорошо.
- Чудненько так.
- Ну, почему у меня все не как у людей?
- А вот возьму, да и влюблюсь в
какого-нибудь легкораненого.
И потанцевать можно, и вообще.
А вот будет тогда знать.
- Ниночка, там тебя твой Петя зовет.
- Что?
- Петя?
- Соскучился, видать.
- А как же легко раненный?
- Нет. Ты только послушай, что он пишет.
- Что?
- И не думай, что я стану
проклинать свою судьбу.
Я живу не для себя,
а для других живу я.
Я еще вернусь
и тогда ты горько пожалеешь,
что не мне отдала свое сердце.
- Мама.
Мама, Сережу убили.
- Ну, Сережу убили.
- Но ты его не знала.
- Он у нас лежал.
- Мама...
Приходи ко мне.
Слышишь?
Ну, приходи, слышишь?
- Четверть девятого, мадемуазель.
- Трамваи не ходят.
Так добираться трудно.
- Просто... - Сейчас всем трудно.
- Простите.
- Здрасьте, Андрей Владимирович.
- Ой...
- Вот, вот.
- Номерок не забудьте перевесить.
- Кстати, вам письмо.
- Да?
- Только что принесли.
- Ведерников.
Ведерников какой-то.
Не знаю. А помните? Вы
мне обещали Ахматову.
- В отличии от вас, я пунктуален,
Ниночка.
- Андрей Владимирович,
но почему вы такой строгий?
- Все девчонки на вас жалуются.
- Я на службе.
- Спасибо.
- Больше не опоздаю.
Честное слово.
- Клава, готовишь Вилина к операции.
- Ясно.
- Так.
- Ирочка, когда пойдешь
к своему, не засиживайся, пожалуйста.
У тебя еще две палаты.
- Ой. Да ну.
- Всем все понятно?
- Понятно.
- В своем репертуаре?
Незаурядное постоянство.
- А что я опоздала?
- Не строй из себя бэби.
Когда ты наконец поумнеешь?
- Не знаю.
Наверное, когда до твоих лет доживу.
- Я не могу.
- У меня не получается.
- Мне стыдно.
- Ну, пожалуйста, не заставляйте
меня клизмы ставить.
Я все буду делать, что скажете.
Только...
- Ничего, ничего. Получится.
Тебе поможет...
- А почему я?
Я уж сто раз показывала.
Я не виновата, что она такая.
- При чем здесь ты?
- Оля, помоги, пожалуйста.
- Угу.
- Ну, что? Пошли.
- Не бойся. Ничего страшного.
Никто тебя не съест.
Все мы так начинаем.
- Вера, после обхода зайди ко мне.
- Привет с фронта.
Здравствуйте, Нина.
Вас, конечно, удивит это письмо,
потому что пишет его вам
человек не знакомый.
Меня зовут Юра Ведерников.
Я лежал в вашем госпитале
в пятом отделении.
Наверное, вы видели меня,
просто не обращали внимания.
Ну, я попробую себя описать.
Может быть, вы меня вспомните.
Вообще-то у меня есть
фотография, но очень плохая.
И сделана она давно,
сразу после училища.
И там у меня совсем детская физиономия.
Так что, посылать я ее не буду.
В общем, я довольно высокий блондин.
Мне уже двадцать.
Я лейтенант.
Был дважды ранен. Имею две награды.
Звездочку и за отвагу.
Основное ранение было у меня
в руку, но чуть царапнуло и в голову.
Так что, она у меня была перевязана.
Вы меня вспомнили?
В госпитале я часто
встречал вас, и мне было
интересно за вами наблюдать.
Но подойти и заговорить
с вами я не решился.
А сейчас вот собрался и написал.
Знаете, Нина?
Когда я вас видел,
мне почему-то ужасно хотелось
поцеловать вам руку.
Один раз совсем было решился.
Вы это не помните.
Вы стояли на лестничной площадке,
и я спросил у вас что-то.
Но вы не ответили.
Вы, наверное, ждали кого-то.
И тогда я будто случайно
дотронулся до ваше руки.
Хотел было поднести ее к губам,
но кто-то спускался по лестнице
и я этого не сделал.
До сих пор не могу
простить себе эту робость.
- Ну, как?
- Здорово.
- Как в кино...
- Ну и помнил бы запах карболки.
- Какой он хоть из себя то?
- А я, думаешь, помню?
Лежал, лежал. Словом не обмолвился.
- И на тебе.
- Ну...
- И на "Вы" называет. Как в кино.
- Пусть фотку пришлет.
- Зачем? Так интереснее.
- Ну, конечно.
- Да может он рябой какой?
- Да ну тебя. Скажешь тоже.
- Нина, а ты ему что ответила?
- Пока ничего.
- Перед Петей неудобно?
- При чем здесь Петя? Она не замуж
за него идет. - Девочки, что вы?
- Смотри! Смотри!
- Тетка в красном!
Тетка в красном, глянь на меня!
- Тетка в красном!
- Закрой окно, простынем же.
- Ну правда, закрой.
Даже головы не повернула.
- Закрой сейчас же!
- Совсем сдурел.
- Держите.
- Спасибо, дочка.
- Моя очередь!
- Твоя, Ванечка, твоя.
- Да куда уж без тебя.
Одно слово - медицина.
- Хорошо пахнет.
- Хоть бы праздник какой скорее.
Может поднесут стопочку для настроения.
- Поднесут. Жди.
- Дай-ка понюхать.
- Как дети, честное слово.
- Ну-ка, Дай-ка мне.
- Вино - яд.
- Яд... Много ты понимаешь, пацан.
- Я-то понимаю...
- Вот домой вернусь...
- А порошок?
- Не надо тебе никаких порошков.
- Как это не надо? Очень даже надо.
- Дай, дай. А то не отвяжется.
- Ваня, Ваня...
На.
- Ой, глотай быстрее. Он же горький. На.
- Так полезнее.
- Да. Но я вам скажу, это ерунда.
Это ерунда. Это еще что.
- Вот у меня была история,
так это история. Вот, слушайте.
- Тащим мы раз на себе языка.
- А он здоровый гад.
Ну, я естественно...
- Королева.
- Не я буду, прихвачу ее когда-нибудь.
Так руки и чешутся.
- Смотри как бы она тебя не прихватила.
У нее вон майор из пятого отделения.
Ты для нее плюнуть и растереть.
- Не знаешь ты, батя,
Мишку Воскобойникова.
- Ему повыше майоров в ноги кланяются.
Достань, - говорят,
Миша, языка. Достань, Миша.
- Тебе чего?
- Ничего.
- Я, когда вас вижу, Клавочка,
на ногах не могу устоять.
- Больше ничего?
- Больше ничего.
- Королева...
- Здравствуйте!
- Здравствуй, старшая здесь?
- От меня не уйдет.
- Ведерников...
- Нет... Не помню...
- Что же мне писать?
- Ладно. Придумаю что-нибудь.
- Привет с фронта.
Здравствуйте, Нина.
Спасибо вам большое за письмо.
Я, конечно, понял, что вы ответили мне
просто так, чтобы не обидеть.
Но все равно я счастлив.
Вы спрашиваете откуда я.
Я жил на Урале в Свердловске.
Там окончил десятилетку,
оттуда и пошел в армию.
Но я часто бывал в Москве
и мы с мамой за несколько дней обходил
все театры.
Как только кончится война,
я приеду в Москву и непременно
поведу вас в большой театр.
Я часто представляю,
как мы входим в портер,
я держу вас за руку,
мы садимся и слушаем оперу.
Хорошо бы Евгения Онегина.
Вы любите ее?
Я очень.
Мне всегда хотелось быть
похожим на Онегина.
Но по характеру я скорее Ленский.
Чем не очень доволен.
И знаете, Нина? Я пишу стихи.
Правда плохие. Посылать их не буду.
Может быть одно...
- Может быть одно, посвященное вам.
- Только пусть стихов не шлет.
- Знаем мы эти самодельные верши.
Ни стихов, ни фотографий.
Пусть будет некто в сером.
- С каких это пор
Леонида Андреева проходят в школе?
- То, что ты проходила,
я еще в детстве прочла.
Я, кстати, Шекспира читала.
Почти всего.
То-то у тебя такой ералаш в голове.
- А наш Буслай говорил,
что у меня абсолютно литературный вкус.
- Вот так.
- Да хватит вредничать.
- Слушай, а это что такое?
- В письмах я увидел вас немного другой.
чем вы мне казались.
Гораздо сложнее.
Мне кажется,
что у вас в жизни было что-то.
Может, такое, чего я не желал бы.
Но все равно напишите мне о том,
что вас гнете и мучает.
- Что это ты ему накрутила?
Что-нибудь про роковую любовь? Да?
Так мало прожито, так много пережито.
А что это тебя гнетет и мучает?
- Петя Лаптев?
- Ну, хватит...
- При чем тут Петя?
- Петя твой, между прочим,
вчера Зиночку прижал.
Она ему судно, а он ее прижал.
- Ну, а я тут при чем?
- Кошмар какой-то. Что вы ко
мне пристали с этим Петей?
- Парень как парень. Вон
Чехова читать не стал.
- Мура, говорит.
Да. Нравился. Но когда это было?
- Ну, не будешь всем
рассказывать о своих увлечениях.
- Зато ты у нас такая скромница.
Ну, неужели тебе никто не нравится?
Быть этого не может.
- Может быть и нравится.
- Оля, кто?
- Оля, ну, скажи. Скажи.
Я никому не протреплюсь.
Ну, пожалуйста.
- Оля.
- Успокойся. Я пошутила.
- Сестричка, лети его успокой.
Разбушевался.
- Комбат!
- Целый час про свое.
- Миша!
- Ну, ты что, Миша?
- Ну? - Очухался...
- Со всеми бывает. Что вы?
- Во всей медицине.
- Миша.
- Какой клистир?
- Я... Я на клистир вышел...
- Ну, вы даете, ребята...
Я вас... Повеселить хотел...
- Да...
Ну, конечно.
Нет, нет.
Я сегодня в ночную,
девочку одну подменю.
У нее брат приехал.
С фронта... Мама...
Ну, не расстраивайся.
Пока...
- Какие-нибудь неприятности, Ниночка?
- Да вот мама огорчается.
Не видимся с ней совсем.
- Алло. Барышня.
- Дайте Д10280.
- Алло?
- Говори.
- Алло?
- Здравствуйте.
А Таню можно?
Дома. Сейчас позовут.
Таня? Здравствуй.
Это Володя говорит.
Тань, у нас тут это...
У нас танцы сегодня.
Может потанцуем, а?
Играет музыка.
- Терпеть не могу, когда прижимаются.
- Нина...
- Королева...
- Ванечка, Рио-Риту можно?
- Давай Брызги шампанского?
- Ничего. Это я тоже люблю.
- Ну, вот...
Вот танцуют.
Разве так танцуют?
- Артур,
а это в вашем отделении
лежал такой лейтенант...
Ведерников кажется.
- Да. Юра.
- Только он выписался давно.
- А какой он?
- Как это какой?
- Ну, какой?
- Я вас не понимаю, Нина.
- Он очень хороший, как это
у вас говорят, парень.
- Такой высокий.
Блондин.
- Ну, это я знаю.
Ну, понимаете?
Там получилось так, что...
Ну...
- Спокойно.
Без паники.
- Ну, ладно. Хоть принесите коньяку.
- Посветлело, повеселело.
- Понимаете, одна девочка
получила от него письмо.
А знакома с ним не была.
Вот и интересуется.
- Вот теперь я понимаю.
Он очень хороший,
интеллигентный мальчик.
Только очень молодой.
- Ему уже 20.
- Я думал, 18.
- 18 - это мне.
- Вас это огорчает?
- Конечно.
- Все 18 да 18. Никакого прошлого.
- Но это же очень хорошо, Нина.
- Ой, ничего вы не понимаете.
- Ну, что такое женщина без прошлого?
- Но почему вы смеетесь?
Да ну вас.
- Борь, ну не надо,
ну Боря, ну перестань!
- Да... Нельзя сказать, как это пишут?
Е? глаза светились умом.
(шепотом) - Долго она еще стоять будет?
- Откуда я знаю?!
- Ну иди, иди что-то скажу.
- Ну не надо.
- Петя, осторожно, осторожно.
Носилки повыше.
Вот так.
- Кто?
- Семенов. Отмучался.
- Привет с фронта.
Здравствуйте, Нина.
Я, разумеется, понимаю,
что ваши письма совсем другие, чем мои.
Да иначе и быть не может.
Я знал и видел вас почти три месяца.
А вы даже не помните моего лица.
Вас всегда окружали люди.
Вы острили и смеялись.
Вам было хорошо и без меня.
Извините, конечно, но, по-моему, вы
были все-таки немного воображалой.
Любили показать свою
начитанность и остроумие.
Однажды я прислушался к разговору
и вы были не правы. Вы спутали
американского писателя с английским.
Хотя и спорили с большим апломбом.
Но это естественно для вашего возраста.
Да и для девушек вообще.
Так что, не обижайтесь на меня.
- Тоже мне умник, скажите пожалуйста.
Учить меня будет.
- Нина, за вами наверное
многие ухаживают?
Но вы постарайтесь пока
не увлекаться никем.
Подождите до той поры,
когда мы встретимся.
- Вот, если и тогда я вам не понравлюсь,
то уж делать нечего.
А сейчас мне кажется,
что мои чувства обязательно
должны передаться вам.
Они так сильны, что идут
к вам с моими письмами
какими-то вполне реальными волнами.
И вот сейчас, когда
вы читаете это письмо,
эти волны витают вокруг вас.
И вот одна из них уже
прикоснулась к вам.
- Тьфу, ты. Мистика какая-то.
- А!
- Тихо ты.
- Тихо.
- Что ж ты? А?
- А что?
- Совсем уже не заходишь.
- Ну, как не захожу?
По три раза на день.
- Так это же по делу. А так?
- Так ты же уже выздоравливаешь.
И руки заживают.
Зиночка сказала.
- Растрепалась.
- А у нас ничего не скроешь.
- Это же от скуки.
С тобой у нас по-другому было.
- А что у нас было?
- Ну, как?
- Ну, ухаживала за тобой,
пока ты слабенький был.
- А сейчас вон. Орел.
- Ага...
- Сестренка. - А?
- Что-нибудь нужно?
- На. Держи.
- Это мне?
- Ага. Тебе.
- Какой слоник.
Смотри.
- Ничего.
- Ну их вообще-то семь положено.
- Петя...
- А я семь и сделаю.
Если успею.
- Спасибо.
(звучит песня)
Ты жива еще, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет!
Пусть струится над твоей избушкой
Тот вечерний негасимый свет.
- Несказанный.
- Что?
- Несказанный свет.
- Ладно тебе. Миша, давай дальше.
- Все.
- Хорошая песня.
- Да ладно тебе, Мишка.
- Давай споем.
- Ну, ничего.
Ничего.
Говорят, что ты, тая тревогу,
Загрустила что-то обо мне,
Что ты часто ходишь на дорогу
В старомодном ветхом шушуне.
- Привет с фронта.
Здравствуйте, Нина.
Сегодня у нас на фронте затишье.
Но что-то томит и настроение
довольно тоскливое.
Вы знаете,
мы ведь все время бодримся. И
в разговорах друг с другом,
и в письмах родным.
Но умирать все-таки очень
и очень не хочется.
А вчера случилось несчастье.
Убили моего связного Васю Колбина.
Он как-то неосторожно высунулся из окон
и снайпер попал ему прямо в лоб.
Он был очень хороший парень.
И мы здорово с ним сдружились.
Я вам признаюсь,
ночью, оставшись один, я
плакал как маленький.
Нина, очень трудно привыкнуть к смертям.
Наверное, вообще невозможно.
Но они неизбежны пока идет война.
И надо держать себя в руках.
- Ну, а сам живой?
- Живой.
- Ну, милая,
радоваться надо, что живой.
А ты плачешь.
Разве обо всех нас наплачешься?
Слез не хватит.
Вещь-то хорошая.
Как вас всех жалко-то.
Дети еще совсем.
- Так вот ты послушай, что я тебе расскажу.
Был у меня такой случай...
- Скорее!
Горит! Помогите!
- Что горит?
- Человек горит!
- Где?
- Я человека сожгла! Ой, горит!
- Да одеялом ты накрывай его!
- Одеялом накрывай!
- Вот и все.
- Спокойно.
- Я банки ставила, а он загорелся.
- Да ты не убивайся. Не убивайся.
- Ничего. Ничего, Вера.
- Ну, прокоптился малость, конечно.
- Нормально. Нормально все.
- Вера, успокойся. Ну, не плачь.
- Жить будет.
- Жить будет.
- Так вот. Был у меня такой случай.
Идем мы в разведку.
- Я в ночь дежурила.
Ни минуты не спала.
Ничего не соображаю, а он загорелся.
- Ничего, ничего.
- Теперь под суд? Да?
- Ну, что ты, глупенькая? Успокойся.
- Ребята, опять она.
- Тетка в красном!
- Черт... Испугался.
- Тетка в красном!
- Посмотри на меня!
- Закройся, малахольный.
- Что ты болтаешь? Мерка-то одна.
- Нет. В этой меньше.
- Возьми глаза в руки.
Ты же все равно не куришь.
Какое тебе дело?
- Да весь сахар не выменяешь.
- Не ваше дело. А вон в той больше.
- Табак - яд.
- Яд. Что ты понимаешь, пацан?
- Понимаю.
- Эх, елки-моталки.
Вот вернусь домой...
- Порошок дай.
- Не нужен тебе порошок.
- Как это не нужен? Очень даже нужен.
- Медицина.
- Держи.
- Спасибо.
- Привет с фронта.
Здравствуйте, Нина.
Сегодня такая радость.
Получил ваше письмо.
А главное почувствовал,
что оно немного другое, чем прежние.
Теплее и сердечнее.
Здесь на передовой
так приятно знать, что где-то в Москве
есть человек, с которым
можно поделится всем-всем.
Я так привык к вашим письмам.
Они так много для меня
значат, что без них...
уже было бы очень трудно.
Нина, вы, конечно, читали
"Гранатовый браслет" Куприна.
Так вот. Мне хочется в
конце каждого своего письма
писать то, что писал Желтков.
Мне неудобно, что я не нашел
своих слов и повторяю чужие.
Но честное слово, они
лучше всего выражают мое
отношение к вам.
А вы помните их?
Да святится имя твое...
- Неужели я способна внушить
такие чувства?
А я даже не помню его лица...
- По-моему это слишком романтично,
чтобы быть правдой.
- Оля, это настоящее.
- Настоящая любовь - это совсем другое.
- А эти ваши госпитальные романы...
Такое детство.
- Эх, ты.
- Ну, извини. Когда-нибудь сама поймешь.
- Ну и пусть.
- Я ведь догадался, Ниночка,
Юра Ведерников вам пишет.
- Мне. Только писем давно не было.
- Давно это сколько?
- Целую неделю.
- Ну, это, как у вас говорят, ничего.
Почта задержала или на
другой участок перебросили.
Ничего.
- Разрешите, Клавочка,
пригласить на тур танго.
- Не танцую.
- Понимаю.
- Жаль, что мы с вами до
войны не встретились, Клавочка.
Я ведь не всегда в такой хламиде ходил.
Фуражка Капитоновка,
брючки с напуском.
Танцевать с Мишкой Воскобойниковым
- это честь была.
Падали девочки.
Падали.
- Зря ты, Воскобойников, время теряешь.
Не обломится тебе здесь. Понял?
- Я вас всех насквозь вижу.
- Клавочка, за что же вы меня так?
Ведь я...
- Сказала же, не танцую.
- Да...
- Ну, что? Отказала вам Клавочка?
- Еще пожалеет.
- Какой вы самоуверенный.
- Воскобойников себе цену знает.
- А между прочим, ты
мне больше нравишься.
- Я?
- Ага.
- Ты завтра в ночь дежуришь?
- В ночь.
- Погуляем по коридору?
- Правда немножко жаль.
- Что жаль?
- Ну, я хотел... Как это?
Поухаживать за вами.
- Но когда я узнал,
что Юра вам пишет
и он на фронте.
Но сегодня все равно вы
весь вечер танцуете со мной,
потому что я скоро...
- Что уже?
(звучит песня)
Счастье мое
Я нашел в нашей дружбе с тобой,
Все для тебя -
И любовь, и мечты...
Счастье мое -
Это радость цветенья весной,
Все это ты, Моя любимая, все ты.
- Господи, Господи...
- Что не спите, ран больной?
- Не спится, дочка.
- На поправку иду.
Ты знаешь, скоро опять туда.
- Это вы молодые
в смерть свою не верите, а наш брат...
- Ну, что вы?
Зачем о таком думать?
- Да как же об этом не думать, милая?
Хочешь, не хочешь, а мысли сами
на это поворачиваются.
Вот и думаешь.
Как там без меня дети-то будут?
Трое их у меня.
Баба одна бьется.
А каково?
Ну, ты иди, иди.
Я покурить выйду.
- Кто не взял билет?
Гражданочка, взяли билет?
Кто еще не взял билет?
- Ну, вот.
- Нина, можно я поцелую вас на прощание?
- Меня?
А разве у вас никого нет?
- У меня есть девушка дома.
В Эстонии.
Но я даже не знаю, жива ли она.
- Я не знаю...
Юра... Ваша девушка.
Не будет ли это изменой?
- Какая измена?
Просто товарищеский поцелуй.
На прощание.
- Ладно.
Но я только напишу об этом Юре.
- Конечно.
- Спасибо.
Я долго-долго буду помнить это.
Прощайте.
- Ты что на меня так смотришь?
- Я? Ничего.
- А вам сегодня ничего нет, Ниночка.
- Угу...
- Кстати, я давно хотел спросить.
Извините за любопытство.
Что пишут с фронта?
А то, знаете, радио
и газеты это одно, а...
- Они мало пишут о войне.
- Наверное все про любовь?
- Простите...
- Кстати, я вам Брюсова принес.
Куда это я его положил?
- Спасибо.
- Здрасьте.
- Здравствуй.
- Ой, Нина!
- Сказали тебе передать.
- Как на курорте.
- Ничего. Скоро эта лафа кончится.
Повалялись, отдохнули.
Пора и за дело.
- Да... - Дело-то того...
- Боишься?
- Ну, что скрывать? Боюсь.
Тебе что помирать очень охота?
- Нет. Умирать мне не охота.
- То то и оно...
- Но я вроде как бесстрашный.
- О, тут мы все бесстрашны.
А вот как посодют в эшелон...
Вот же не люблю бомбежку в эшелоне.
Особливо на ходу.
Сидишь в телятнике. Деться некуда.
А он гад по тебе шпарит.
- Это точно...
- На земле там хоть яму какую найдешь.
Укрыться можно. А тут сиди и жди.
- А тут попадется такой в экипаже.
Начнет кислятину разводить.
- Считай танки. Будь способный.
- Тебе бы, папаша, ко мне в разведку.
Вот где бы в штаны на клал.
- Не бойся. Не кладу.
- Вы ночами на нейтралку ползаете.
- Скрытненько.
А наш брат на нее
белым днем прется.
Прямо на огонь. Повидал я вас.
Тоже дрейфите, когда огоньком прижмут.
Мне то что?
45 скоро.
- Прожил, можно сказать, свое.
- Эй, помощники!
Что стали-то?
- А куда торопиться?
- Давай помогу.
- Спасибо. Спасибо, я сам.
- Почему я вас раньше не видел?
- Я здесь только второй день.
- Вот черт.
- А как звать?
- Соня...
Сонечка, как вы попали на этот курорт?
- Так же, как и вы, Костя.
- Огонь.
С такой хоть в разведку.
- Сонечка! Сонечка!
- Может он просто забыл меня?
Впервые кто-то отнесся
ко мне серьезно и вот...
Неужели забыл?
- Нина!
- Что?
- Тебя Алка искала.
- Ладно. Сейчас иду.
- Да, кстати.
Тебе письмо.
- Что?
- Письмо, говорю.
- Письмо?
- Привет с фронта. Здравствуйте, Нина.
Простите что долго не писал.
Нас перебросили на другой участок.
Был длительный марш,
в котором трудно выбрать время
для писем.
А потом начались тяжелые бои.
Меня можно поздравить.
Назначили командиром роты
и уже провели приказом.
Вы, конечно, понимаете,
что на войне продвижение по службе
чаще всего связано с тем,
что должности освобождаются.
К счастью нашего ротного не убили.
Только ранили.
Правда довольно тяжело.
Может случится так,
что он вдруг попадет в ваш госпиталь.
Его фамилия Ермаков.
Старший лейтенант Ермаков.
Он был хорошим ротным.
Но вдруг он окажется у вас,
тогда сможете расспросить его обо мне.
Он плохого не скажет.
- Что это ты там увидала?
- О, тихоня наша.
- Мужиков вы не знаете.
Им бы свое получить, а потом...
- А у тебя серьезно с этим лейтенантом?
- А что?
- А знаешь как проверить,
серьезно он к тебе относится
или так от скуки пишет?
- Ну, как?
- А ты намекни ему в письме,
что у тебя тяжелая жизнь в
материальном отношении.
Что, кстати, есть абсолютная правда.
Или у тебя хорошая жизнь?
- Нет, конечно.
- А что?
- И вот. И, что некоторые мальчики
своим девушкам высылают аттестаты.
Если любят, конечно.
- Ты что?
- Ты слушай. Слушай.
- Вот, если он твой намек не поймет
или там, знаешь, сделает вид,
что не понял,
тогда пустое дело.
Нечего зря бумагу марать.
- А тебе высылают?
- Конечно. И не один.
- Мародерка...
- Нина! Нина.
Я замуж выхожу.
- Что?
- Я замуж выхожу.
- За кого?
- За капитана Корнилова.
Он скоро выписывается, и мы...
(звучит песня)
Все стало вокруг голубым и зеленым,
В ручьях забурлила, запела вода
Вся жизнь потекла по весенним законам,
Теперь от любви не уйти никуда,
Не уйти никуда, никуда.
Любовь от себя никого не отпустит.
Над каждым окошком поют соловьи.
Любовь никогда не бывает без грусти,
- Крепче держите руль.
- Сидите крепче в машине.
- Товарищи, кто курит?
Кто курит?
Поймаю - выведу.
- Танечка, покажи мне,
пожалуйста, капитана Корнилова.
- Где-то здесь был.
- Хорошее кино.
- Да ну...
Веселые ребята лучше.
- Да вон Корнилов.
- Где?
- В углу сидит.
- Я не вижу.
- Вон сзади.
- Потом покажу.
- Неплохая мелодия.
- Сейчас будет брод. Берите влево.
- Привет с фронта.
Здравствуйте, Нина.
На нашем участке сегодня тихо.
Стоят хорошие дни.
Нина, вы, конечно,
задумывались о смысле жизни.
Я начал думать об этом с 16 лет.
Прочел уйму книг, но потом
этот вопрос как-то отошел от меня.
Я думал, на совсем.
Но вот сейчас почему-то
опят стал задумываться.
Я прожил 20 лет.
И, конечно, ничего не успел
сделать в жизни.
Учился, мечтал об университете, читал.
Но чего скрывать?
Моя жизнь может оборваться
в любую минуту.
В эти самые 20 лет.
И для чего же она была,
эта моя жизнь.
Неужели нет смысла в моем появлении
на свет, в прожитых годах
и в моей смерти, если она произойдет?
Не может этого быть!
Он должен быть этот смысл. Должен!
Кончаю писать.
Что-то зашевелились фрицы.
Стреляют из пулеметов на левом фланге.
Напишите, что вы думаете о смысле жизни,
Нина.
- Смысл жизни... Вот вопросик.
Я, наверное, дурочка,
Андрей Владимирович.
Но я никогда об этом раньше не думала.
Мне всегда было как-то радостно жить.
Ну, были конечно неприятности, но так.
Маленькие.
А думать о смысле жизни...
Ну вот Наташа Ростова
тоже не очень задумывалась об этом.
Просто жила.
Разве не так?
А помните? Человек создан
для счастья, как птица для полета.
А что это?
Счастье...
- Серьезный молодой человек.
Этот ваш лейтенант Юра.
- Ой, что вы? Он такой умный.
Я, наверное, не доросла до
него все-таки.
- Или у мужчины как-то
голова по-другому устроена?
- Ну, а вот вы, например,
Андрей Владимирович,
что думаете о смысле жизни?
- О, Ниночка.
Это вопрос вечный.
- А все-таки?
- Давайте я вам чаю налью.
Не знаю.
По-моему, прожить жизнь порядочно,
не поступаясь ни разу понятием чести -
значит прожить ее со смыслом.
Правда это было
трудно во все времена.
- А правду говорят,
что вы бывший белый офицер?
- Я был русским офицером, Ниночка.
Воевал в Германскую.
А в гражданской войне я не участвовал.
А вот в эту войну я сам
предложил свои услуги.
- Но, увы, на этот раз отказали мне.
- Но, Андрей Владимирович,
все-таки возраст... и...
- А мой сын погиб в 42-м году.
- Ваша мама, наверное, волнуется,
Ниночка, доброй ночи.
(Радио) От советского информбюро.
Восточнее Винницы,
на узком участке брошены в бой
крупные силы танков и пехоты.
Гитлеровцы неоднократно поднимались
в атаку, но не добились успеха.
Наши пехотинцы, артеллиристы и танкист
успешно отбрасывали наседавшего врага.
- Хлеб подай.
- Ну, что же?
- Отлежались.
Жирком заплыли.
Пора и обратно.
- Спасибо вам,
девчонки, за заботу.
- Спасибо тебе, дочка, за все.
- За ночки бессонные.
- Дай бог тебе лейтенанта своего
дождаться.
- За победу.
- За победу.
- За победу.
- Я тоже просился.
Не выписывают почему-то.
- Ванечка, я тебе подарок приготовила.
- Хорошо.
- Осталось там?
- Да.
- Плесни.
- Хочу ребят своих помянуть.
Сгорели все.
Я чудом выбрался.
- Давай помянем.
И не твоих только.
- Всех...
- Давайте за всех.
- За товарищей наших,
дорогих....
- Снимаю.
Есть.
Подождите. Еще. Еще разок.
Потеснее. Вот.
Веселее. Ну, улыбайтесь.
Снято.
- Сегодня у нас танцы.
- Медицину уважил.
- Уважил.
- Крутнуть ногу.
- Молодец.
- А твоя-то где?
- Не знаю. Обещала.
- Придет.
- Нет. Не придет.
- Придет. Обязательно.
- Я тебе все прощаю.
- Но писать буду все равно.
- Конечно.
- Отвечать будешь? Ладно?
- Ладно.
- Эх, Клавочка...
- Не вышла у нас с вами любовь.
То хоть простимся по-хорошему.
Прошу.
- Бабы тоже яд.
- Много ты понимаешь, балда?
Эх, елки-моталки...
Вот вернусь домой...
- Пишите мне чаще, Юра.
Вы стали интересны мне как человек.
Я хочу больше о вас знать.
И, пожалуйста, будьте осторожнее.
Я что-то беспокоюсь...
Я буду ждать вас, Юра.
Буду по-настоящему ждать.
- Привет с фронта.
Здравствуйте, Нина.
Неужели случилось чудо
и мои чувства каким-то
образом передаются вам?
Вообще-то вполне возможно.
Мои чувства очень сильны.
Наверное, потому что это впервые.
Хотите верьте, хотите нет.
Но я еще ни разу не целовался с девушкой.
Я как-то не интересовался ими.
Был увлечен историей. Собирал книги.
Торчал в библиотеке.
Наверное, история - это мое призвание.
Я обязательно вернусь к ней после войны.
Особенно интересует меня эпоха Петра.
Одна из самых переломных
в истории России.
Она перевернула весь уклад жизни народа.
И проникнуть во все это
чрезвычайно интересно.
Но простите, может быть, это вам скучно.
Поэтому прекращаю.
Напоследок шлю вам
те же слова, что и всегда.
- Добрый день.
- Простите. Вы к кому?
- Капитану Корнилову. Пятое отделение.
- Документ, пожалуйста.
- Вот. Я его жена.
- Вот тут у нас раздевалка.
Туда, пожалуйста.
Пройдите.
- Ух, ты...
- Ириша. - Жив...
- Ирка!
- Как же ты в Москву-то попала?
И не писала ничего.
- Ну, умница....
- А это у нас что?
- Как я рада.
- Э, мужики.
- А это мне... Вот...
Товарищи прислали...
- Халат, между прочим,
надо в рукава надевать.
- Постой.
Я тебя назначаю на индивидуальный пост.
Прямо сегодня. 122. Василевич.
Тяжелое ранение в голову.
- А как же внутривенные?
- И внутривенное будешь делать тоже.
Чем меньше у тебя будет свободного
времени, тем лучше для тебя же.
- Ладно...
- Ну, что же вы все молоденькие такие?
Неужели постарше не нашлось?
- Стыдно же.
- Ничего, ничего.
- Не надо нас стесняться.
Я ушла.
Пульс смотри. В капельнице 50.
- Устал я что-то...
- Поспите.
- Девочка.
- М?
Открой тумбочку.
Сверху.
- Возьми. Покушай.
Не хватает, небось, хлебушка-то.
- Спасибо.
Сам потом поешь.
Спи, Василевич. Спи.
- Ага...
- Посплю...
- Привет с фронта.
Здравствуйте, Нина.
Нас перевели в другое место.
Теперь мы живем в лесу,
а перед нами цветущий луг.
У вас в Москве еще холодно. Лежит снег.
А здесь уже совсем весна.
Я высовываю нос из
окопа и вдыхаю ее запахи.
Недалеко от наших позиций я вижу
большой красный цветок.
Я не знаю как он
называется, но он очень красив,
и мне хочется сорвать его для вас.
Правда это не так просто,
на этот луг не то, что выйти,
даже высунуть голову нельзя.
Но это днем.
А ночью можно будет сползать.
Только найду ли я его ночью? Не знаю.
Но постараюсь.
Разумеется, он засохнет,
пока дойдет до Москвы.
А может его
выбросит военная цензура.
Скажет, вот сантименты.
Но все равно я сорву его.
- Вот так сними.
А то она сразу догадается.
- Хорошо. Сейчас сделаем.
- У тебя когда... Ну...
Это самое... Операция скоро?
- Скоро.
- Так... Есть.
- Слышь? Из нас двоих один
вот такой бы получился!
- Ага. Красавец.
- Я тебе точно говорю.
Вот твои ноги и мои руки.
- А ведь Юру могут
ранить из-за этого цветка.
Или даже...
- Будь с ним повнимательнее, Ниночка.
Состояние резко ухудшилось.
И все время следите за пульсом.
Сестренка.
- Сестренка.
- Я здесь.
- Ко мне родные вчера приехали.
Продуктов много привезли.
Вон под кроватью.
Видишь?
Там мясо.
Вон. Видишь? Вот и возьми.
- Возьму, возьму.
- Нет. Ну, как же?
Вон худая какая.
- Ну, как он?
- Получше мне немножко.
И ты тоже.
Возьмите поешьте.
Чего-нибудь...
Ниночка. Ниночка.
Ты что,
уходишь?
Ну куда же ты?
Темно ведь.
Страшно.
Может останешься?
Вон места сколько.
- Я останусь. Конечно останусь.
Только попозже приду.
- Да? Ну и хорошо.
И хорошо....
- Не делайте глупостей.
Слышите, Юра?
Не надо никакого цветка.
Не надо никаких доказательств.
Я и так верю.
Я боюсь за вас, Юра.
Боюсь.
- Мне ничего нет?
- Ничего.
- Но ведь, кажется, недавно было?
- Было... Но я что-то беспокоюсь.
- Чаю вам налить?
- Нет. Спасибо.
- С ним что-то случилось.
Это я виновата, я!
Но почему же так долго нет письма?
Когда же оно придет?
Когда?
- Привет с фронта.
Здравствуйте, Нина.
Цветок я все-так сорвал.
И посылаю вам.
Если его не будет, значит,
военная цензура все-таки выкинула его.
Дорогая военная цензура,
не выкидывай, пожалуйста, этот цветок.
Я посылаю его любимой девушке.
- Нина, что с тобой?
Что с тобой?
- Его убьют, Алла.
- Убьют...
- Что ты?
- Убьют...
- Ну, что ты?
Не выдумывай, дурочка.
Это же просто сок.
Цветок с фронта.
А он хороший мальчик, твой Юра.
Ну, успокойся, девочка.
Успокойся.
Ну?
Вытри слезы и иди потанцуй.
Ты поняла?
- Ниночка, наверное, от
меня долго не будет писем.
Пора гнать фрицев дальше.
Ведь пока они на нашей земле,
жить спокойно нельзя.
Я раньше как-то не касался этого
в своих письмах.
Ведь они были о другом,
о моей любви к вам...
Но сейчас, когда скоро идти в бой,
вы должны знать,
что пойду я спокойно.
С верой и надеждой, что все будет
хорошо и мы увидимся, и
сходим еще в Большой театр.
Я буду держать вашу руку в своей.
А после спектакля вы
позволите мне ее поцеловать.
Не может же быть,
чтобы этого не случилось?
Правда?
Ваше письмо о смысле жизни я получил.
И опять вы раскрылись мне
как-то по-новому.
Пишите мне чаще.
Может и не сразу, но
ваши письма найдут меня.
Пока до свидания.
Будьте всегда безоблачны и радостны.
- Больше писем от него не было.
Никогда.
До сих пор мне не хочется
верить, что его убили.
Что жизнь, частица которой прошла передо
мной в его письмах, оборвана войной.
Мне кажется, он жив.
Занимается своей любимой историей.
И, может быть, иногда
вспоминает свои полу детские
письма в Москву
госпитальной сестренке,
которые начинались всегда одинаково.
Привет с фронта...
А я сохранила его письма.
И вот сейчас они снова
лежат передо мной.
Привет из юности, Юра...
 

////////////////////////////