Годунов (2 сезон, 2024 год). Цитаты и фразы из сериала

Режиссёр: Алпатов

Вторая часть саги охватывает годы Смутного времени. Это продолжение истории любви, истории России и истории семьи Годуновых. Борис, первый избранный царь на Руси, обещал расцвет и усиление государства. Но голод, эпидемии и бедствия не дали надеждам сбыться. Потеряв уверенность в своих силах, Борис Годунов допускает роковые ошибки, не отличая друзей от врагов... Начинаются времена переворотов, тревог и больших потрясений. Крушение власти, политические игры, волна самозванства, народные восстания…

Все фразы и цитаты

Серия 1

Рассказчик:
"Взойдя на престол в 1598 году,
Борис Годунов дал зарок
не проливать крови,
запретил бессудные казни,
снизил подати,
приглашал на Русь
иностранных мастеров,
посылал дворянских детей
учиться за границу.
Развивались ремесла и торговля,
строились новые города.
Московское царство
укреплялось и богатело.
Но через три года на страну
обрушилось небывалое бедствие:
бесконечные дожди
сменились ранними морозами,
урожай пропал.
Начался великий голод".
- Охолони! Легче толкайся.
- Ты куда?! - Куда прешь?!
- "Великий князь, жалея
обо всем православном христианстве,
велели открыть государевы житницы
и всех голодных кормить беспошлинно".
С этого дня велено
по полфунта на нос отпускать.
(Возмущенные выкрики.)
- Накажет вас Господь!
Божией милости
на царя Бориску не было.
Детский голос: - Смотри, мамка, снег!
- Дождались снега в мае, ироды.
Майским снегом
весь год маяться будете.
Царь не от Бога!
Кара Божия!
- Борюшка, обратно не спишь?
Сон дурной или нога?
- Она, окаянная.
Дергает, будто крюк в нее вогнали.
Кликни лекаря, а то мочи нет.
- Сама справлюсь.
Вот, давай-ка сюда.
Сейчас... А ты пока
о важных делах подумай, отвлекись.
- О важных я, почитай, целые сутки
думаю, аж голова лопается.
- Так и я ж не про государевы дела
толкую.
О дочке подумай - оно-то важнее.
Налилась девка как яблочко.
Я уж слышу, как кровь в ней шумит.
- В сотый раз говорю:
едет жених - датский королевич.
Скоро прибудет - свадьбу сыграем.
- Уже год твой королевич тащится.
Того и гляди, Аксе какой
местный "прынц" приглянется.
- Что ты, Марья?
- Я же в глаза-то ее смотрю -
вижу, как сердечко бьется.
- Нет, у нашей Акси душа ангельская.
Ну все, прошло.
Ложись. Сама, небось,
и часа не спала.
Ложись.
Ох!
- Вовсе не пустое это дело.
Я вот так на прошлую Троицу
Нечайку своего в кольце углядела.
Так что давай, царевнушка, гляди,
авось и ты жениха увидишь.
- Скоро уж королевич Иоганн приедет -
без гаданья разгляжу.
Да к тому же что мне
на него смотреть?
Как батюшка сказал, так и будет.
Какой бы ни был,
а идти за него придется.
- Так любопытно ж, Акся.
А ну как он кривой
или нос у него длиннющий
и бородавка страшенная.
Вот увидишь, по первости охнешь -
конфуз выйдет.
А коли не первый раз,
то и не так страшно.
Так что гляди, царевнушка, гляди.
- Да не вижу я там никого.
- Гляди.
- Все, хватит, Софья.
Ночь напролет проболтали.
- Ой, Нечайка мой сегодня
всю ночь в карауле.
Он не спит, и я будто с ним не сплю,
бодрствую.
Ну что, царевнушка, есть там что?
- Будто тень какая-то.
Нет, ничего.
- Ой! Есть там кто-то.
Под окном стоит, внизу.
Куколь.
(Дверной стук. Голоса.)
- Стой. Кто таков?
Кто таков? Стой!
Стой!
- Ну, кто со мной в сваечку?
Ну кто со мной в сваечку? А?
Никто?
- Нет.
- Я тогда сам.
Оп!
- За вами, что ль, бежать
или в набат бить?
- Куды в набат? Сами управимся.
- Мы вдвоем. На! На!
- Эй! Эй!
- Проворонили!
- Прости, владыко, опоздал.
- Что скажешь?
К именинам государя доставили.
- Со строгановским письмом
очень схоже.
Не Прокопьем ли Чириным писано?
- Молодец, Григорий.
Его рука. Истинный мастер.
Строгановы прислали.
(Громко вздыхает.)
- Что пыхтишь, раб Божий?
- Опередил мои думы богомаз.
Давно сподвигался я хвалебный тропарь
сочинить святому Борису,
да Деве Марии, да Федору Стратилату,
да Ксении Страннице,
но не решался.
- Дело-то не запретное и угодное.
Но трудное.
Ты, Григорий, сметлив, конечно,
да только хватит ли у тебя
воспарения духа?
- Господь поможет.
- Выбирай лицо да пиши тропарь.
А я посмотрю, можно ли петь его
перед государевым светлым оком.
- Да я уже выбрал, владыко.
До Девы Марии не добраться,
до святого Бориса - далеко,
Федор миновал, а выбрал я
для своего хвалебного песнопения
преподобную Ксению Странницу.
Благослови, отче.
- Не гожусь я им в цари:
что ни сделаю, все им не нравится.
По дыбе скучают, по кнуту.
- Неправда, государь.
Зря коришь себя.
Народ не дурак: знает,
кто его благодетель.
Я уж не знаю,
что тебе здесь докладывают,
но я по Москве езжу,
слышу, как тебя хвалят.
Только за одно то, что ты голодных
из казны кормишь.
- Собака кормящему
всегда руку лижет,
а повернись спиной...
Ладно, давай о делах.
Что бояре, говорил с ними?
- На словах клянутся,
что зерна не прячут.
Божатся, что сама жрать нечего.
Прижму их, Борис Федорович.
Не сомневайся, прижму.
Так прижму, что мало не покажется.
- Как крестник мой? Жена как?
- Мишка-то? Растет, подрастает -
что ему сделается?
- А-а-а... - Ксения Ивановна
тоже здорова, слава богу.
Шлет тебе поклон низкий.
- Ну добро. Ступай, Федор Никитич.
- Болит?
- Ой...
- Может, все-таки лекаря кликнуть?
- Ступай.
- Ступай.
(Звучит музыка.)
- Кто еще со мной в сваечку, а?
- Царевич-то Дмитрий жив!
Жив истинный царевич!
Жив! Покайтесь, люди!
Жив! Покайтесь!
- Государево дело!
Хватай скомороха! Держи его!
Держи!
- Да куда, куда?!
Пусти, пусти! Пусти ты меня!
- ...Пишут, что рожь вышла зяблая,
недозревшая да помороженная.
И собрали в этот год
десятую часть от обычного,
а на посев и оставлять нечего.
А еще пишут, что весной
за четверть ржи
тридцать денег просить будут,
а нынче шестьдесят или семьдесят,
да и то не найти.
А зимой все двести.
- Да это из-за вас же все, аспиды!
У многих из вас
в амбарах хлеба полно,
так вы продавать его не желаете.
Царя не слушаете,
а он вас добром просит. Пока добром.
Народ уже взбунтоваться готов.
Смуты хотите?
- Великий государь,
челом бью на Федора Романова,
Напраслину он на нас разводит.
У нас в амбарах шаром покати,
самим жрать нечего!
- Хватит!
Вы потому такие храбрые,
что знаете о зароке моем:
крови не лить - потому и не боитесь.
Токмо вот вам слово мое:
коли прознаю,
кто из вас на великой беде
решил руку свою обернуть
да нажиться - али того хуже:
народ на бунт повернуть -
пощады не ждите.
Прольется кровь
без страха и сомнения.
Никого не помилую.
- Слабоват мед. Пил я вчера
можжевеловый у Варварских ворот,
вот тот был крепок!
- Видал, как хлеб-то дорожает?
Быть этой зимой голоду.
- Меня, брат, другой голод гложет.
- Девка?
- Как бы не к моей зазнобе
этот чертов куколь привадился.
- Какой куколь?
Которого мы нынче не поймали, что ли?
Так он ведь
на царевнины палаты пялился.
- Так и я об том.
- Опять?
Ты молчи об этом.
Я ничего не знаю, ничего не слыхал!
- Паду в ноги царевне Ксении,
вот и все.
- Эка, брат, падешь!
Ты хоть ногу-то ее видел?
- Челобитье подам.
- Челобитье?
Да кто ты таков, чтоб просить
за себя царевнину ближнюю девку:
князь али гость заморский?
Ты стрелец простой, холопишко,
буйная головушка.
У тебя ни кола, ни двора,
ни гроша за душою...
- Любовь у нас!
- Не слышу.
- Видимся мы с ней
каждую седмицу, а то и чаще.
- Ты сейчас что болтаешь-то такое?
А ежели дознаваться станут?
А ежели меня к пытке возьмут?
Они знают, что мы с тобой сотоварищи.
- Так и говори как есть.
Я не страшусь.
Нечай, мол, Колыванов и Софья,
Федора Коня дочь, в любви обмирают -
без света и надежды. - Тихо!
Ладно я, а если кто другой услышит?!
- Другой не услышит. А тебе я верю.
Или ты мне не товарищ?
- Товарищ.
Ладно, пойдем. Хватились небось,
а то не видать тебе новой должности.
Когда тебя там
десятским-то назначают?
- Сказывали, скоро, на Троицу.
- Конечно, вы же с ним товарищи.
У его ни кола ни двора -
гол как сокол.
Ему и десятским быть, а не тебе.
По кабакам деньгу проматывать
и с барышнями блудить...
А твои детки пущай с голоду пухнут.
- Да Нечай меня раненого под Корелой
восемь верст на себе волок.
А я - иди на него донос пиши?
- Не пиши, Пронка, не пиши.
Как-нибудь да проживем.
Погибло все, урожая нет.
Ты должен быть десятским, не Нечай.
- С именинами тебя, батюшка.
Мы тебе подарок приготовили.
- Плат-то, я вижу,
тобой вышит, искусница.
А под ним что?
Что смеешься, проказник?
Ух ты!
- Птицу попуганом кличут.
Заморские купцы его
по-латински каркать обучили.
- Да ну?
- Господи помилуй!
- Да уж, матушка. И стишки читает.
- Ишь ты!
- Это что еще за стишки?
- Ну, ежели по-русски перетолмачить,
то что-то вроде:
"Хочешь высоко забраться -
имей крылья; а ежели крыльев нет,
то и нечего на гору лезть -
расшибешься же".
- Мысль верная.
А ты, Федюшка,
и попугана латинского понимаешь, да?
- Понимаю, батюшка.
Теперь еще германский учу.
Еще хочу франзейский знать
да самобританский.
Я, батюшка, книжки ведать хочу.
Они на разных речениях написаны.
- Молодец, по-царски мыслишь.
Чтобы торговать, с ними
на одном языке говорить надобно,
а то ведь толмач
порой во вред перевести может.
- И Аксю тому учить надо!
- Ишь ты! А Аксю-то зачем?
Ишь ты, вымышленник-то!
Аксе вон об женихах думать надо.
Ни к чему ей учение.
Ну, давайте-ка ступайте.
Батюшке дела нужно делать.
(Попугай кричит.)
- Господи!
И птицу эту адскую
с собой давайте забирайте.
(Федор смеется.)
Ишь ты!
- Сам виноват.
За него на нас Божья кара.
Ему-то что? Он свое не теряет.
Завсегда будет,
что детишкам оставить.
А Романов - пес его цепной.
- Не о том ты говоришь,
Федор Иваныч, совсем не о том!
Ты что, думаешь,
я с ним из-за денег своих воюю?!
- Так ведь урон же.
- Да нам не о мошне надо думать,
а о том, как народ
против Бориски настроить!
Когда от голода пухнуть начнут,
главное, чтобы думали,
что все из-за него.
И людишки пусть гибнут,
пусть, да поболе,
лишь бы думали, что все из-за него.
Он во всем виноват -
Борис, и никто другой.
Только тогда мы в кремль
хозяевами зайдем
и амбары откроем, и народ накормим.
Всех - досыта. Понял?
- А Романов что ж?
- Дай срок.
Дай срок, Федор Иванович.
- Копейка
.- Положи, а то заругают.
- А эта?
- Две.
Чего так дорого?
- Хм! - Полушка.
- Нет.
- Ну ладно.
- Подожди. Бери.
- Пронка, дружище!
Чего испугался? Свататься буду,
тебя сватом назначаю.
- А чего я-то?
- А кто, когда ты мой друг ближний?
Вот ленты, собака, дорогие,
а обещал я боярышне своей...
Пронка! Давай и эти.
- Ну чего, мужичок,
чью жизнь-то порушил, а?
- Не твое собачье дело.
- Да ладно, шуткую я.
А и хватит на сегодня.
Мишка, подымай!
- Стой!
- "Холопская жалоба
на князя Галицкого".
Дескать, зерно отобрал
да в лес свез.
- Романову отдай.
Ежели правда, князя в кандалы.
Шах!
- "Дьяк монетного двора челом бьет:
воровство сыскал.
Фальшивую деньгу чеканят,
а ихний голова Иван Козлов
про то ведает
и сам с того имеет".
- На дыбу.
Мат.
Много еще?
- Да не шибко.
"Безымянный извет на кремлевского
стрельца Нечая Колыванова".
Мол, польстился он на боярышню,
царевнину Софью, Федора Коня дочь.
И что видали их,
как они сиживали в тайном месте.
Блуд, государь.
- Стрельца на расспрос.
- А Софью?
- Не тронь покамест.
Не хочу Ксенюшку тревожить. Что еще?
- На Пожаре слухи опять пошли,
дескать, жив царевич Димитрий.
- Как это?
- Врут,
будто не царевича покололи,
а другого мальца, подменного,
а царевич бежал -
про то скоморохи сказку показывали.
Скоморохов тех поймали?
- Взяли.
Пытали, кто вразумил слух распускать
про царевича, да не дознались.
В темнице один скоморошек остался -
мальчонка совсем.
Все Димитрием кривлялся.
- Пытайте его, токмо не до смерти.
Дознайтесь.
Чую, без бояр не обошлось.
- Последний извет, государь.
На Федора Романова.
Который уже? В печку его.
- Да не могу.
Писано в нем, что заготовлены
у него в подклети под сундуком
травы ведовские.
И что взяты они
от черной карельской ворожеи,
чтобы сгубить тебя.
Будто бы и хворь твоя от того,
что они колдуют ночами.
Тут и место отмечено
да трав названия.
- Вон пошел.
- Государь!
- Вон!
- Кто таков?
- Дрововоз из Костромы.
- Проходи. Ты кто?
- Лесоруб.
- Вышивальщица, чтица,
сказывать озорно могу.
- Какой работы ищешь?
- Мужниной женой.
- То, девица, не твоя забота,
а отцова.
- Отец мой на государевой стройке
занят,
нет ему дела до счастья
единственного дитя.
- А как же Илейка?
Государь сказывал,
скоро вернется из заморских земель.
Я ему тебя обещал.
- Батюшка, Илейка мне как братец,
стыдно замуж за него идти.
Нам с ним смеяться вместе хорошо,
а не детей растить.
Батюшка, верь:
встретился мне человек,
которому до смерти верной буду
и счастливой.
- Что еще за человек?
Привела небось?
- Привела.
- Государево дело!
- Тихо, тихо.
- Нечай!
- Тихо!
- Нечай!
- Ну и что? Да вы что?
- Не лезь туда, сама сгинешь.
- Вот глупость, а.
- Что ты там опять вычитал?
- Да вот же, Марцина Бельского книга,
"Хроника всего света" зовется.
Про весь Божий мир написано -
и складно, и чинно!
А про княжество Московское наврал,
да с три короба!
Пора, сестрица,
составлять свою книгу.
А я уж видел великое множество
росписей про все уголки Московии.
Вот стану царем, открою гимнасий
и прикажу сделать
честные хроники и чертежи.
- А голова не зудит у тебя,
братец, от великих твоих знаний?
- А голова зудит от пустого,
а будучи наполнена разумом,
только блаженствует.
- Царевнушка! Акся, заступись!
Христом Богом прошу,
заступись за моего Нечая.
- Батюшка.
- Ну говори чего.
- Челом тебе бью.
Извет сделали на невинного человека.
- Извет - дескать, сошелся
с твоей сенной девкой Софийкой?
- Так ты знаешь?
- Как не знать!
Царевнины боярышни
со стрельцами путаются!
Батюшка, Софья всю ночь при мне
и днем от меня ни на шаг.
Когда ж путаться-то?
- Несмышленка, за всех заступаешься.
В прошлом годе Маньку отбила,
а Манька сама призналась,
что пепел тебе на след сыпала.
Не гневись, батюшка,
это ты слабость в сердце носишь,
всех кругом подозреваешь
и черного волховства боишься.
А я не такая.
- Что?
- Батюшка, любишь ли ты меня?
- Вот знаешь чем взять-то.
- Дай мне это дело на суд. Я сама
разберусь, накажу кого следует.
- Что, за девку свою просишь?
Уж весь двор судачит. Позорище!
- Остынь, мать.
Пущай сама все устроит.
- Мала еще это дело вершить.
Пусть государевы люди рассудят,
а то под ейной-то ручкой ласковой
весь холоп размякнет.
Ступай, царевна, в работу садись.
- Царская дочь
должна милость творить.
- За волосья тебя оттаскать?
Издерзилась! Засвоеволилась!
- Будет, будет!
Девку твою не тронем,
а стрелец пущай сидит.
Ежели невинен, бог сбережет. Все.
- А тебя не хватятся?
- Не хватятся.
Наказал в караул без меня идти.
- Уже командуешь?
- Все знают, что скоро
десятским буду, оттого и слушаются.
На другой седмице впишут в разряд
да жалованье поднимут.
Тогда и к отцу твоему сватов зашлю.
На конях, как положено.
- В гривах ленточки?
- Со скоморохами.
- Да с медведями. Ой, глупый ты.
- Чего это? Небось,
не хуже других сделаю.
- Отец мой - человек особенный,
со скоморохами к нему не подъедешь.
Не надо сватов, Нечаюшка.
- Как же это без сватов? Да ты,
видать, за меня идти не хочешь, а?
- Опять глупый!
Сама говорить должна.
Знаю, что не по правилам такое,
но и отец у меня неправильный.
Я пойду, а ты меня в сторонке
будешь дожидаться,
а как увижу, что сладилось,
так я тебя подзову, ладно?
- И как это вы, девки,
такое с нами выворачиваете, а?
Я ведь иного воеводу не слушаюсь,
а тут такое вот - полотна кусок
да лент пучок, в ладошку уместится,
а ведь и слова не скажу.
Вот как это, а?
- Любишь, небось.
- Люблю.
- Господи, как же все хорошо было.
- Верно ли, что предавался блуду
с боярышней?
- Поклеп! Не было такого.
- Не было ли умысла
через блудную боярышню
ворожить на царевнин след,
сапожки ее мазать пеплом и золой
али еще как смертную порчу наводить?
- Наговор.
- Откуда?
- Купил.
- На кошеле вышито "Нечай".
Нечай разве не твое имя?
- Мужа коробейницы звали Нечай.
- Врешь.
Кошель тебе поднесла боярышня Софья.
Нить голландская мерцательная
из царской казны.
Под пыткой все расскажешь.
А там, глядишь, нам и боярышню
сдадут, вместе вас и спросим.
- Не тронь девку!
Жив буду - на той же плетке
за горло подвешу.
- Куда ты лезешь, окаянный!
- Не напирайте!
Не больше одной меры в руки!
Проходим, проходим!
- Думаешь, ты один такой?
- Мужик, ты куда лезешь?
- Дайте монаху пройти!
- Ты уже получила!
- Давай!
- Держи.
- Чего тащитесь-то?
Остальные уже пришли.
- Охолони! Чего удумали-то?
- Вы чего удумали?
Позорить меня решили, ироды?
- Брось, Василий Иванович.
Не один ты сейчас
воровством промышляешь.
- Да какое воровство!
Побойся Бога, Федор Никитич!
- Мало вам? То, что ты зерно
по амбарам прячешь,
еще своих людей посылаешь к раздаче.
Они последнее у голодных
изо рта забирают.
- Да сами они, сами!
Я же ни сном ни духом, Федор Никитич!
От кого донос? Неужто веришь?
- Эх, Вася, царь тебя
за своего держал, а ты...
- Ну не губи ты меня,
мы ж с тобой с мальства.
Я все отдам, все в казну верну.
Сторицей отдам.
- Все отдашь, Вася.
Все, что по вотчинам,
по московским амбарам прячешь,
в кремль снесешь.
Я лично проверю.
Если чего-то недосчитаюсь,
пеняй на себя.
Жалкий ты, Вася. Уберег нас Господь
от такого царя.
- Ой, неладно все, чует мое сердце.
Слухи-то по Москве ходят.
Среди бояр смута. Есть у тебя кто
из людей ближний-то,
кому доверять можно?
- Я, Маша, как на трон сел,
никому не доверяю.
К чему ведешь?
- Да нынче утром
верные мне люди донесли,
что Ксения Романова-то на своем дворе
хлеб раздает сброду разному,
а благодарить за то велит
муженька своего, Федора Никитича.
Давай-ка сюда, батюшка.
- Дело благое, богоугодное.
- Москва тебя должна благодарить-то,
не Романовых.
А разговоров только что об нем:
мол, за простой люд радеет,
у бояр хлеб отбирает
и им отдает.
- И зачем ты мне это говоришь,
матушка? Хоть в именины меня пожалей.
Один у меня друг остался,
так ты меня с ним поссорить хочешь.
Ты лучше об дочке подумай:
принц едет, принимать надо,
свадьбу готовить.
Мало у тебя забот-то?
- Как скажешь, государь.
- Постой.
Про жениха-то вот что.
Наказал я людям в звезды смотреть -
ладно ли будет у Акси-то.
А ты взяла бы какую-нибудь ведунью,
да поговорила с ней тайно.
- Грех-то какой!
- Грех! Токмо царь Иван Васильевич
этим не гнушался,
и смерть его волхвы
день в день предсказали.
Знать хочу, будет ли у Ксении
счастье-то.
- Есть у меня одна ведунья.
Поразузнаю у нее про принца Иоганна.
Разузнаю, государь.
- Чего столпились?
- На дворе боярина Федора Романова
его жена Ксения хлеб раздает.
- Тут сиди. Пойду полюбуюсь.
Не надо, матушка, узнают.
- Детки дома маленькие, пропустите.
- Храни Господь тебя
и всю семью твою.
- Век буду помнить вашу доброту,
молиться за вас буду!
- Молитесь за Романовых денно
и нощно, православные, -
не дают нам убогим пропасть!
- Разве не по царскому повелению
кормят вас?
- Там куска не укусишь,
а здесь ешь досыта!
Не скупятся.
Известно царская кровь.
Вот бы такого нам царя с царицей
бог послал.
- Слыхал? И откуда у них
хлеба столько?
- Нынче извет был, матушка-царица:
Романов вроде как хлеб отобрал
у одного приказчика,
да велел себе на двор везти.
- Царю доложил? - Государь
на Романова изветов не слушает -
сразу в огонь кидает.
- Едем.
- Трогай!
Поют: - "Боголепным подражанием ты,
странствовавши..."
- Вот бес в рот залетит!
Полной душой.
Поет: "Бого-о-о-лепным..."
На горох поставлю!
- Юшенька.
- Еще раз.
Поют: - "Боголепным подражанием ты-ы,
странствовавши..."
- Юша, Юшенька.
- Григорий я, Григорий.
- Путаюсь, я сынок, непривычная.
- Ну, чего пришла? Времени нет.
- Вот пирожков принесла -
с лучком с зажарочкой.
- Изжога от них.
- Юшенька...
Ой, Григорий.
Ты бы отца проведал - совсем плохой.
Помрет ведь, не свидитесь.
- На том свете свидимся.
- Григорий, что ты
такой жестокий стал?
Мальчонкой-то все ластился.
- Мать, я царской особе стихиру
сочинил, разучиваем вот.
- Да это разве не грешно?
- Видела б ты ее!
Она живому огню подобна,
она не ходит - лебедем плывет,
в ней света Божьего,
что в лике святом.
- Да ты влюбился?
- Не знаю. То в жар, то в холод.
Иной раз верую, что будем вместе.
- Что ты говоришь?! Ты же стрельцов
сын, ты же внук черносошный.
- Ступай раба божья, не до тебя мне.
С полным духом - еще раз, отроки.
Поют: - "Боголепным подражанием ты,
странствовавши..."
- Зачем мы здесь, матушка?
Батюшка знает?
- Чего надо?
- Здравствуй, матушка-ворожея.
Про мужа узнать вот. Про дочь.
- А с мужем что?
- Ногой мается.
- Ну, от этого не помрет.
Это твоя дочь?
- Жених к ней едет.
Верно ли выбрали?
- Девица, зайди.
А ты тут будь.
- Жениха ждешь?
Хочешь знать, каков он?
Вот он, бери.
- Как брать-то?
- А как знаешь бери.
Ну что, разглядела суженого?
- Да как ясно.
Как же это, бабушка?
Я ведь его не видала никогда.
- Может и видала.
Только глаз не застрял,
а сердце запомнило.
- Он иноземец.
- Вот. До свадьбы заживет.
Поворожу и будет у тебя свадьба.
- Оно и не болит больше. Что?
- Уйдешь сейчас -
плакать по тебе буду.
- Что ж плакать-то?
Я вот ожглась и не заплакала. Что?
- Не заплакала, потому что силы
в тебе много.
А по силе и пытка.


Серия 2

(Бьет колокол.)
- Сколько их?
- Пока два десятка, великий государь.
- Господи!
- Велел их в монастыри тайно ночами
свозить, чтобы народ не баламутить.
- А велел бы ты их не по монастырям
развозить, а на дворы боярские.
К ним вот, которые голодом заморили.
- Государь, дозволь слово молвить.
- Мне теперь
с вами и говорить совестно.
Глядите, глядите:
православные, вами убиенные.
Бога побойтесь.
- Лепота-то какая,
жить бы да радоваться.
Два года без войн прожили
в кои-то веки.
Опосля Ивана Кровавого
два года без войн.
Думал, благодать настала,
ан нет, беду наслал.
Испытуешь? Знаю, по силам
испытания даешь.
Ни себя, ни ближних не жалею,
из кожи вон лезу,
за народ православный радею.
Только, боюсь, сил может не хватить.
Укрепи дух мой.
Дай сил, Господи.
- Какова она? Ты хоть видел ее?
- Да, видел раз,
когда Годунова венчали на царство.
Пробрался тайком на крыльцо
Грановитой палаты.
Колокола звенели, хор пел, и все это
возносилось высоко-высоко в небеса.
- Какой же ты романтик!
- Годунов вел Ксению с Федором,
а они народу кланялись.
Я тогда глаза ее увидел.
А в глазах ее - ласка,
и счастье, и сила.
- Ты рассказываешь
как влюбленный менестрель.
Великолепно! И что же было дальше?
- Ну а что дальше?
Дальше - наставник, Федор Конь,
отвез меня в Смоленск,
где строили великую стену,
обучил всяким премудростям.
Сказал, чтобы обучался
во фряжских странах.
А когда искали, кто по-русски
говорить может, вот я и подвернулся.
Спешить нам надо.
Тебя ждет самая большая страна
и самая красивая девушка в мире.
Поют: - "...возвысити падшия
пребываеши, мудрая,
сродником убо неведома,
благочестивым же паче,
и Богу, Ксение, всегда молящеся".
- Всем певчим жалую по рублю.
- Пойдем, Акся.
- Я постою.
Ты пока за деньгами сходи.
Кто ты?
- Черноризец.
Служу Святому патриарху Иову.
Я тот, кто сочинил тебе
это песнопение, царевна.
- Как кличут?
- Григорий Отрепьев.
- Хорошо, но тревожно сложено.
Иди, ведь тебя накажут.
Чего же ты хочешь, монах?
- Видеть... видеть тебя хочу.
Я призван, чтобы видеть тебя.
Я теперь не могу
не смотреть на тебя, царевна.
Я покой потерял.
- Да ты безумец.
- Безумец.
А вина моя в том, что я...
я полюбил тебя смертной любовью.
Но я не коснусь тебя,
нет, не коснусь -
до тех пор, пока не встану
с тобой вровень.
- Поди вон!
За песнопение.
Прощай, черноризец Григорий Отрепьев.
Молись, чтобы Господь
просветлил твой ум.
- Сладко. А кипятком обдашь -
так и вывернет:
так горько, что и в рот не возьмешь.
- И с чего это ты в травники подался?
- В траве сила великая.
Человека от недуга смертельного
поднять можно,
а можно и погубить,
да так, что следов не найдешь.
- Выходит, ты себе
тут войско растишь?
А супротив кого воевать будешь?
- Были бы солдаты,
а враг имеется.
- Осатанел Романов.
Давеча Трубецкого отхлестал по щекам
и вывез у него зерна пудов триста.
А Годунов ему верит как себе,
челобитные не принимает.
- Ну вот, тут-то травка и пригодится.
Да не пугайся так.
Травка - она разную силу имеет.
- А что, Василий Иванович,
есть ли такая травка,
чтобы покойника с того света поднять?
- Может, и имеется.
А ты это о чем?
- Да слухи разные по Москве ходят.
Будто царевич Димитрий жив.
Уж и не знаешь, чему верить. А?
- Так, а где Мишанька Федоров,
Романов сын? А?
Где богатырь земли русской?
Выходи на бой, биться,
коли не струсишь.
А если я тебя побью,
то мои слуги верные
заточат тебя в кроватку
до самого утра.
А не выйдешь биться -
я твою мамку в полон возьму
и зацелую-затискаю.
- Не тронь мамку!
- Ох!
Зацелую-затискаю! Зацелую-затискаю!
- Ждал тебя, упрямился: пока батюшка
не придет, спать, мол, не лягу.
Тише.
Ну что? Сынок не спит еще.
- Не могу больше ждать: соскучился.
- Какой красивый.
Устал?
- Тревожно как-то, злобы много.
Как звери все друг на друга.
Я многим дорогу перешел.
- Да бог с ними, со всеми.
Может, в Кострому поедем?
Давно там не были.
- Хорошо бы... По весне, может.
Помнишь, что за день-то сегодня?
- Помню.
Везла тебя из Торжка на телеге.
Молилась, чтобы Бог тебя сохранил.
- Так и сказала - ведунья?
- Так и сказала, Борюшка.
У ближнего, мол,
человека ночами ворожат,
хворь-де на государя нагоняют.
Мол, не ровен час - помрет государь,
а от чего помрет -
так никто и не узнает.
Но ты, государь,
не хочешь - не слушай.
Не слушай, батюшка.
А ежели хочешь,
так ты у дочери своей, Ксении,
спроси али вон у Степки своего,
что там народ
у романовских ворот кричит.
- И что?
- "Романовых на царство", - вот что!
А боярыня им за то хлеб кидает.
Не свой хлеб, казенный.
- Кликни Степана,
пущай карету готовит.
Поеду потолкую со старым другом.
- Для ворожбы, видать.
- В подклети спрятано было.
- Твое?
- Ты шутишь, государь?
Давай поговорим по-людски.
Скажи, чем я тебе не угодил?
- Ну давай говорить.
Расскажи мне, как ты предал меня,
друг мой старинный.
- Предал? Да я как пес мотаюсь,
грызу всех подряд.
Меня Малютой уже в глаза зовут.
- Сколько я изветов на тебя изорвал?
Сколько жалоб пожег, не читая...
А ты вон оно как - трона возжелал!
Казенный хлеб от себя раздаешь.
- Вот оно что!
А я думаю: откуда ветер дует?
Жены своей наслушался? Видели ее тут.
- Это ты мне смеешь
про мою жену говорить?
У своей-то низкородной
из-под сапога давно ли вылез?
Не она ль тебя с отцом-то рассорила?
Царствие ему небесное.
Не она ль перед народом красуется,
царицей себя мнит?
- Не тронь...
Не тронь Ксению, государь, слышишь?
А тебя всегда зависть точила,
что мы душа в душу живем?
- А мы как живем?
- Не вводи во грех, государь.
Сам знаешь.
- Вот ты как?
- Да, так.
И я как никто на это право имею!
- Ах, право имеешь?..
- Матушка, пойдем, пойдем!
- Пустите его!
Руки прочь
от моего ближнего человека!
Ступай к жене, боярин, ступай.
Будет тебе благодарность
за труды праведные.
- Пречистая Владычица,
Царица моя преблагая,
надежда моя Пресвятая, заступись,
попроси, услышь, не остави нас.
Прости, прости, Пречистая.
- Побеги, повались государю
в ноженьки, батюшка Федор Никитич,
кричи, будто бес тебя попутал,
помутнение разума наслал!
Изведет тебя, проклятый,
и боярыню, и Мишаньку.
- Мишаньку?
Мишаньку...
Слушай, Тишка, запрягай телегу,
накидай туда всякого барахла,
схорони под ним Мишаньку,
вывези его отсюда в Кострому,
в Ипатьевский монастырь.
Отец Варлаам примет.
Сейчас надо ехать.
- Нет! Ради Христа, не забирай сына!
- Я его спасаю,
чтобы другие не забрали.
Ну что встал?! Давай запрягай, ну!
- Вернусь за ним,
как только готов буду.
- Благослови, отче!
- Благословен Господь Бог наш.
Слыхал об опале на Федора Романова.
Худо. Дела мирские не мне судить,
но будь милосерден.
Помни клятву свою, не казни его.
Казнить не стану
и клятвы своей не нарушу.
Царское слово даю.
Страшно, владыко.
- Чего боишься?
- Страшно, когда твоей смерти хотят.
- Кто Бога боится,
тому люди не страшны.
- Любая тварь смерти боится.
- Каждую минуту будь готов
предстать пред Господом.
Я так живу.
А господь велит прощать врагов своих.
Как человек, я их всех прощаю.
Но, как государь, казнить обязан.
Прости, Господи...
- Элиас, куда идут все эти люди?
- В Москву идут.
Там по приказу царя Бориса
на казенные работы берут.
Ну а ежели работать уже не можешь,
то хлеба дают.
- Но хватит ли им всем места
в Москве?
И хватит ли казны
на такое расточительство?
Детский голос:
- Дайте хлеба, Христа ради!
Дайте хлеба, Христа ради!
Дяденьки, дайте хлеба, Христа ради!
- На. Держи.
- Дайте хлеба, Христа ради!
- Мальчик сошел с ума.
- Дайте хлеба, Христа ради!
- Что ж, поработал славно, сыне.
Вижу, ты книги эти
не просто описывал, да и читал их?
- Читал.
- На что это тебе?
Книги сии писаны для государей,
а ты кто? Чернец.
- Не гневайся, владыко. Любопытный я.
- Тысячу поклонов бить будешь.
Ну, говори, что вычитал?
Вижу, точит тебя изнутри.
- Читал я об Ироде, царе иудейском.
Пишут об нем,
что шибко любил его по началу народ.
Храмы он строил, в голод
золото обменял на хлеб в Египте.
- К чему клонишь, дьякон?
- Так было,
покуда не побил он младенцев.
А после этого обуял
его страх смертный,
и стал он коварным и жестоким.
И в страхе этом же и помер.
- Ну и что ж с того?
- Царь наш нынешний ирод и есть.
Покарал его Господь.
Корчит его страх смертный,
а все из-за того,
что убил он младенца - царевича.
- Господи!
- Прозрел, Господи!
- Есть кто?!
- Да святится имя Твое!
Ибо верую в длань Твою, Господи!
- Посадить его в холодную!
- Так тому и быть.
Напои меня силой небесною!
- Да ты зверь, а не человек...
- Ухожу, владыко!
Неужто не благословишь?
- Найдут тебя, не сомневайся.
- Значит, свидимся.
- Юша! Юшенька!
- Мать, пирожки принесла?
- Да откуда? Ты же знаешь,
мы же безмучные.
Вот, копеечку приберегла для...
- Давай.
В дороге пригодится.
- Я это...
- Бежать мне надо, мать!
- Юша! Юшенька!
- Потом скажешь! Даст Бог, свидимся.
- Отец-то помер... отпеть бы надо.
Копеечка-то ему.
- Слушай, боярин, волю государеву.
Царь наш милосердный объявляет тебе,
злодею и изменнику,
свою царскую милость.
От смертной казни избавить, но в
наказание за чародейство и колдовство
велит сослать тебя в Сийский
монастырь на Двину и там постричь.
Жену же твою Ксению,
тако же из милости,
велит везти в Заонежские погосты
для пострига и монашеской жизни.
- А ну повтори, что ты сказал?
- Государь дозволяет вам отмолить
грехи перед Господом.
Считай, прощает вас.
- Прощает...
- Отпустите!
- А ну, пошел! Пошел!
- Ксеня, не верь им!
- Ты, холоп, передай царю:
за все ответит!
Пусти, я сказала! Пусти!
- Давай, давай!
- Не верь им, Ксеня!
Не верь псам!
- Нет! Нет!
- Трогай.
- Волчонок где?
Где Михаил Федорович?
- Пропал.
- Но! Вперед!
- Доброго здоровья, православные!
- Здоровья? Поворачивай назад!
Здесь черная смерть!
- Чума?..
Чума. Назад!
Принц, назад, обоз разворачивай!
- Элиас, что это за люди
и кого они хоронят?
- Им уже ничем не поможешь.
Назад! Чума!
- Господь всемогущий, какой ужас...
- Чума! Чума!
- Мамка... мамка...
- Принц, не трогай - заболеешь!
- Мамка!
(Кашляет.)
Мамка...
(Плачет.)
- Ладно, делать нечего, признаю.
- Что признаешь?
- Верно, что кошель вышитый
из царской казны.
И не только кошель у меня имеется,
но и прочие богатые вещи
из государевых коробов.
Хочу показать место.
- Емелька.
- Иду.
- Ну перья-то все порченные.
Сходи в приказ, принеси мне перья.
Вот ведь голова-то моя пустая -
про бумагу-то я ему не сказал.
Слышишь, иди догони его, скажи,
чтобы бумагу мне принес.
Писать-то на чем?!
И много у тебя этого добра?
- Тебе хватит.
Только нужен в подмогу кто поменьше,
уж больно там лаз узкий.
Вон твой карлик сгодится.
- Не сгодится. Емелька ростом мал,
да языком велик.
- Тогда мальчонку возьми,
с кем сидим. Он юркий.
- Ну и где твой схрон?
- Тут, в погреб лезть надо.
Тайник у меня там отменный.
- Стойте здесь.
И много у тебя там добра?
- С пуд будет.
- Давайте мальчишку сюда!
Пускай мальчонка первым лезет,
ты следом.
- А-а-а! Ой!
А-а!
- Я слово держу.
- Дядька, не бросай!
Дядька, дядька!
- Идем.
- Э, мил человек!
Да не бойся.
До воды далеко, не подскажешь?
- Ручей недалече. Давай отведу?
- Ну, давай, отведи.
- Хлебца дай,
а то у меня вон парнишка голодный.
Да и сам давно не жрамши.
Пойдем.
- Чудно:
по разговору ты русский, а по виду...
- Да что по виду? Вид сменить можно.
Ты же тоже не все время
в обносках ходил?
- Верно. Еще недавно...
Да что говорить.
Откуда едешь, любопытствую?
- Из датской стороны.
Для царской дочери Ксении
жених избран.
Вот он в Москву едет,
а я с ним навроде толмача.
- Ксении?
- Ну да.
- Ты ее встретишь?
- Может, и встречу.
А у тебя что, к ней дело, что ли?
- Дело. Да не к ней, а к тебе.
Лада, моя боярышня,
при царевне живет.
Служил и я там стрельцом кремлевским,
да вишь...
Как тебя звать-то, мил человек?
- Ну Ильей кличут.
- Илья, Христом Богом прошу:
найди ладушку мою,
передай, что я жив
и что найду ее скоро.
Сейчас мне заплатить тебе нечем,
но слово тебе мое крепкое даю:
расквитаюсь.
- Ну а как ее найти-то хоть?
Звать как?
- Софья. Софья Федоровна. Царского
городового мастера Федора Коня дочь.
Жених я ей.
- Может, к лучшему, что Нечай сбежал.
Бог поможет.
- Да век не быть нам теперь вместе.
Акся, Акся...
Ох, что ж теперь будет?
- Свадьба будет.
- Царевич-батюшка, не глумись.
Какая теперь свадьба?
- Поди прочь, злыдень.
- И пойду.
Да только принц датский Иоганн
со свитой
только что по Варварке проехал.
Скоро здесь будет.
- Что?
- Батюшки, а ты-то у меня
не прибрана.
Вот я дура, распустеха!
- Охти...
- Ну слава тебе господи. Приехал.
- Как поживает брат мой
король Крестьянус?
С великой радостью принимаю
послов его и тебя в особенности,
милый моему сердцу Иоганн.
(Говорит на иностранном языке.)
- Король датский Кристиан шлет тебе
приветствие
и желает здравствовать тебе,
царь московский.
(Говорит на иностранном языке.)
- Мне же, как его брату,
очень приятно тебе это передавать.
- Любезные гости, мы позвали вас
на царскую хлеб-соль,
сами вкушаем - отведайте и вы
что Бог послал.
Владыко.
- Отче наш,
Иже еси на небесех!
Да святится имя Твое...
- Что это с тобой? Что бледна-то?
Подкрепилась бы базиликусом.
Смотреть до ночи будем.
Хорош собою. Ой хорош.
Худой уж больно.
Может, у них там все такие?
Ну ничего, откормим.
- Я уж и сам чертил,
да мне не хватает умения.
Чертильщиков у меня нет. А писцовые
книги, в коих росписи наших земель,
никем не смотрены.
Многие от ветхости сыплются.
- Так и есть, царевич. То не дело,
что нет нового московского чертежа.
Я привез несколько карт Московии -
они печатаны в разных городах
Европы, -
так они все старые и неточные.
Надобно новой заняться.
- Сам Бог тебя привел на Москву.
Ты мне нужен.
- Что там за человек
с Федором говорит?
- А что тебе?
- Я как будто знаю его.
- Ошиблась, поди. Толмач это,
с женихом твоим приехал.
Софийка, ну-ка, вели посмотреть,
кто там с царевичем лялякает.
- Это который?
Илейка!
- Илейка!
- Софья! Ты!
- Пусти. Пусти - увидят.
- Какая красавица стала!
Ты меня вызвала?
- Ну а кто же?
- Красавица!
- Понабрался ты на басурманщине!
Эх ты!..
- Акся! Акся!
Илейка мне весточку от Нечая принес.
Живой он. Живой и невредимый.
Даст Бог, свидимся скоро.
- То-то ты с чужими молодцами
под царскими окнами целуешься.
- Акся, да ты что?
Да он же мне как брат.
Мы же с ним вместе выросли.
- Что? Что стряслось?
С батюшкой что? Говори!
- Принц Иоганн прямо на пиру
в обморок упал.
Так с креслов и рухнул.
Видом был будто помер.
Такой переполох вышел.
А батюшка приказал Фидлера-доктора
немедля звать.
Он принца оглядел -
и весь белым стал.
Крикнул, чтобы все,
кто в палатах был, выходили
и к принцу ни на шаг не подходили.
- Может, объелся?
- Слыхал я, как лекарь Фидлер
по-латыни шепнул...
- Что?
- Чума.
- А ишо видал, как на Москве
у кремля колокольню возводят -
большущую! А рядом на дворе - трупы.
Царь Борис повелел их
вокруг колокольни
наподобие венца поскладывать.
- Ах ты ж, господи, страсть какая.
Зачем же это?
- А вот ежели колокольня пересилит,
значит, Бог не отвернулся.
А ежели трупы выше колокольни
встанут - вот тут и Русь кончится!
- Да как же это она кончится?
- Басурманы придут,
русских перебьют: кого мечом,
кого измором, а кто сам с голодухи.
- Люди говорят - за Годуна это,
за неправедного царя.
- Пока сыты были, люб он вам был.
А как животы подвело, так разлюбили.
- Чего врешь? Неправедный он.
Где это видано,
чтоб царь не царских кровей?
Не по-божески это,
вот Господь и гневается.
- А я слыхал, что кровный царь
на Руси объявился.
Придет время - он сядет на трон.
Будете ли любить его?
- О ком толкуешь-то?
- Царевич Димитрий жив-живехонек.
Спас его от смерти честный человек.
Злодеи, в Углич Бориской призванные,
умертвили сына иерейского,
зело на Димитрия похожего.
А самого царевича укрыли
люди добрые - дьяки Щелкаловы
по наказу царя Иоанна, данного им
перед смертью на сей случай.
- И где же он сейчас?
- Тут. Меж вами.
- Уж не ты ли и есть тот царевич?
- Знайте: сяду царем на Москве.
- Сдается мне, не царевич ты,
а пес сыскной!
А ну, бейте его, православные!
Бей его! Бей!
Он царя нашего батюшку продал!
На бунт честной люд подбивает!
Вот так его, так!
(Смеется.)


Серия 3

- Имаши ли, раб Божий...
Как тебя крестили?
- Косьмой крестили.
- Имаши ли, раб Божий Косьма,
произволение благое и непринужденное
и крепкую мысль
пояти себе в жену сию Софию?
- Имам, честный отче.
- Имаши ли произволение
благое и непринужденное
и твердую мысль пояти себе в мужа
сего Косьму?
- Имам, честный отче.
- Благослови, Господи, брак сей
и подай рабам твоим сим
жизнь мирную, долгоденствие,
любовь друг к другу в союзе мира.
Венчается раб Божий Косьма
рабе Божией Софье,
во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.
Аминь.
Венчается раба Божия Софья
рабу Божию Косьме,
во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.
Аминь.
Господи Боже наш,
славою и честию венчай их.
- Хорошо, будто в раю.
- Ну вот еще.
Поживем, детишков нарожаем.
- Хорошо бы наперво девчоночку,
чтоб помощницей.
- Не, сынка Бог даст.
Я уже знаю.
(Плачет.)
Ты чего, милушка?
Ты чего, а?
- Страшно мне, Нечай.
Время-то такое: все рушится,
будто скошенное.
Мы с тобой здесь счастливые лежим,
на небо смотрим,
а тучки-то сгущаются.
Гроза будет - по всему видно.
- Ничего, выскочим, не замокнем.
- Дядя Нечай! Дядя Нечай!
Дядя Нечай, стрельцы у околицы.
Не иначе поп донес.
Уходить надо.
- Нечай...
- Не плачь. Не плачь, милушка моя,
глазки мои побереги.
- Куда ж ты?
- Не знаю, может, в лес,
может, в поле.
Как только встану - дам тебе знать.
- Нечай!
- Дядя Нечай,
так до стрельцов домилуетесь.
- Идем!
(Читает стихи по-английски.)
- Это один пиит англицкий написал,
Шекспирус.
- А что это значит?
- Значит: "Мне пригрезилось,
что это было со мной.
Во сне я был королем.
А когда проснулся, понял,
что ты - царевна, а я - никто".
- Я царевна.
И у меня есть жених.
Просить тебя хочу, Илья.
Не делай так,
чтоб я от своей судьбы мучилась.
- Не стану. Прости.
- Повтори еще раз,
как тот Шекспирус пишет.
- "Пригрезилось мне,
что ты со мной.
Но я во сне был королем..."
- Вот ты где, Акся.
Англицкому языку учишься?
То похвально.
Батюшка нас кличет.
- Что случилось, батюшка?
- Ваше высочество, ваш жених,
принц Иоганн Датский,
по дороге в Москву
заразился болезнью,
которую принято называть
черная смерть.
Его высочество был слишком слаб
и нынче ночью скончался.
Более никто не заболел.
- Да поняла ли, что сказано-то?
И слезинки не уронишь?
- Остынь, матушка.
Видела она его один раз,
и то мельком.
Но горевать станешь
как царевне положено.
Ступай к себе
и надень поминальные одежды.
- Хорошо, батюшка.
- Да она ж будто рада.
Не завела ли себе кого? А, Федор?
В глаза смотри матери,
когда говорю с тобой.
- Матушка, Христом Богом,
не знаю ничего такого.
Да люб ей был датский принц, ей-богу.
- Дознаюсь, все равно дознаюсь.
Софийка где?
- Остынь, Марья.
Не время сейчас для розыска.
Принц умер. Хоронить будем
с великими почестями.
Еще один знак мне, святейший.
Еще один.
(Кашляет.)
- Что это ты, сын мой,
только поступил к нашему
благодетельному пану на службу,
а уже захворал.
- Помираю.
- Не желаешь ли перед смертью
принять истинную веру?
- Нельзя мне, святой отец.
Но пред вратами небесными
прими исповедь мою.
Великую тайну храню.
В иночестве имя мое Григорий,
но в миру носил другое имя,
к великому делу был предназначен.
Но умыслили на меня...
Помогли мне добрые люди
и в злую ночь подменили меня
на другого, похожего детенка.
Его-то и зарезали.
А меня вверили в надежные руки
на воспитание.
- И кто же ты?
- Царевич Димитрий,
сын Иоанна Васильевича.
Сей золотой дан мне
моим крестным отцом
Иоанном Мстиславским.
- Я сообщу об этом
пану Вишневецкому.
Подожди, не умирай.
(Кашляет.)
- А как велел государь
за новопостриженным старцем Филаретом
великий пригляд иметь,
я людишек-то в кольцо и расставил.
И на-ка...
- Да не томи уж, читай.
- "Милая, бедная жена моя
ненаглядная Ксенюшка,
на удачу пишу, не зная, жива ли.
Как подумаю о тебе и Мишаньке,
будто рогатиной сердце толкнет".
Рогатиной-то, мол.
(Смеются.)
Горюшко-то какое, а. Ой, слезыньки
по бородочке размазались-то.
- Читай дальше, Богдашка.
Зацеписто говорит государев изменник.
- "И все теперь думаю,
что всю бы жизнь отдал до капельки,
чтоб стоять с тобой обнявшись,
как в тот заветный день".
Экий блуд
в старце Филарете гуляет, а.
- Держи его, братия!
- Знаешь ли ты, Филарет,
что есть смирение?
- Знаю, отче.
Но перед теми, кто силой
меня скрутил, не смирюсь.
- Значит, ты думаешь,
отмщением душа твоя успокоится?
- Успокоится, когда каждый
свое получит.
- А ну как не до всех дотянешься,
так и помрешь
в неизбывной тоске и злобе?
Как представишься пред Богом?
Тебе ли, грешному,
за чужие грехи наказывать?
Откуда ты знаешь, кому что отпущено?
- А кто за муки мои воздаст?
За слезы жены моей,
за сына, которого осиротили
при живом отце? Кто?
- Он.
А гордыня в твоем сердце -
то, что Ему мешает.
Только смиренная душа имеет покой.
Гордыня сама себя терзает.
Гордыня не знает любви Божией
и далека от Господа.
Поедешь в дальний скит,
к старцу Порфирию.
Житие там суровое.
Не смиришься - погибнешь.
- Пока царь жив, и я поживу.
- А правда, что у них всякий вьюнош
на шпагах дерется?
- Правда-правда.
- Ну хватит, замучил.
Смотри, тут Понт Эвксинский,
тут Балтика, тут Мурманское море.
Я до Полонии взял,
а с той стороны - до татаров.
- Молодец! Краков только вот далеко,
он к западу.
И Лапландские земли - они на голову
лошади похожи, а у тебя чего? Колесо.
- Давай править - мне уж не терпится!
Батюшка, глянь.
- Ну давай гляну, что тут у тебя.
Что скажешь, толмач?
- Что скажу, великий государь?
Царевич молодец - карта его хороша.
Вот бы ее на всю Европу растянуть,
чтобы детей дворянских учить,
чтобы знали, какая еще жизнь есть.
- Лучше за межой жизнь,
чем в нашем царстве, да?
- Ну, это по-разному.
И у них есть, чему поучиться.
- Ага...
Вот помру, сядешь на царство
и устроишь все, чтобы ихнее лучшее
к нам перешло.
А сейчас не те времена.
Вот что, толмач.
Поедешь в датские земли
за новым женихом.
Дам тебе грамоту
к королю Крестьянусу.
А как найдешь, останешься там
до больших послов,
русскому слову жениха
обучать станешь.
Шах.
- Это большая часть, государь,
только ну какой я сват?
Я же в этом не понимаю ничего.
- Ничего, справишься.
А заместо парсуны с ликом царевны
отвезешь вот это.
Давеча в горнице у него нашли.
И за такие дела тебя надобно ослепить
и в монастырь.
- Государь...
- То-то.
Скажи спасибо, что мать ее
об этом не знает.
Мой верный человек проводит тебя,
чтобы ты, не дай бог,
дорогу не попутал.
- Ишь ты! Как живая.
Ну вы тут прощайтесь,
а я там погляжу.
- Государево поручение
постараюсь исполнить.
- Постарайся.
- Может, ты мне поможешь тогда?
Старого искать или, там, молодого?
Чернявенького или, может,
белобрысого какого?
Солживил я тебе. Сгинуть проще,
чем жениха тебе найти!
Не вернуся я больше! Прощай.
- Прощай.
(Слышен рык медведя.)
Поет: - Со святыми упокой, Христе,
души раб Твоих,
идеже несть болезнь, ни печаль,
ни воздыхание, но жизнь безконечная.
- Хватит.
На, хорошо спел, аж повеситься охота.
- Хлебушка бы.
- Хорошо младенчик отмучался.
Да уж все одно.
Иди хлеба найди. Или нас здесь
всех разложи сразу по гробам.
- Баламошка, давай деньгу!
- Пошла прочь!
Мне деткам хлебца надо купить.
- Да на твои гроши хлебушка
не купишь. Хлеб нынче дорог!
- Подайте, Христа ради...
- Подай!
- Видать, не женятся больше люди
на Москве.
Нечай. Нечай! Нечай!
Нечай!
Ох! Стой!
- Ну смотри...
(Имитирует утиное кряканье.)
- А я еще голоса птичьи
подделывать горазд.
Вот к тебе утка ни в жизнь не пойдет,
а ко мне - только крякни.
- А куликом можешь?
(Имитирует крик кулика.)
- А выпь покажи.
(Имитирует крики выпи.)
- Ишь ты! Наградил тебя Бог.
Со спины: - А ну-ка.
Котомку сюда давайте.
- А уточки не хочешь?
- Ну ты шут.
Нас много - ты один.
Котомку, говорю, давай.
- Много-то много,
а душа-то в чем держится?
- А ну-ка давай!
- А ну котомку давай!
- Жив?
- Да пусти уже!
- Мы сами-то люди мирные,
крестьянского звания.
Вот с голодухи в душегубы подались.
Оставайся с нами, а?
Атаманом нашим будешь.
Ты вон какой меткий:
две стрелы - две утки.
Мы с тобой отожремся,
силенок наберемся.
Глядишь, на что и сгодимся, а?
- Я хоть и беглый, а стрелец.
Государев человек, присягу давал.
Хоть насмотрелся я всякого
и нынешнему царю служить не хочу,
но в разбойники не пойду -
паскудно.
- Ты вон слыхал, в Литве
законный государь объявился.
- Какой еще законный?
- Сын Иоанна, Дмитрий-царевич.
Говорят, войско собирает.
Может, к нему на службу?
- О-о!
Будь здрав, пан Сапега!
Пожалуй к нам в Москву.
- И тебе не хворать, князь.
Видел царя, одряхлел он.
Словно десять лет прибавил.
- Да, да, да. Болен, несчастлив,
беды великие валятся,
народу стал не мил.
- Я слышал, будто русские считают
голод Божьей карой за грехи царя.
- Да, да, пан Сапега.
Да где ж взять царя безгрешного
да Рюриковой крови, а?
- Ходят слухи о чудесном спасении
царевича Димитрия.
- Да, знаю. Врут.
И ведь так разошлись,
что объявись молодец какой, выйди,
крикни: "Вот он я, жив-здоров", -
ведь найдутся те, кто поверит.
Ведь пойдут за ним, особливо если
в нужном месте появится.
- Ко мне разные новости приходят,
князь. Иным бы и ты порадовался.
Ты бы навестил меня по-свойски,
отведал бы вишневки
да лосятины копченой.
- Нет, пан Сапега.
Нынче все за всеми следят,
особливо за вашим посольским двором,
так что лучше вы ко мне.
А что, я разные диковины выращиваю,
похвастаюсь.
И ушей лишних нет.
Приходи погостить, пан Сапега.
- Люблю я эту игру: интриги, двор...
- Милый батюшка, когда вы
последний раз были при дворе?
- Вот эта самая дорога
ведет нас к подножию трона.
И уж будь уверена,
этот шанс я не упущу.
Прошу тебя лишь об одном -
не дерзи этому проходимцу.
- Так почему бы вам не надеть
мое платье и не выйти за него замуж?
Все та же комедия.
- Марина, ты затмишь всех цариц мира.
- Говорят, он настоящий урод.
- Какое это имеет значение?
- Панна Марина,
дочь ясновельможного пана
Юрия Мнишека.
- Панна Марина, панна Марина.
Панна Марина.
Мне говорили, у тебя прекрасные зубы.
Да...
Да, ты действительно великолепна.
Ну и чего ты хочешь?
- Я здесь, чтобы быть императрицей.
- Хорошо, я сделаю все возможное.
- Мне нужно все. Так же, как и тебе.
Все, кроме твоей любви.
- Не волнуйся, моя любовь
тебе не достанется.
- Что стряслось, говори.
- Прибыл человек из Польши,
великий государь.
Сказывает, король Сигизмунд
принял во дворце самозванца.
Назвался тот царевичем Дмитрием.
- Врешь.
- Король говорил с ним,
а после вывел к шляхте,
называл великим князем Московским
и сыном Иоанновым.
И при всех определил сорок тысяч
золотых на содержание.
- Кто таков, знаешь?
- Не знаю. Но узнаю, государь.
- Так ведь не может быть, чтобы...
- Царевич Димитрий мертв,
великий государь.
- Ты вот что, пошли людей
к Марие Нагой в монастырь,
пущай привезут ее. Ступай.
- И кто же он?
- Он тот, кто крест целовал, обещая
русских обратить в латинскую веру.
В конце концов,
кем бы он ни был на самом деле,
он тот, кто нам давно был нужен.
- Войну и смуту -
вот что он нам принесет.
- А без этого, князь,
ты так и будешь сидеть на лавце
и бить поклоны Годунову,
который по своему происхождению
вряд ди достоин подавать тебе шубу.
Сейчас самое время снискать
расположение нового государя.
- Ну и ради чего мне стараться?
- Ты умный человек, князь.
Сам назначь цену.
А мне пора во дворец.
Годунов напуган
и требует меня к себе.
- Ты кому врешь, паскудник, а?
Ты кому врешь, собака ты паршивая?
- Господи, да что ж ты
делаешь-то, Мария? Прочь!
- О спасенном Дмитрии врал, паршивец!
- Пошли прочь!
- Каждый, каждый убить норовит!
Ножом в спину-то целятся!
Сто глаз надо, тысячу!
- Кругом глаза поставлены, Мария.
Бумаги на изветы не хватает,
на бересте уж пишут, как встарь.
- Паскудник!
- Темницы полны. Все знаю, всех вижу.
- Кто Иоанна сглазил?
Что с Аксей теперь будет?
- Послал в датские земли послов.
Найдут жениха не хуже.
- Не смей нас оставить.
Растерзают! Сына твоего первым убьют,
доченьку твою истерзают.
Не смей, слышишь!
- Тише, тише, что ты!
Что ты, я царь, соборно выбранный.
Федор уж природным будет.
- Люди говорят, природный объявился.
Молва идет.
- Молчи.
Имя не говори.
Не назовем, так и нет его.
- "Мы, Дмитрий Иванович,
Божьей милостью царевич Великой Руси,
князь от колена предков своих
и всех государств московских
государь и повелитель,
пану Юрию Мнишеку,
воеводе сандомирскому и львовскому
и прочему,
наперед даю слово свое
прямое царское,
что женюсь на панне Марине.
А я теперь во всем том даю на себя
запись своею рукою
с крестным целованием.
Царевич Дмитрий".
Мы поедем в Краков, положим эту
грамоту к ногам короля Сигизмунда,
и он устроит для вас
роскошную свадьбу.
- Нет. Венчаться я буду
только в Москве
и только как русская царица.
- Подите все.
Оставьте меня с ней.
- Как услыхала про тебя -
сразу пришла поглядеть.
- Кто ты, матушка?
- Когда-то царицей была,
а теперь мы с тобой одинаковые.
Тени мы. Никому до нас дела нет.
- Есть.
- Молодая еще, недавняя. Счастливица.
В чем же... в чем же счастье мое,
матушка?
- Помрешь скоро, вот и счастливица.
А меня смерть пока не забирает -
все живу да живу.
А еще ты счастливей меня тем,
что сынок-то твой жив.
А мой - в сырой земле.
- Ничего не знаю -
ни о муже, ни о сыне.
У тебя же есть власть, матушка.
Смилуйся, разузнай.
- У-у. Как печет тебя изнутри.
Пора батюшку звать.
- Которая?
Собирайся. В Москву поедем.
К государю.
- Чего это меня вдруг вспомнили-то?
А не поеду я никуда.
Сожгу. Себя и вас сожгу.
Говорите, зачем царю понадобилась.
- До вас тут что, слухи не доходят?
Сынок твой, Димитрий, объявился.
Димитрий-царевич.
- Эх ты господи.
- Постой!
Иди сюда. Иди ко мне.
Ты ведь из Москвы? Ты знаешь, кто я?
- Чего это, матушка?
- Вот. Христом Богом прошу тебя,
разузнай про мужа моего,
Федора Никитича Романова.
И про сыночка, Мишеньку, узнай.
- Муж твой ныне инок Филарет.
Пострижен был в сельский монастырь.
Жив и здоров. А сынка твоего
под Костромой сыскали.
Тамошний игумен его к себе взял.
Велено было не трогать.
Ладно, побег я. Не хворай.
- Слава тебе, Господи. Господи, живы.
- Помереть бы.
Сколько я тут? Уже и не счесть.
А ты все молчишь.
Игумен сказал, что ты меня
на путь истинный наставишь,
смирению меня обучишь.
А знаешь, чем я жив до сих пор?
Злобой.
- Дурью ты жив, а не злобой.
- Ты смотри!
Так ты говорить умеешь.
- Я все умею, ибо живу долго.
- А зачем? Кому какой прок
от твоей долгой жизни?
- Ты мне скажи:
ты меня не убил - почему?
- За что мне тебя убивать?
За то, что ты молчал столько?
- Не узнал?
А ты припомни.
Торжок, дорога на крепость,
Малюта Скуратов и вы, псы его верные.
- Воевода?
Так в тот раз
не я твою судьбу решал - Малюта.
- Нет. Не Малюта. И не ты.
Господь меня вам отдал -
он же и сохранил.
Думаешь, мне отомстить не хотелось?
Думаешь, я крови вашей не хотел?
Чтоб по капельке
за каждую слезинку жены моей,
которую Малюта зарубил?
(Вздыхает.)
- Так вот оно за что мне.
Вот где оно меня догнало.
- Думай, для чего тебе
Господь Бог жизнь оставил.
Молись. Проси Господа
путь тебе твой показать.
Постриг твой не горе, а послушание.
Нужен ты Господу Богу нашему
для чего-то. Нужен.
- Все мы, тайные люди мои
и бояре стоят на том,
что Димитрием нарек себя
беглый чернец Гришка Отрепьев.
Монахи, бывшие с ним в Чудовом,
сходно его описывают.
- Великий царь, те же приметы
описывают и люди моего короля.
- Так значит, брат наш король
Сигизмунд желает нарушить
данный им зарок и перемирие?
- О нет, никогда. Его Величеству
нет дела до самозванца.
Его Величество верен слову,
данному тебе,
и никогда не нарушит мирный договор.
- Хорошо, коли так.
Мы передадим с тобой письмо
для брата нашего короля.
В нем мы подробно укажем приметы
вора.
Мы ожидаем, что брат наш король
Сигизмунд закует самозванца в железо
и пришлет его к нам
в знак своей доброй воли.
- Великий государь,
я все передам моему королю.
Я уверен, что когда злодей будет
пойман,
то немедленно будет отправлен
в Москву.
- Святейший, твой ведь это был
человек - Гришка Отрепьев.
- Был мой.
Прости, государь. Не разглядел я его.
- Ну как же так, владыко?
Господи, не наказывай народ
православный за грехи мои.
Ведь проклянут меня потом.
Весь род мой проклянут.
Помилуй, Господи.


Серия 4

Мужской голос:
- Зазывали молодца, позывали молодца
На игрище поглядеть,
на Ярилу посмотреть...
Припозднился ты, Бориска.
Жду я тебя, жду.
Тут, в аду, нам с тобой
веселее было бы.
В шахматы бы поиграли, а?
Ты поторопись.
Пора. Сынок мой на трон торопится,
скоро будет.
Вон он едет, вон.
На яблочко. Не побрезгуй.
(Усмехается.)
- Димитрий...
- Тише, тише, тише! Услышат люди,
что Димитрием ты бредишь, -
подумают, что боишься.
- А ты не боишься?
А что, если восстал из гроба отрок?
- Что ж, тогда-то уж не спастись.
(Мария смеется.)
- Чему радуешься-то?
- Да так, вспомнила времена былые.
Сколько ж я от тебя страшных
снов-то наслушалась, а не сбылось.
Выходит,
что не видишь ты снов-то вещих.
Вот и не страшно.
- А тебе, Мария, снились вещие сны?
Сколько лет вместе -
ты мне не сказывала. А?
- Столько лет не сказывала,
вот и сейчас не буду.
Рассказчик: "Польские магнаты
и сам король Сигизмунд Третий
в надежде пошатнуть Московское
царство и завоевать его земли
поддержали Отрепьева
оружием и деньгами.
В 1604 году он во главе большого
войска из польских наемников,
казаков и обнищавших крестьян
вторгся в Россию.
Армия самозванца подошла к Москве.
- Джень добры, панна Марина.
- Что я приехала?
Говори, когда в Москву царицей въеду.
- Скоро.
- Хм!
- Москва встретит с радостью,
войско мое растет.
Папа Римский благословил всех,
кто пойдет под моими знаменами.
Крепости сдаются одна за одной,
без единого выстрела.
Мне приносят ключи
от русских городов и целуют крест.
- Ты глуп. Я уезжаю.
- Поезжай.
Стой! Не понимаю!
Твой отец помог мне собрать войско,
и я ему за это заплатил.
Твой король подложил мне тебя,
чтобы полька сидела на русском троне.
Тебя, как и меня, используют.
И тебе, как и мне, это нравится.
А-а-а, или ты боишься,
что я сяду на трон без тебя, да?
- Ты самозванец, и все это знают.
Но только я могу сделать тебя
настоящим королем.
Без меня у тебя ничего не выйдет.
- Давай!
(Свистят.)
- Давай!
- Нагоняй, братцы!
- Ай пошла!
- Вот так!
- Сестрица, тоскуешь?
Я-то маленьким был, все думал:
вот бы не быть царевичем,
в слободе бы с ребятами играть.
А тут либо с учителем мучайся
с утра до ночи,
либо сиди себе у трона да мух считай.
- А теперь?
- А теперь другое.
Теперь вижу,
зачем меня отец учить велел,
всюду с собой таскает:
чтобы царем я был лучше, чем он.
- Так то ему нужно - а тебе зачем?
Отца люблю, землю нашу, народ.
Русского человека люблю и жалею.
- Подрос ты.
- И ты об своей доле не тоскуй,
она у тебя великая.
Через тебя отец царство наше
с Европой породнить желает,
мир крепкий наладить надолго.
- Умом знаю, а сердцу не прикажешь.
- Надо, сестрица.
Мы царские дети,
а этого и сердце должно слушаться.
- Вырос ты совсем.
Ты же знаешь по-англицки, братик?
Поучи меня.
- А тебе для чего?
Ах да. Ну ладно.
- Батюшка атаман! Батюшка атаман!
Там твой дружка очнулся!
- Илья! Живой! О напужал, а!
Это ж я тебя свалил, не разглядевши.
- Не ори: голову кружит.
- Кирюшка, неси вина.
- Сделаю, батюшка атаман.
- Атаман?
- Атаман разбойный, ага.
Еду я взял вашу:
уж больно много доброй еды.
- Это ты у царя взял,
по его делу еду.
- Царь! Да плюнь ты на него -
не истинный он.
- А какой?
- Дмитрий-царевич жив!
В Литве войско собирает.
- И ты что ж, веришь в это?
- Верю. Люд кругом с голоду мрет,
а в житнице хлеб запрятан.
Я три помещика пограбил -
везде хлеб находил,
раздавал голодным.
Так что Дмитрию-царевичу
на подмогу иду.
А пошли лучше со мной, а?
Все равно обоз мы твой пограбили,
стрельцы твои разбежались,
на дорогах страшно.
Один не доедешь.
- С тобой не пойду.
- А вертайся в Москву.
Скажи, мол, разбои обоз пощипали.
А того лучше - схоронись, где потише,
и жди законного государя.
Ежели буду с ним,
замолвлю о тебе словечко.
- Я вернусь, но хорониться не буду.
Мне во дворец надо.
- А-а...
Значит, не привиделось мне,
как ты на царевну-то глядел, а?
- Не привиделось.
- Тогда иди к ней и береги ее,
а Софье моей не говори,
что в разбое.
Скажи, мол, жив, скоро вернется.
- Садись, Марфа. В ногах правды нет.
- Постою покамест.
Зачем звал?
- Слыхала, небось, что объявился вор,
который Димитрием себя называет,
сыном твоим?
- А ты не тревожь память
о моем сыночке-то.
- Я, что ли, тревожу?
Я-то пекусь, чтоб не касались,
прошлое не бередили.
Ложный Димитрий уже межу перешел,
народ смущает.
- Ну говори, чего хочешь от меня.
- Выйдешь перед народом и скажешь,
что, мол, сама хоронила
сыночка своего.
Нету его в живых, нету Димитрия.
Чего молчишь?
Или не так все было? А?
- Воды, что ли, в рот набрала?
Сказывай давай, а то хуже будет.
- А не пужайте.
Сами вон со страху помираете.
Ты, Бориска, сыночка моего убил,
а теперь я должна тебе жизнь спасать?
- Я? - Ах ты змея!
- Оставь!
Не убивал я твоего сына, Марфа!
Не убивал!
Богом клянусь: не убивал!
И сейчас помощи от тебя прошу
не ради себя.
Ежели вора не остановить,
великое бедствие на всю страну ляжет,
голод шуткой покажется. Помоги.
- Не помощница я теперь.
Все во мне заледенело.
- А мы тебя отогреем,
огоньком-то поджарим.
- Марья...
- Дура ты, а ведь вроде баба
и детки у тебя есть.
А ты подумай-ка:
вот кабы сыночек твой, царевич,
да на руках бы у тебя кровью истек,
да кабы жилка та
вот тут у тебя на глазах
биться перестала,
да как услыхала бы ты хрип его
последний,
а потом двенадцать лет кряду
каждую ночь
являлся бы он к тебе и плакал:
"Мамушка, мамушка!"
Что, побоялась бы ты огонька-то,
когда у тебя тут вот пламень -
да пуще адова огня пылает.
- Горе твое мы уважаем, Марфа.
Только подумай, сколько крови
детской, невинной, прольется,
ежели вор на Москву пойдет. А?
- Ничего я говорить не стану.
Вы делайте, что хотите,
на все Воля Божья.
- Сундук неси.
- Кто?
- Государь Дмитрий Иоаннович,
новые отряды до тебе дошли.
Выдь до них, государь.
Проше милость.
- Батюшка государь, Дмитрий
Иоаннович, прими нас в свое войско.
Шли из самой Москвы,
чтобы служить тебе верой и правдой.
- Рад вам.
На правое дело идем -
за справедливостью!
Дабы вернуть царствие истинное,
ибо я ваш царь, царь от Бога!
Сын Иоанна! Ваш царь!
Вместе: - Наш царь! Наш царь!
Наш царь! Наш царь!
- Все, что будет вами добыто,
будет ваше,
ибо я обещаю вам,
потому что я - ваш царь!
Вместе: - Наш царь! Наш царь!
Наш царь! Наш царь!
- Наш царь!
- Ишь ты, лики-то не святые.
- Да знаю я вас:
по сто раз перекреститесь,
на все стороны расплюетесь,
дак все одно купите.
- Как с нее писано, да?
- Илья? Ты откуда здесь?
- Тихо. Ты лист этот фряжский купи,
и идем.
- Царевнушка все очи проплакала,
ходит черная, словно вдова.
А он, вишь ты, по Москве разгуливает,
парсунками фряжскими любуется.
- Нечая твоего видел.
Жив-здоров, сыт и весел.
- Весел, значит?
- Да ну что ты. Тоскует, тоскует.
Ты про Ксению скажи. Ждет меня?
- Передать что?
- А ты вот этот лист и передай.
Это мною писано.
И спроси, сможем ли свидеться.
- Спрошу.
- Каждый день от царя претерпеваем:
то на дыбу грозится, то в ссылку.
Измена вокруг.
Предались самозванцу все.
- Ошалел от страха.
Самозванец сил набирается,
а Борис боится войско к нему
отправлять - знает, что переметнутся.
Пошел вон отсюда!
- От страха бесится.
Как бы наши головы не полетели бы
только от этого страха.
Загнанный волк
ближнего пса первым кусает.
- Борис зарок дал:
никого не казнить.
- "Борис"! Заладил.
Ждешь от него то пинка, то милости.
- Царь же.
- Ты что говорил?
Романова скинем, народ обозлим.
И что теперь? Романов где?
А Борис все одно придумал,
как народ прокормить.
- Народ не поднялся - сами управимся.
- Нас троих-то не хватит.
- Много ли
смертельных врагов у Бориски?
Один Романов чего стоит.
- И Романов с тобой?
- Будет со мной. Дай только срок.
- Значит, не исполнил службу?
- Не смог я, государь.
Под Севском на нас разбои напали,
обоз разграбили,
раздели до нитки, лошадей увели.
Стрельцы сбежали.
- Все?
А про измену свою не расскажешь?
- Я, великий государь, не изменник.
- А как же под Севском
с ворами знался, вино с ними пил,
и атаман ихний дружкой тебя называл,
к самозванцу с собой звал, а?
- Государь...
- А потом взял
и тебя одного отпустил.
- Я уговорил его.
- Вон оно как.
Дюжий ты уговорщик, как я погляжу.
Может, уговоришь их Гришку Отрепьева
схватить и передо мной бросить?
Да знаешь ли ты, сколько моих людей
побили на дорогах?
Тут уж одно из двух:
либо ты к вору переметнулся,
либо тебя на суку повесили.
Говори как есть.
- Скажу. Я, государь,
сотоварища встретил -
он меня пожалел и отпустил.
- Сотоварища у вора в стане?
Значит, у тебя там сотоварищ.
А я-то сомневался, ради...
Взять его!
Пущай на дыбе расскажет
про сотоварищей.
- Царевна-то прознает, небось.
- Пусть прознает, как с изменными
людьми путаться. Пусть.
- С изменниками заговор
против царя плел?
От изменника письма прелестные
принимал?
Виноват?
Кто из семьи замешан?
- Сирота он.
Федор-конюх заместо отца.
Отпусти ты его, Христа ради.
Не мучай безвинного.
Эх...
В чувство приведи.
О чем мечтаешь, юноша?
- Город построить.
Новый. Чистый. Правильный.
- А людей где возьмешь чистых,
правильных?
На одного чистого - сотни лживых,
тысячи предателей.
Кто не пьет, тот ворует,
кто не ворует - смуту затевает.
После Иоанна Мучителя хотел народ
милостью привлечь.
Куда там! Они на чашу милости
чашку яда несут.
- Я дочь твою люблю, Ксению, царевну.
Я жизнь за нее отдам.
И она меня любит.
Отдай ее за меня, государь.
- Да он, злодей, на царевну
напраслину возводит.
Клади кнут, Архипка,
тута клещи нужны.
- Господи Иисусе Христе, сокровище
благих, даруй мне покаяние всецелое
и сердце люботрудное
во взыскание Твое,
даруй мне благодать Твою
и обнови во мне зраки Твоего образа.
Оставих Тя, не остави мене,
изыди на взыскание мое,
возведи к пажити Твоей
и сопричти мя овцами
избраннаго Твоего стада,
воспитай мя с ними от злака
Божественных Твоих Таинств,
молитвами Пречистыя Твоея Матери
и всех святых Твоих.
Слава Отцу и Сыну и Святому Духу,
и ныне и присно и во веки веков.
Аминь.
- Гость к тебе приехал.
- А разве ко мне дозволено гостей,
отче?
- Войди, боярин.
- Мишанька. Ты смотри!
Мишанька. Писать выучился. Откуда?
- Так не чужой же я тебе, Федор.
- Я теперь Филарет.
- Да брось,
кроме нас, здесь никого нет.
Пристава твоего я подкупил -
пьяный уже, наверное, где-нибудь.
Не могу я поверить,
что ты постриг смиренно принял.
Неужто покорился?
Получается, зря я тебе письма вез.
- Говори, зачем приехал,
Василий Иванович.
- Вернуть тебя хочу.
Борису недолго осталось,
царь новый грядет.
- Ты про того, который себя
Дмитрием называет?
Разве ли не ты клялся, крест целовал,
что он преставился в Угличе?
- Твой заклятый враг - в Кремле.
- Я тебя про Димитрия Самозванца
спрашиваю.
Ты хочешь ему на веру присягнуть
и из меня иуду сделать?
- И не побрезгую.
Прости, Господи, не сдержался.
Отмолю.
- Ой! Ай, что ж ты за лекарь такой,
ежели боль победить не можешь?
- Сия болезнь поражает
не только один сустав,
почки и сердце - вот за что
нам следует бояться.
- Прям как в царстве моем: завелась,
понимаешь ли, хворь на западной меже,
а болит вот тут - в самом сердце,
в Москве.
Ладно, ступай.
Покличь мне царевну-то.
М-м! О-о... Уф.
Прознала Ксения про толмача-то?
- Пока нет.
Да только толмач тот
на нее наговаривать стал.
- Аспид.
- И вот еще...
Перехватили письма к самозванцу.
- Что в них?
- Ждет, мол, боярство да простой
народ законного государя на Москве.
- А-а.
- Борис Федорович, еще не поздно
отсечь эту хворь на западной меже.
Ну прикажи!
- Нет.
А ты сам-то веришь,
что он ненастоящий? А?
А ежели не врут слухи?
А ежели вдруг Васька Шуйский
солживил, и жив Димитрий?
Подменили тогда, в Угличе,
и жив царевич Димитрий.
Тогда не дам я кровь
царского сына лить. Не дам!
- Господи, да что же это, а?
Крови не лить? Зароки?
Ну сколько ж можно-то?!
Царский сын или холопский,
а твоего сына-то не пощадит.
Очнись, Борис.
Своих детей не жалеешь,
так хоть люд московский пожалей,
ради которого и жил ты все эти годы!
Или я сама.
Степан, подожди.
Ну-ка, скажи мне, не лукавь -
как думаешь, что делать надобно?
- Я, государыня, к самозванцу
человека послал,
который Гришку доподлинно знает
и ни с кем не перепутает.
Ежели Гришка - самолично его убью.
- Да уж скольких ты посылал, а они
или на осинах придорожных болтаются,
или к вору переметнулись.
- Такого теперь послал,
что никто не узнает.
- А ежели не успеет?
Пока доберется, пока вернется...
- Не могу я без царского наказа.
- А я ведь знаю, почему ты
столько лет бобылем-то ходишь -
ни жены, ни детей.
Знаю, почему Борису
как собака служишь.
Знаю, почему люди твои меня лучше,
чем царя, охраняют.
Сказать почему?
Тогда вот тебе мой наказ: убей вора,
кем бы ни был. Убей!
- Акся, дозволь выйти.
Мутит меня от эдакого смрада.
- Что с тобой, Софья?
Ну выйди, раз мутит.
- Вижу, учение мое впрок пошло?
Здравствуй, пресветлая царевна.
- Батюшке целебный отвар готовлю.
Все как ты сказывал:
зверобой - три части,
две части льна, одуванчика корень,
пижмы цветок и три части шишек хмеля.
Верно запомнила?
- Верно все.
Великой станешь травницей?
- Говори, учитель, с чем пришел?
- Недобрую весть я слышал:
схвачен Илья-толмач
и будто бы под пыткой он рассказал,
что любовь свою ему ты обещала.
- Под пыткой?
- Желал предупредить тебя,
дабы гнев отца своего
правильно поняла и...
к объяснениям...
- Скажи ты мне, лекарь,
что за хворь на меня навалилась?
Что ни почую, так мутит.
Что ни съем, обратно просится.
А еще слезливая стала:
по делу и без дела реву.
- Не была бы ты девицей, сказал бы,
что дитя под сердцем носишь.
- Ну говори, говори, не жалей отца.
- Люблю.
- Изменника!
- Это неправда!
Я в его измену не верю.
- Ну а как иначе? Ежели любишь,
не токмо в измену не поверишь,
но и сама предашь.
- Батюшка,
да разве я хоть раз ослушалась вас?
Разве была тебе плохой дочерью?
Ну что ж поделать,
раз Господь так управил?
- Что делать - выбирай,
за тебя не решу.
Но помогу.
- Убьешь его?
- Даже ежели не изменник,
все одно наказан будет.
Царскую дочь ославил!
- Чего ж ты хочешь от меня?
Чтобы я его сама на смерть обрекла?
Не будет этого.
Если он погибнет, я в монастырь уйду.
- Вот оно, наказание-то:
родная дочь от отца отреклась.
- Батюшка!
- Прочь! - Ах!
- А-а!
Прости меня, Аксюшка.
Прости, голубушка, бес попутал.
Прости.
- Дай хоть проститься с ним.
Разок гляну.
Ради Христа пусти.
- Хорошо.
- Ксения...
- Здесь я, Илюша, здесь.
- Как Софья вчера сказала,
что ты в Москве, дышать не могла.
А потом опомнилась: что мне с того?
Сказала, чтобы гнала тебя прочь.
А потом передумала.
- Да разве Господь против любви?
- Ко, ко, ко... Кукареку!
Чего, Зайка, плачешь?
- Как мне не плакать?
Была у меня избушка лубяная,
а у Лисицы - ледяная.
- Добже, пан. Вина плесните.
- Попросилась она ночевать,
да и выгнала меня!
- Ха-ха-ха!
(Кудахчет.)
- Ну ничего, зайка,
я твоему горю помогу. Кукареку!
(Кудахчет.)
- Не поможешь.
Собака гнала - не выгнала.
Медведь гнал - не выгнал.
Бык гнал - не выгнал.
И ты не выгонишь.
(Кудахчет.)
- Хорош петушок.
(Звучит напряженная музыка.)
Воевода...
Вон, мальца видишь?
Помню я его откуда-то.
И слепец не настоящий.
- Мальца со слепым задержите.
- Понял.
(Звучит напряженная музыка.)
- Куда ведете?
- Слепец-то наш прозрел.
Осмотрите лагерь:
может, еще слепцы найдутся.
Признал я тебя.
Видал тебя возле Бориски.
- Теперь и я тебя вспомнил, писарь.
Как же ты, паскудник,
имя царское принял?
Как они верят тебе?
- А им не я нужен -
им любой бы сгодился,
главное - другой, не прежний.
Я им обещаю - они и не спрашивают.
- В аду гореть будешь.
Жаль вот только, не прибил тебя.
- Убить меня пришел?
А я-то думал,
на службу ко мне пойдешь.
Бориске-то срок пришел.
- Ежели условие мое исполнишь,
может, и подумаю.
- Ну говори.
- Ты поможешь мне - я помогу тебе.
План у меня есть.
Мальчик поет: - "Боголепным
подражанием ты, странствовавши,
нас ради свыше к нам Нисшедшего..."
- Не оборачивайся, сын мой.
Этот мальчик знал
некоего Григория Отрепьева.
Говорит, был певчим в его хоре.
Он не должен тебя увидеть.
- Ну и сделайте так,
чтобы не увидел.
- Моравск самозванцу присягу дал.
(Возмущенный гул.)
Воевод связали да в овраг кинули,
а самозванцу - хлеб да соль.
Чернигов вору крест целовал,
двенадцать крепостных пушек
пожаловал.
- Путивль взят без боя.
- Тихо!
Новгород что?
- Новгород стоит.
- Слава Богу.
Степан где, окольничий мой?
Оставили царя без глаз, без ушей. А?
- Государь...
Захватили мы на заставе людей
с письмами прелестными от самозванца.
- Ну и что же там нового написано?
- Написано там, будто Степан Годунов
объявился в отряде самозванца.
Присягу дал, переметнулся.
- Выходит, Димитрий истинный?
А кто его воскресил?
Чай, не сам он из гроба-то вылез.
Вы, твари неверные,
его в кремле зачали.
А он придет, чтобы Москву
дьяволу предать
и с собой в геенну огненную утянуть.
И вас с собой заберет, пока
вы глотки друг другу грызть будете!
А-а!
Прочь! Пошли прочь все!
Все твари неверные.
Кончится через вас Русь,
ох кончится.
Тяжек крест.
- Теперь смертельной опасности
для государя нет.
Отдых ему потребен.
- Слава Богу, пособоровали.
- Владыко...
- Неужто и правда Степан нас предал?
- Ложь это. Не мог он.
Точно знаю.
- И я не верю.
Не умрет ведь батюшка?
- Слыхал, что лекарь сказал?
Не умрет.
Подите отсюда.
Ну!
Это я виновата. Я, Борюшка.
Прости меня.
Прости, как всегда прощал.
- Великая благодарность тебе, князь.
Запасы мои совершенно истощились.
- Благодарность?
- Все что прикажешь, князь.
- Нашел то, что искал?
- Да, вот.
- Жена твоя с дитем теперь не дома.
- Что?
- Извет на нее пришел,
будто ведьма она,
будто с помощью трав
хвори на государя наслала.
Пытать ее будут.
- Нет, но это...
В ноги брошусь государю и...
- Государь,
которого ты спасаешь,
лично приказал пытать ее.
Мне жаль тебя, лекарь.
- Князь батюшка, не верю я.
Столько лет служу государю!
- Нет, лекарь, пока жив царь Борис,
не видать тебе своей семьи.
Сядь.
- Ой, горечь-то какая. Ой.
Был бы я, как встарь, кравчий -
не подал бы такое царю.
Снадобья твои, лекарь, чудеса творят.
Благодарствую. Ступай.
Что вы носы-то повесили?
Я нынче совсем здоров.
Подойдите ко мне, чада мои.
Федюшка...
Ступайте, ступайте.
Марья, кликни одеваться царю.
- Батюшка, зачем это?
- На колокольню пойду:
оттуда Богу молиться ближе.
Токмо тебя всю жизнь и любил.
Может, ради тебя и царем-то стал.
- Помираю, Господи.
Помираю.
(Хрипит.)
Правильно патриарх рек:
не смерть страшна,
а жизнь греховная.
Потому радуюсь, что призываешь меня.
Устал жить.
Об одном молю: дети мои...
Акси, Ксеньюшка, чистый ангел Твой.
Федюша лучшим царем будет,
какого еще не было.
Защити, убереги от смерти лютой.
Ибо знаю, что грядет.
Сохрани их, Господи.
А я весь Твой.
К Тебе на суд иду.


Серия 5

(Поминальный колокол.)
- Великий государь,
Федор Борисович, укрепись.
Все мы тут верные твои помощники.
- Помощники...
Уморили царя.
Покажи силу, сын.
Первым делом врагов уничтожь.
- Горе в тебе кипит, царица Мария.
Смирись.
- Борис, царствие ему небесное,
достойного наследника вырастил.
- Ждем тебя в думе, государь.
Мария: - Воры!
Знают, какие вины на них.
Покажи силу, сын!
Покажи, что ты не щадить пришел!
Возьми их, псов, за горло!
- Всякий царь с милости начинает.
Открой темницы, братец.
- Нет, права мать.
Не время, сестра, добреньким быть.
- Шуйского Ваську -
первым делом на плаху.
Его козни, чует мое сердце.
- А Илья? Его не выпустишь?
Ведь он тебе люб был.
- Покамест сам не разберусь,
просто так никого не выпущу.
Ежели отец велел -
значит, было за что.
Иди на думу со стрельцами.
На пытке-то языки развяжутся.
Вот и разберешься,
кто враг тебе, а кто друг.
- Пока вы разбираться будете,
там люди заживо в ямах гниют.
- Ты что несешь, дура?!
Отец еще не остыл, а ты!..
- Отец не остыл,
а вы уже собираетесь кровь проливать!
- Вон пошли! Обе!
- Эхма!
(Смеется.)
А туда ему и дорога!
Эхма, гори да подгорай!
Эх, ай да Бориска! Ай да подарок!
- Смерть московского царя -
доказательство того,
что промысел Божий на вашей стороне.
Возблагодарите Господа
как обращенный в истинную веру
и тут же получивший
его благословление.
- Мы же уговорились о том,
что принятие моей истинной веры
пока останется в тайне.
Русские не пойдут
за государем-католиком.
- Если вы заплатите им то,
что обещали, - пойдут.
- Вы не знаете русского народа.
И держитесь от меня
на некотором отдалении.
Среди казаков пошли слухи,
что я принял чужую веру.
- Вы совершаете большую ошибку,
сын мой. - Ступай прочь!
Скоро уж, Ксенюшка, скоро. Встречай!
- Акся, ну где ж сила твоя?
Нам, твоим людишкам, кроме
как на тебя, уповать не на кого.
- Когда ты ее, силу-то мою, видала?
- А кто от матушки
нас защищал в детстве,
когда за косы та таскала?
А когда стрельцы бунтовали,
кто у себя в светлице прятал?
А свадьбу мою
с беглым моим Нечаем кто устроил?
- Илюша мой в темнице
на камнях лежит, израненный,
а я тут слезы лью.
- Так не сиди!
Делай что-нибудь!
- Что ж ты такое говоришь?
- Прости, царевна.
Сама не знаю, что говорю.
Да только я... Я вот что решила:
уйду из дворца, пойду Нечая искать.
- Куда ты пойдешь? Одна?
- Не одна уже.
Дитя под сердцем ношу.
- Дитя?
- Скоро уж заметно будет.
Матушка твоя изведет меня,
в монастырь сошлет.
А у меня муж есть, я венчанная.
- Что ты, Софьюшка,
я тебя в обиду не дам.
- Да как ты меня защитишь-то?
В коленки уткнешься
и плакать станешь?
- Дерзить мне будешь?
- Буду, пока силу свою не покажешь.
Ты Бориса Годунова дочь.
Ты Малюты Скуратова внучка.
- Матушка-царевна,
богом заклинаю, помоги!
Помоги пробраться в разбойный приказ!
Жизнь тебе отдам!
Жену и сына моего
безвинно бросили в темницу!
- Кто ж меня туда пустит?
- Стой!
- Узнал меня?
- Как не узнать,
царевнушка Ксения Борисовна?
- Лицо мое видал.
Знаешь, что сие - смертный проступок?
- Не губи! Не нарочно же!
- Скажу, нарочно.
Скажу, осмелился коснуться меня.
- Не губи.
- С нами пойдешь.
И сделаешь все, что прикажу.
Ты о том забудешь и будешь молчать,
даже под пыткой.
Потому как после пытки выживешь,
а после гнева моего - нет.
Веди нас.
Веди!
- Да нет тут никого, нет!
- Да врешь ты все.
Известно мне доподлинно:
жена моя и ребенок здесь.
- Да нет тут баб,
почитай полгода как.
И уж тем более, с ребенками.
- Да как же это?
- Шевелись, лекарь, скорее!
- Ты, дяденька, его осторожнее вези,
он чуть живой.
Как в Троицу приедешь - игумена ищи.
И письмо ему сразу подашь, вот это.
- Не бойся, матушка, все сделаем.
- Акся, отпустила бы ты меня с ним,
вернее будет.
- При мне будешь. Иди в дом.
Ну, с богом. Трогай!
- Пошел!
- Самозванец уж под Москвой,
государь.
- Странно.
- Странно?
- Погода-то хорошая.
Видишь, ни облачка.
Тут у меня доклады. Глянь.
Земский приказ, Казенный,
Судный, Холопий тоже.
Все работают. Скрипят перьями.
- Федор Борисович,
я стрельцов кремлевских снарядил.
- Может, бояре в мои палаты не ходят?
Нет. Знаю, пришли.
Может быть, сестрица Ксения
со своими мастерицами
за работу не садится?
Куда там? Шьют.
А в Оружейной палате - слышишь? -
молотками стучат.
- Слышу, государь.
Половина войска
к самозванцу переметнулась.
Казацкие шатры уж со стены видать,
а под Серпуховом...
- В Полотняной казне был.
Матушка их гоняет,
велит царское платье перебирать.
Все как прежде. Не странно ли?
- Людям, государь,
для порядка потребно.
- Люди... А враг
в семи верстах - как это?
Люди сейчас в печах уголья раздувают,
гусей пасут, лошадей куют.
Им все нипочем.
А зайдет самозванец на Москву
и скажет им: "Режь Годуновых", -
пойдут резать.
- Государь!
- И ты ко мне с ножичком придешь,
князь, и другие.
А потом, когда кровушкой умоетесь, -
опять в приказы,
опять перьями скрипеть,
стирать да кашеварить.
Ты зачем пришел ко мне,
князь Василий?
- В Троице тебе надобно укрыться
вместе с царевной, царицей
и ближними людьми.
Лошади готовы, только прикажи.
- Нет, я русский царь,
и место мое - в Кремле.
Боишься - беги.
- Тогда разве царевну спрятать,
матушку-государыню.
- Их спроси.
Да только их ответ я знаю.
Мы Годуновы - мы не бегаем.
- "Мы, Дмитрий, Божьей милостью
царь и Великий князь всея Руси,
истинный сын блаженной памяти
царя Иоанна Васильевича,
находившийся
по великой измене Годуновых
столь долгое время в изгнании,
желаем всем православным
милости Божьей, мира и здравия!"
- Жив истинный царь!
(Толпа кричит.)
- Да не вопите вы! Не вопите!
- Жив!
- Дайте грамоту дочесть.
"Годуновы обирали вас.
Мы же дадим вам праведное житье.
Всем православным христианам
обещаем свое прощение и милости".
- Нечай?
- "Хватайте воров Годуновых
и всех, кто вас притеснял
до сего дня.
Все ихнее - ваше!"
- Нечай, Нечай.
- Бей Годуновых!
- Тихо вы!
- Бей! Бей!
- Нечай! Нечай!
- Бей Годуновых!
- Нечай! Нечай!
Женский крик:
- Руки прочь! Поделом тебе!
- Нечай! Нечай!
- Ах ты паразит!
- В острог захотели?!
- Васятка!
Вася!
- Годунов собака!
- Васятка! Васятка!
- Вали его!
(Звучит музыка.)
- Смерть Годуновым!
(Крики.)
- Туда давай, там еще есть!
- Не уйдут!
- Ой ты, батюшки!
Женский крик: - Руки прочь!
Мужской голос: - Люди, опомнитесь!
Что вы делаете?!
- Марта...
Ханс?..
(Колокольный звон.)
- Васятка! Васятка!
(Женский плач.)
Васятка, Васятка...
Васятка, Васятка!
Васятка...
Васятка, Васятка...
Васятка! Васятка!
Нечай! Нечай, ты моего сына убил!
(Рыдает.)
- Успокойся. Не ты один пострадал.
У меня все подворье
обчистили до нитки,
а у Голицыных вон амбары разнесли.
- Сволочь неблагодарная!
Я ему дорожку в кремль прокладываю,
а он народ на меня натравливает.
- Ну Димитрий, поди, ничего не знает.
- Хватит его Димитрием называть.
Если дело дальше так пойдет,
то я сызнова на лобное место
выйду и прокричу,
что никакой он не царевич.
- Да поздно, Шуйский.
Московские людишки
уж кровушки отведали,
поняли, что им все дозволено.
Теперь уж не унять.
Им теперь все едино:
Димитрий, не Димитрий -
им лишь бы громить да тащить,
меда из наших подвалов попить.
Москву бы не спалили, сукины дети.
- Да, народу кнут нужен.
Любого царя на Москву звать -
и чем скорее, тем лучше.
Будем ждать - потеряем все.
Смири гордыню, Василий Иванович,
поезжай к Димитрию
с поклоном и с дарами.
- Ладно. Только пускай Голицын едет.
Я к нему не поеду:
много чести этому вору.
- Что с Федором и с остальными
Годунами делать будем?
- Там видно будет. Поезжай.
- Я таких ужасов
отродясь не видала.
Будто ополоумели все.
И рожи... рожи такие перекошенные,
злые, будто нехристи какие.
При мне на лобном месте
двух стрельцов разорвали.
А в кожевенном ряду
двух каких-то девок снасильничали.
Средь бела дня!
Ой, Акся! Акся, свету конец.
- Нам... нам конец, Софьюшка.
Коридоры пустые, охрана разбежалась.
Прости, виновата я перед тобой,
что тогда тебя не отпустила.
Может, не поздно еще? Теперь беги.
- Вона как ты обо мне думаешь?
(Слышен свист.)
С улицы: - Софья!
- Да быть не может.
Нечай! Нечай!
Нечаюшка.
- Софьюшка.
- Любимый, дите у нас будет.
- Ладушка ты моя!
Со мной поедешь. Дом куплю...
- Ишь ты.
- Воеводой меня государь
Дмитрий Иванович назначил,
грамоту дал.
- Так ты с Димитрием?
А ведь ты нам теперь враг.
- Тебе, Ксения, я врагом не был
и никогда не стану.
Век тебе благодарен буду.
Поэтому скажу тебе добрую весть:
Илья жив. У меня он.
- Господи! И он с вами.
- С нами, да не с нами.
В беспамятстве он.
Привез его к нам
один мужик зловредный.
Вот, говорит, знатного вельможу
по царевнину приказанию вез -
да к вам его приволок. Показывал
письмо твое, награду просил.
Ну я и выдал ему награду -
грамотку на тот свет.
- Никому нельзя верить.
- Мне верь, Ксения.
- Тебе?
Ты воеводой в войске самозванца,
не сегодня завтра в Москву войдешь.
Прикажет тебе нас удушить -
что делать будешь?
- Когда прикажут,
тогда и думать буду.
Собирайся, Софья, уезжаем.
- Не поеду я никуда без Акси.
- Это верно. И ты, Ксения, собирайся.
Нельзя тебе здесь - погибнешь.
- Жену забирай,
а ко мне даже не подходи.
- Уходи.
- Я же муж тебе.
Иль не люб больше?
- Христом Богом тебя прошу, уходи.
Уходи! Уходи!
- Да опомнись, Софья!
Пропадешь и дите погубишь.
Уйду. Но вернусь вскорости.
- Прими, государь, дары от Москвы.
Правь нами, во имя славы
и благоденствия.
- Что ж, князь, дары твои принимаю.
Но в Москву не пойду,
покуда там Годуны сидят.
Тебя назначаю Московским воеводой.
Расчистишь Кремль - тогда и зови.
Ну, пойдем потолкуем.
- Значит, велишь Годуновых...
- На себя их кровь не возьму.
И велеть такого не стану.
Сам решай.
- Всех?
- Царевну сбереги.
За других хлопотать не стану.
- Гляжу, возвысился ты, князь?
- Назначен Московским воеводой.
Спешу я, Василий Иванович,
дело у меня государево.
- Да знаю я, что у тебя за дело.
Не убивай их.
Не бери грех на душу.
- Не в моей воле, князь.
- Царицу Марию не трожь.
Ну, помешкай. Позволь, я спрячу их.
Я тебе щедро отплачу.
- Неужто былая любовь всколыхнулась?
Не обессудь, не в моей воле.
- Долой!
- Род ваш весь неправедный!
- Долой! Долой Годуновых!
(Толпа кричит.)
- Государь, дозволь отвести вас
в покои и охрану поставить.
- Круши их!
- Гнать их!
- Разорвут ведь. Не о себе -
так о матери с сестрой подумайте.
(Толпа кричит.)
- Весь ваш род неправедный!
- Прочь, Годуновы!
- Тихо!
По велению государя
Дмитрия Иоанновича...
- Ах ты пес! Ах ты пес!
- Прочь их! Долой Годуновых!
- Собака!
- По велению государя
Дмитрия Иоанновича,
Годуновых под стражу!
И ждать его самого.
Дорогу!
- Дотерпелись! Что им народ!
- Вспомнилось вдруг, как батюшка
меня монеткой утешал. Игрался.
- Где золотой? Сорока увела?
Ан нет. Тятька догнал, саблей махнул,
сорока клюв разинула -
золотой и выпал.
Где золотой?
А вот он - у Федюшки за ушком.
- Убили тятьку. Некому саблей махать.
И нас убьют.
- Не посмеют.
Царя законного не посмеют.
Вас, безвинных, не посмеют.
- Посмеют.
- Вот... Отцов подарок.
Пусть сунутся.
- Вот он. С него-то все и началось.
Ножичком-то все и закончится.
- О чем ты, матушка?
- Известно, о чем.
Царевича Дмитрия
ножичком зарезали.
А он вон что - из могилки-то взял
и выпрыгнул.
(Удар в дверь.)
Не пущу, ироды!
- Мама!
(Кричит.)
(Ксения кричит.)
- Видал, за ночь ни единой бочки
вина не осталось - все вылакали.
Как бы на нас не поперли.
- Слушай, люд московский,
и другим передай.
Мария Годунова и сын ее Федор,
опасаясь суда вашего,
сами себя отравили.
За великий такой грех
пред Господом нашим решено:
самоубийц везти на дальний погост
и зарыть. Без отпевания.
- Иуды, что сотворили!
- Как жить-то будете?
- Бей годуновского прихвостня!
Он Бориску благословлял!
- Бей его! Бей его!
(Женский крик.)
- Илья, Илюша...
- Не видать там? - Да нет.
- Может, пойдем, Софьюшка?
- Нет.
- Едут? Не видели? Из себя какой?
- А тебе-то чего, старая?
В царицы метишь?
- Да ведь говорят, будто сын мой,
Юшенька, и есть царевич.
- А ты, старая, болтай громче -
тебе язык-то и вырвут.
- Едут, едут! Царь! Царь едет!
- Что ж, бояре, пойду
встречать государя.
А вы его в Грановитой палате ждите.
Как положено.
- Прими, град... Ты чего?
- Возьми коня!
- Стой! Стой!
- Прими, град отчий, изгнанного сына!
Из толпы: - Царь!
- Царь!
(Толпа ликует.)
- Слава царю!
- Поглядывай. Береги государя.
- Царь наш, Дмитрий Иоаннович!
Дождались!
- Нечай!
- Тихо. Уговорились же: ты латин,
толмач Илиас.
По-русски как чужеземец говоришь.
- Упаду сейчас.
- Держись крепче.
- Государь наш, Дмитрий Иоаннович!
- Юшенька!
- Что делаешь, старая?
- Сынок! Юшенька!
Из толпы: - Истинный царь!
- Здравствуй, Басманов. Здравствуй.
Молчанов, здрав будь!
Мосальский, рад тебе.
И ты тут, Сутунов.
Старинушка, Лыков,
здравствуй.
- А откуда он нас всех
по имени знает?
- Ты не узнал его?
- А разве?..
- Я не узнал - и ты не узнавай.
- А где святейший патриарх?
- Люд московский прогнал его,
государь.
- А?
- Великий позор на нем.
Другого надобно.
- Успеется, что ж!
По лицам вашим вижу, бояре,
что не верите в мою истинность.
Вот ты, Шуйский...
- Да, государь.
- Помнишь ли, как крест на пожаре
целовал в том,
что набрушился я на нож
и кровью истек?
- Я, государь, всегда в душе верил,
что Бог спас тебя.
- Ну так выйди к народу,
объяви, что солживил тогда.
Пусть и не по своей воле.
- Как прикажешь, государь.
- Так и прикажу.
Только энтих-то таким
не больно убедишь.
Верно говорю?
Вот вам моя воля:
немедля послать за моей матушкой -
Марьей Федоровной Нагой!
Пока не признает меня,
на трон не сяду.
- Силен.
- А ты, толмач, что тут делаешь?
Ты должен быть в Посольском приказе.
- Хворый он, государь,
ослаб с дороги.
Видать, не дошел до приказа.
Ты что делаешь, а?
- Ксению ищу.
- Скройся с глаз, я ее уже нашел -
в Разбойном приказе она!
- В Разбойном?
- Зато живая! Молчи, после поговорим.
- Уйдите все.
Быстрее.
Ну вот и свершилось...
(Слышно пение.)
Поет: - "...нас ради свыше
к нам Низшедшаго".
Узнаешь, царевна?
(Стук двери.)
Видишь, что наделала?
А ведь всего только
милости твой просил.
- Ради милости моей
мать и брата убил,
расстрига Григорий Отрепьев?
- Не Григорий я теперь.
Димитрий.
А кто осмелится прошлым именем
назвать - тому смерть.
- Мне и так не жить.
- Не за смертью твоей пришел.
За любовью твоей.
(Ксения смеется.)
- Забыла я, что ты безумец.
- Ишь как сердечко забилось.
В горло отдает?
Жилку видать.
- Отступись. Никогда не буду твоей.
- Да, не здесь и не так я хотел.
А знаешь ли что, царевна?
Что твоя подачка была мне спасением.
Под Добрыничами сабля стрельца
разрубила нагрудник,
а твой золотой ее остановил.
В Путивле ворвались ко мне поляки,
требовали жалование.
Я раскрыл кафтан и сказал:
"Это все, что у меня есть".
Они увидели монету и устыдились.
Ты спасла меня.
И будешь моей.
- Никогда?!
(Царевна кричит.)
Ксенюшка!
- Прости, владыко.
- Так и пишет?
- Так и пишет, отче.
"Жду тебя, брат возлюбленный,
на Москве.
За все то, что ты испытал от Бориски
Годунова, воздам многократно -
согласно сану твоему".
- Ишь ты!
- Посоветуй, что делать, отче,
когда самозванец и вор братом зовет,
искушает,
жену и сына вернуть обещает.
- Господь говорит:
"Кто не берет креста своего,
тот не достоит меня".
У каждого свой крест,
а вот каков он,
ведает только Бог.
Ты думаешь, это нечистый
тебя искушает?
А может, Господь Бог
свою волю тебе являет?
- Не думал я об этом, отче.
- А ты подумай. Время смутное,
люди от веры отходят.
Молиться за них в келье - это одно,
а вот встать грудью против
темной силы - это иное.
- Так ведь проклянут,
если самозванца братом назову.
- А ты бойся гнева Божьего,
а людской позор, что ветер -
сегодня клянут, а завтра прославляют.
- Благослови, отче.
Поет: - Боголепным подражанием ты,
странствовавши,
нас ради свыше к нам Низшедшаго
возвысити падшия...


Серия 6

- Приехали, матушка.
- Матушка!
- Юшенька! Юшенька!
Матушка!
Уйди! Дай с матерью побыть!
Матушка!
- Он меня вспомнил. Юшенька!
- Пес! И не побоялся.
- Только помни:
не мою - свою судьбу решаешь!
Я ведь только имя Димитрия оживил,
а этим именем
ты теперь каждому сможешь отомстить.
Нет ничего теплее русской печки
и добрее русской девки.
Потому и женюсь на панночке,
дабы прекратить
войну вековую с ляхами.
Учинили разор, все себе, себе, себе!
Наведем порядок.
Весь мир завоюем,
подобно брату моему, а.
А знаешь, какому брату-то?
- Федору Ивановичу?
- Македонскому Алексашке!
А, не знает.
Хороший.
Приму.
Казна пуста,
а мне на царство венчаться
в великолепии надобно.
- Телятину в пятницу? Ересь.
- То ли еще будет.
- Университет открою!
За межу пошлю боярских детей учиться.
Указы такие издам - ахнете!
Плясать подо мной будет
царство Московское.
Гостей моих, шляхтичей, разместить
по боярским домам, почести оказать!
Кто обидит гостя - тому...
Прочь пошли!
Ой, и ты, и ты иди! Не хочу сейчас!
- Погоди.
Ты куды собрался, толмач?
- Государево дело.
- Нельзя.
- По-хорошему пустите.
Или силой войду.
- Остерегись, толмач. Я ведь
не погляжу, что ты дружок воеводы,
проткну, как муху!
- Да брось, Михайло.
Не видишь, недужный он.
- Стой, Михайло!
Софья моя в Чудовом монастыре
при папаше своем, Федоре Коне,
прячется.
Иди к ним да жди меня,
только ей не говори, что приду,
а то не пустит.
- Ты мне зубы не заговаривай, Нечай.
Веди меня к царевне.
Хочешь - так, хочешь - в кандалах,
мне все равно. Чувствую, нужен я ей.
- Ничем ты ей больше не поможешь!
Забудь ее, Илейка!
- Убили.
- Хуже.
- А-а-а!
- Собирайся, Илья.
В Смоленск поедем стену укреплять.
Воевода Шеин оборону против поляков
держать готовится.
Место твое там,
где ты нужен всего больше,
где для тебя дело есть,
которое никто лучше тебя не сделает.
Тебя, дурака, Бог поцеловал,
великим уменьем наградил,
а ты его на плаху променять хочешь?
- Здесь мое место.
- Просыпайся, царевна.
Государь тебе милость оказал,
лекаря прислал иноземного.
За дверью буду.
- Ксенюшка! Ксенюшка!
Убью его! Богом клянусь, убью!
- Нет.
- Что ты?
Что ты? Я все продумал!
Москва пустая, лошади ждут.
Давай вставай! Поднимайся, ну!
- Уезжай, Илья.
- Что ты? Что ты,
родная моя Ксенюшка?
Давай, ну!
- Не твоя я, Илюша.
И ничья я более.
Нету меня. Нету.
- Ты чего такое говоришь? Ты больна.
- Здорова я!
Умыться принеси.
Передай - жду царя.
- Ополоумел? Хочешь, чтобы я, царский
воевода, тебе царя погубить помог?
- Да какой он царь?
Он вор и насильник!
- Безглуздый ты!
А еще ученый человек!
Ну вор! Ну насильник! Хоть кто!
Он русский царь, в Успенском соборе
шапкой Мономаховой венчаный!
- Ты же сам против царя бунтовал!
- Дурак был, вот и бунтовал!
Да ты посмотри по сторонам!
Что мы со страной сотворили?
Нет уж, хватит.
Утвердилась на Москве хоть
какая власть, пусть стоит крепко.
- А Ксения как?
- А никак!
- А если бы он не Ксению,
если бы он Софью твою обесчестил?
- Я со свиным-то рылом
в калашный ряд не тесался.
И Софья моя не царевна.
- Ты сам на такое позарился,
что тебе не по зубам.
Они - цари -
пусть сами меж собой разбираются.
- И ты еще другом меня своим зовешь?
- Зову.
И говорю тебе как друг:
забудь о царевне.
Слыхал, что тесть мой
тебя в Смоленск с собой кличет.
Езжай нынче же.
Чтоб духу твоего на Москве не было.
А не послушаешь добром
силком поедешь.
- Сволочь ты.
У нас с тобой разные дороги.
(Свистит.)
- Ничего-ничего, для твоей же пользы.
Ближе к Смоленску развяжу.
(Слышны голоса.)
(Слышен женский смех.)
- Цып-цып-цып...
Ну здравствуй, Федор Никитич.
За тобой я.
Давно тебя ждали.
- Да уж вижу, как ждали.
- Царь тебя
к венчанию на царство ждал.
- Так я не поспел.
- Понимаю.
Сам бы не поспел, если б мог.
Слыхал, небось, как оно было?
- Слыхал.
Иезуит какой-то Димитрия
на царство благословил.
Причем по латыни.
- Новый царь к иконам не крестится,
трапезу без молитвы вкушает,
в постные дни мясо жрет,
в баню не ходит.
- Погоди-ка...
А ты чего это при мне царя позоришь?
А как я ему скажу, не боишься?
- Так никто не боится.
Любой может сказать:
"Ты врешь, государь".
А он только посмеется.
Вот тебя ждали.
Может, ты его хоть окоротишь.
- Я?
- Ты.
Задумал царь тебя
Митрополитом Ростовским наречь.
А там и до патриарха...
- Окстись, Федор Иванович!
Какой из меня патриарх?
- А из него какой царь,
прости господи?
- Жену и сына моего в Москву вернет?
- Ну как сговоришься.
Христом Богом тебя прошу,
Федор Никитич,
соглашайся быть при нем, а то - беда.
- А! А вот и брат!
Брат мой долгожданный!
Ведь ты же брат мне?
- Зачем я тебе?
- Бояр стеречь,
со святителями мирить,
мои грешки отпускать.
- А слово мое слушать будешь?
- Я в строгости вырос,
дело привычное.
Ну, согласен?
- Что это у тебя?
- А это вот новый престол.
- Богато.
А старый чем тебе не угодил?
- Думаю, старый слишком скромен
для императора.
- Хм.
- Ну так что скажешь? Согласен?
- Согласен.
- Парнишка. Парнишка, слышу!
В честь дружка моего назовем,
Пронкой.
Искал я его, да не нашел.
Изба заколочена, забор поломан.
- А на твоем дворе что?
- А, бурьяном зарос.
- Ну и пускай.
Мне царь в Кремле жить повелел.
И знаешь где?
- Где?
- На годуновском подворье.
Так что давай-ка,
женушка моя разлюбезная,
собирай вещички, да едем в новый дом.
В годуновский?
- В годуновский.
- Неужто думаешь,
что я стану в доме жить,
в котором царя с царицей удавили?
Нечай, страшно мне.
- Что ты, глупая?
Вместе мы теперь, чего бояться?
- А вдруг это ты их?..
Тебе приказали, ты и убил.
- Хватит, Софья!
Не я это. Знаешь, что не я.
Ну прошу тебя, поехали.
Ну хочешь, я новый дом найду?
Ну не могу я без тебя.
- Ничего мне не надо:
ни царства, ни власти.
Только любви твоей надобно.
Не хочешь царя, возьми монаха.
Мне теперь все едино.
Хочешь, уедем?
Сей же час уедем.
Мне бежать не в первой, а?
Ведь золото есть, кони есть.
Все у нас будет!
Ну? Ну же? Уедем?
Покорись.
Покорись, и все у нас сладится.
Ну приласкай меня сама.
Хоть разок.
- Убей...
- Архип! Емелька! Сюда!
Хороша девка? Вам отдаю.
Ты! Первый иди.
Не передумала?
Ну чего, чего встал?
Повезло тебе, а? Ну?
Чего стоишь? А? Ну?
Окаменел от счастья!
- Батюшка государь...
- Ослушаться решил?
Отринуть царский подарок?
- Не губи!
Царевна за меня заступилась!
Жизнь мне спасла!
- Пошел вон!
Ну! Плетей ему.
- Немочно мне ее трогать...
- Выгнать к чертям!
Мне таких слуг не надо.
Ты следующий.
Или у тебя тоже перед ней должок?
- Нет-нет.
- Так будет и с тобой,
если ты выберешь другого.
Для всех у тебя милость найдется.
Для всех ты заступница, кроме меня.
Не нужна, значит, моя любовь?..
Так вот тебе моя царская воля!
Поедешь в монастырь!
Я тебя встретил в монашей одежде,
ты меня в царской.
Переменимся местами.
Может, и ко мне переменишься.
Или отвод дать? Одно твое слово.
- Короток твой час,
черноризец Григорий Отрепьев.
Я вижу, как он истекает.
- Ишь ты! Заговорила со мной,
по имени назвала.
- Не любишь ты никого:
ни меня, ни еще кого.
Алчешь, лютуешь как волк-людоед.
Только пока ты плотью
человеческой питаешься,
за спиной уже охотники
с рогатинами...
- Врешь. Все ты врешь про меня,
ведьма!
- Беги! Спасайся!
- Не стой там, князь.
В Кремле теперь другие порядки,
и никто не боится мужчин.
Иди ближе, я желаю тебя рассмотреть.
Боже, это самый глупый вид,
который я когда-либо принимала.
Оставьте нас одних.
Какой же дурак решил, что я буду
венчаться в этом ужасном наряде?
- Я тот дурак. Я посоветовал государю
прислать тебе этот наряд,
ясновельможная панна Марина.
Москва волнуется.
Людям будет спокойнее,
если все пройдет по русскому
православному чину. У нас говорят:
не надо дразнить гусей.
Это значит...
- Я знаю, что это значит.
Но это мое любимое занятие -
дразнить гусей!
- Зачем звала меня,
ясновельможная панна?
- Я знаю, кто ты, князь.
Ты самый хитрый человек в Москве.
Ты знал, что я не захочу надевать
это и узнаю, кто надоумил Дмитрия.
Ты устроил так, чтоб я тебя позвала.
Теперь говори, что хотел.
- Теперь даже и не знаю,
самый ли я хитрый на Москве.
Да, я искал встречи с тобой.
Хочу предложить дружбу.
Хочу знать, что ты задумала.
К чему готовиться нам,
боярским да княжеским родам?
- Мой Дмитрий не дурак.
Он не станет плясать под вашу дудку.
Вы думали, что откроете ему ворота
от царского дворца,
и станете главными.
Но он сам их открыл.
Наш король Сигизмунд тоже думал,
что лишь войдя в Москву,
Димитрий станет строить костелы
и объявит войну Швеции.
Но и этого не будет.
- А что же будет?
- Он не будет царем,
он будет императором.
Россия станет
новой Священной империей.
И вы ему не нужны.
Ему нужны дельные, а не знатные.
Среди шляхты таких больше,
чем среди ваших бояр.
- Значит, тебе не нужна моя дружба?
- Враги, в отличие от друзей,
не предают.
Но, если хочешь,
я не стану тебя дразнить.
Но кое-что попрошу взамен.
- И что же?
- Если у меня не получится,
помоги ей спасти мою жизнь.
- Вот что, Софья, как воротишься,
увезу тебя.
- Не ворочусь, не жди.
Я Аксю не брошу.
- Ну не перечь ты мне.
- Да не перечу я. Говорю как есть.
Не брошу я царевну.
- Значит, сейчас не пущу!
- Иди, простимся.
Может, не свидимся уже.
- А я тебе говорю...
- На все воля божья.
Молиться за тебя стану.
И ты за меня молись.
- Приеду к тебе, жди.
- Но, пошел!
- ...и слава твоя как солнце
воссияет в странах Севера!
Теперь же прими грамоту
от нашего великого короля Сигизмунда!
- Грамота сия писана
какому-то князю Димитрию,
а Монарх Всероссийский есть Цесарь.
Посему забирай свою грамоту
и возвращайся обратно. Она не мне.
(Слышно перешептывание.)
- Прошу это взять.
- Ваше величество, это оскорбление
всего нашего отечества.
- Всем известно,
что я не только князь,
не только господарь и царь,
но и великий император!
И нет мне ровного
в странах полнощных.
Надо мной один только Бог.
Ну к чему, к чему эти ссоры?
Я, признаться, после пиров брачных
только лишь к снисхождению
расположен, к мирным чувствам.
Посему давай свою грамоту.
Музыка! Музыка! Танцы! Веселье!
Вот мое державное повеление!
Видишь, теперь нам предстоит
разогнать эту скуку.
- Он с ума сошел.
Он всех нас скоро погубит.
- Что же вы меня с собою не взяли?
Даже в сны не приходите.
Прощевайте.
Свидимся.
- Вот и чудны дела твои, Господи.
Опять мы на троих Россию
делить будем.
- Мы не разделим -
самозванец все раздаст.
Слыхали, что народ-то
на базаре шепчет?
- Известно что. Теперь и этот царь
им уже не мил. Однако...
Собака лает, ветер носит...
Поляков на Москве пруд пруди,
они за Димитрия крепко стоят.
- Еще бы не крепко - он их,
псов латинских, с ладони кормит.
А слухи... Что слухи?
Одними слухами царя не сковырнешь.
- Ну а мне вот сегодня сон приснился:
юродивая - Глашка Немая.
Судя по всему, нехорошее показывала.
То вдруг обруч над головой сделает,
то в падучей забьется об землю.
- Ну так плохой сон.
И как о нем все узнают?
- Хм. Узнают.
- Глашка Немая всем главным боярам
во сне явилась
и царю скорую гибель предсказала.
О как!
- Спаси, Господи.
- А меня батька на потешные игрища
на Москва-реку не пустил.
"Их, - говорит, - царь затеял,
чтоб шляхта под это дело
всех ратников да способных
на военное дело вырезала".
- Беда...
- Беда, беда.
- Сказывал знакомый стрелец,
будто в Москву тайно приезжал
сам Папа Римский да выглядывал места
для храмов ихних, латинских,
а православные снести приказал.
Димитрий же ему на то согласие дал.
- Батюшки светы! Спаси и сохрани!
Так он что, латинянской веры?
- Да что вера... Царевича нашего-то
в ихнем Кракове
ляхи как есть подменили,
в темнице держат.
А этот подменный - и есть латин.
- Доколе терпеть такое?
- Господи, спаси и сохрани.
- Пусти! Пусти! Пусти!
- Что ж творится-то, православный?
Ляхи со срамными девками
в храм вошли! - Здесь они!
Здесь они, слуги антихристовы!
- Прочь. Прочь, холопы московские.
Прочь!
- Отдай иконку.
Отдай, антихрист.
- Геть!
- Да неужто стерпим, православные?!
- Покайтесь. Без покаяния
нет прощения.
Покайтесь.
(Слышен женский смех.)
- О, старший братец пожаловал.
- Паскудники.
- Ты же сам просил разговора
со мной. Вот он я, говори.
- Удали ее.
- Ну уж нет.
Это русская царица. Лучшая царица!
Говори - император велит.
- Недолго тебе осталось
императором называться.
Все сделал, чтоб тебя возненавидели:
казну растратил,
бояр оскорбил, чужеземцами
Москву заполонил,
веру нашу предал;
девку на трон затащил вопреки закону,
повенчал ее на царство.
Думаешь, тебе это все с рук сойдет?
- А ты думаешь,
после того, что ты мне наговорил,
ты отсюда живым уйдешь?
Или ты умереть сюда пришел?
- Лучше умереть,
чем от тебя, бродяги,
стыд такой терпеть.
- Дерзок. Видно, Годун
тебя и вышвырнул за такие речи.
- Так не только за речи, паскудник.
- Стража!
Стража! Где вас носит?!
Вот этого вон из Москвы!
И скажи спасибо, что без позора!
- Замучились мы, воевода.
Уж как сами знаем,
грех убогого трогать,
но замучил он нас:
мутит народ и прохода не дает.
- Димитрий есть царь поганый.
Не чтит святых икон,
ходит в церковь нечистый,
прямо с ложа скверного.
Расстрига он и еретик.
Покайтесь.
- Вот сам видишь, Нечай.
- Нечай?
- Ты, что ль, Пронка?
Ты откуда?
- Покайся, повинись.
На кого извет написал?
Кого продал?
Я товарища своего погубил,
да покаялся -
вот и взяли меня на небо.
- Да он умом тронулся.
- Так понятно...
- Тоже ведь предашь.
Кому служишь, того и убьешь.
Угу.
- Пронка...
- А?
- Пронка, вглядись.
Я Нечай, твой сотоварищ прежний.
- Врешь! Какой ты мне сотоварищ?
Я своего предал.
А ты мне не сотоварищ,
тебя я не знаю.
Знаю только, что и ты предашь.
Покайся.
- Вот так и мутит.
Может, его с Москвы погнать?
- Как бы нас самих
с Москвы не погнали.
Оставь его мне. Решу.
- Пойдем со мной, и покаешься.
- А ведь я своих растерял.
Почитай, все монастыри в округе
объездил - как в воду канули.
А с тобой что вышло, Пронка?
- Предал. И ты предашь.
- Кого?
- Кому присягал, того и предашь.
- Думаешь, не знаю,
что о царе кричат?
Думаешь, не вижу, что делается?
Он царь, он на троне сидит -
значит, Богом избранный, законный.
А для меня, Пронка, закон -
последнее укрытие.
- Законный, да не истинный.
Идем.
- Зачем пришли?
- Скажи ему.
Скажи. Он и покается.
- Кому служишь, воевода?
- Царю-батюшке Дмитрию Ивановичу.
Ты кто таков?
- А много ли душ
за царя Димитрия погубил?
- Не твоего ума дело.
Кто такой, говори.
- Я...
Я тот, кто в Угличе царевича Димитрия
убиенным видал.
Я тот, кто вместе
с его мамкой царицей у гроба стоял.
Царь твой - самозванец,
раб греха и вор паскудный.
- Побожись.
- Своею рукою диавола поразишь.
Покайся.
- Мишанька где?
- В Ипатьевском монастыре
у отца Варлаама.
Опасно ему тут.
- Ну как ты жив-здоров,
Федор Никитич?
- Филарет я теперь.
- А я - Марфа.
Выходит, не обнять мне тебя
как раньше.
- Никогда.
- Ну здравствуй, владыко.
- Ну здравствуй, матушка.
(Звучит музыка.)


Серия 7

- Вон сколько набралось,
аж через край пошло.
- Не гневись, матушка,
сока немного взяли.
Он у тебя целебный.
А ранку твою я заклею,
и все пройдет.
- Матушка, а почему одна березка
полный туесок наполняет,
а другая токмо на донышко дает?
- А ты, сестрица, поговори с ней,
попроси...
- Ну что, Ванюша,
вот и перезимовали.
Ты-то не надумала
в Москву возвращаться?
Негоже мальчонке без отца расти.
- Ни слуху ни духу об нем.
- Поди нас найди.
- Батюшка же прознал?
- Федор Савельевич?
- Он самый.
Весточку из Смоленска шлет,
о внуке справляется.
Стену он там великую крепостную
ставит против ляха и литовца.
- Что, жив?
- Да бог его знает.
Батюшка пишет, сбежал Илейка.
Никто не знает, где он.
Может, в вольницу казачью подался,
может, и в Литву.
- Сестры, собираемся!
Собираемся! Идем.
Идем.
- Ой, господи!
Поет:
- "Бог тебя дал Христос, дорогой,
Пресвятая похвала
в окошечко подала..."
- Сегодня на пожаре
то и дело разговоры были,
будто царь пожелал
устроить потешные бои,
чтобы потом всех русских бояр
перестрелять из пушек,
и что Москва после того
станет ляхской.
Не отдаст им самозванец
даже и святые обители,
иноков с инокинями переженит.
И во все это они верят.
- Ну вот, я свое слово сдержал.
Теперь дело за вами.
- С дорогомиловской стороны
тысячи две пеших подойдут,
а с немецкой - конные. С Варварки
пойдет простой рабочий люд,
а от Новодевичьего
подвезут огневой бой.
С нынешнего утра ни одному иноземцу
огневое зелье да пули не продают.
А этой ночью
все польские дома пометят.
- Значит, нынче утром?
- Нынче же. Только мы пока
о главном не условились.
- О главном? Да без меня
никто из вас даже не дерзнул бы.
"О главном"...
(Набат.)
(Выстрел пушки.)
- Началось! Началось.
(Выстрел пушки, крики.)
- Стой! Почему набат?
- Царь-батюшка, бунт.
- Что стряслось? Стража!
- Государь, бунт!
- Подходи, подходи!
Бей душегубов!
- Врешь! Я вам не Бориска!
Не боюсь я вас!
- Быстрее! Марина!
Кончилось наше царство!
Марина! Где она?
Где Марина?!
(Кричит.)
- Ломай дверь!
Ломай, навались!
- Где Марина? Где Марина?!
Пани Марина, поторопитесь.
Если хотите жить, поторопитесь.
- Пани Марина!
Пани Марина, а как же я?
Меня увезите!
Ах, пани Марина!
- Матка Боска!
- Вот он!
- Держи его! Уйдет!
- Хватай!
- Стой, собака!
- На дыбу его!
- На кол!
- Холуй польский! Расстрига Отрепьев!
- Сюда! Здесь он!
- Вон он!
- Держи его, держи!
- Воевода...
Ты чего? Я же... я же царь!
Царь ваш венчаный Димитрий.
- Димитрий - в могилке.
А это кто? Я не знаю.
Пусть горит в аду.
И вы все, вы все вместе с ним!
- Самозванец ты. Сучий ты сын.
- Бей собаку!
- Бей!
- "...Господи, очисти грехи наша;
Владыко, прости беззакония наша;
Святый, посети и исцели немощи наша
имени Твоего ради..."
- Благослови, батюшка.
- Ступай, ступай.
Ну здравствуй, царевна.
- Федор Никитич...
Владыко...
- Ну, ну. Ты что, милая, ты что?
- Одна я совсем, никого нет.
- Не плачь, не плачь, голубушка.
Господь милостив.
И не такое пережили.
Ну?
- Ты... ты как здесь?
- Да я вот к себе в Ростов ехал,
решил по дороге повидаться.
- Я все думаю:
не рассорили бы вас тогда с отцом -
может, по-другому было бы.
- Я тоже об этом думаю. Жалею,
что не повидался перед кончиной.
Раздор наш тогда врагов порадовал.
Но Смута не в ту пору началась,
а раньше.
Борис Федорович Россию поднял,
патриаршество установил.
Народ вздохнул,
а для врага это как острый нож -
вот и встрепенулись.
- Что дальше будет, владыко?
- Если народ наш от веры
не отступится, любого врага победим.
А ты молись. Уныние - грех.
Господь все управит.
- Как Ксения-то твоя?
Мишанька?
- Живы, слава богу.
Рассказчик: "Царем на Москве
стал боярин Василий Шуйский.
Польские войска осаждали
город за городом.
Смерть первого самозванца
заставила поляков
найти нового царевича Димитрия.
Его войско двинулось к Москве,
но не имея достаточно сил
для захвата столицы,
вместе с поляками осадило
Троице-Сергиев монастырь".
- Благодарствую.
- Акся, воды.
- Князь, подмога с боем прорвалась
с самой Москвы.
- Здравствуйте, братья.
Слыхал, среди вас мастер городовой.
Давно жду его.
- Так я это.
- Случилось что, царевнушка?
- Звать как?
- Ильей. - Ну вот,
теперь у нас свой розмысел будет -
по-иноземному "инженер" значит.
Пойдем на стену, дел много.
- Илья!
- Князь, позволь отойти?
- Я знала... Я знала:
коли жив будешь - найдешь меня.
- По всей земле искал тебя,
ноги сбил,
а ты как в воду канула.
Слава богу, Господь услышал молитвы.
Я теперь тебя никуда не отпущу!
- Нельзя, Илюша!
- Как - нельзя?
Я же только потому и выжил,
что тебя искал, думал о тебе.
А ты не рада, что ли?
- Не та я больше.
Не та, о которой ты думал.
Той больше нет.
И о любви, Илюша, со мной не говори.
Нельзя.
- Илья!
- Там точно надо укреплять:
раствор рассохся,
а здесь вроде ничего, крепкий.
- Народу у нас впятеро меньше,
зато пушек больше и стены крепкие.
Чего молчишь, зодчий?
Выдержат стены, отстоим Троицу?
- Да выдержать-то выдержат,
подступом не возьмут.
А вот хитростью
я бы на их месте попробовал.
- Это как?
- Подкопы будут копать,
с разных сторон заходить.
Мне бы чертежи старые.
- Будут тебе чертежи,
дозоры поставим.
Господь не попустит.
В который раз в спасение
царя Дмитрия Ивановича народ верит!
Вот растолкуй мне,
как такое быть может?
Ну ладно, в то, что в Угличе
царевич спасся, поверили.
Но в этого-то как?
Ведь сами же его прахом
из пушки стреляли -
и сами же в него воскресшего верят!
- А кому им верить-то?
К тому же, прельщает он складно:
мол, хватит, настрадались.
Теперь вон бери и делай,
кому что любо.
- Бога забыли.
- Бог по совести велел жить.
- Промахнулись мы с патриархом,
великий государь.
Не желает Гермоген
петь с нами одну песню.
Анафемой грозит.
- А может, просто он цену вашу
настоящую, истинную знает?
Господи, во что Москву превратили?
Срамные девки - посредь белого дня,
возле самого храма!
- Да ведь мы же не на базаре.
В одной лодке все сидим, государь.
Ты давеча гневался, требовал войско
к Троице послать на помощь.
А где его возьмешь, войско это?
Нас с севера швед теснит,
с юга - хан Джанибек,
на Смоленск Сигизмунд нацелился,
мы Москву еле держим!
- А в Тушино что?
- А ты будто не знаешь.
В Тушино к новому Дмитрию
опять народ стекается,
падает в ноги вору.
Милости - не награды - просят,
а он за это им пожалование поддает.
А потом они в Москву возвращаются
и тебе в ноги кланяются.
А ты за это их, великий государь,
привечаешь, особливо бояр.
- Верно! Так и летают туда-сюда.
Народ их перелетами уже прозвал.
Зря ты их, государь, милуешь!
- А что я с ними?
Не вы ли из меня клятву выбили,
чтобы я без боярской думы,
по своей воле,
никого казнить не могу?!
Я ж перед вами в том крест целовал!
- Ну и что, что крест?
Ты ж царь - тебе и нести!
- Вот как?
На! На!
На, забирай! Что? На!
Забирай трон!
Все, хватит!
Кто первый возьмет - тот и царь!
Что? Кто желает? Ты?
Ты? Ну, забирай трон!
Ну а Филарет что?
- В Ростове в осаде.
- Может, Господь нам поможет
сам эту занозу вытащить?
- Крепитесь, братья, крепитесь.
- Рана пустяшная,
из головы всегда так рекой льет.
Ты ступай. Ступай, милая.
Тебя как звать?
- Нечай Колыванов. Воевода.
- Погоди...
Это не тот ли Нечай Колыванов,
который в расстригу-самозванца
первую пулю пустил?
- Самый тот.
Мечтал и второму самозванцу
кишки выпустить,
да вот нарвался.
- Ты скажи, что там снаружи?
- Снаружи, отче, ад истинный.
Русский православный люд
своих же русских режет.
Но более всех соседи лютуют.
- Вот она, Смута. Вот она,
кара Божия, когда брат на брата.
До нас скоро доберутся?
- Вот и они. Прощай, владыко.
Отворяйте!
А ну стойте, безбожники!
Я Филарет Романов.
Я брат царя Дмитрия Иоанновича.
И если кто-то из вас, слышите,
тронет людей или церковь -
тому смерть!
Я брат царя, слышите?
- Хватайте его!
- Я сам.
- Ишь ты, брат царя.
Изменник государев.
- Молчи, дура! Он за тебя,
за жизнь твою никчемную,
Иудину долю принимает.
Спаситель он наш.
- Воевода, там грамоту
от ляхов привезли. Читать будут.
- "Пишем к вам, милуя и жалуя вас:
покоритесь великому государю вашему,
Дмитрию Ивановичу.
Молите за него Бога
и за царицу Марину Юрьевну.
А нам ворота отворите
без всякой крови.
Ежели не покоритесь и не сдадитесь,
мы, взяв замок ваш,
вас, беззаконников, всех порубим!"
Братья и сестры!
- Не будет такого!
- Господь не оставит нас
до конца изгнания иноземцев,
пришедших на нашу землю.
Мы не покоримся и не сдадим
нашу священную обитель!
Спасение наше - в молитвах
преподобного Сергия Радонежского.
Благословляю вас,
братья и сестры.
Да поможет нам Господь.
- Не покоримся!
Поет: - "...Все князи-бояре
к обедне пошли,
Ко тыя, ко Христовской заутрене.
Вор Гришка-Расстрижка
во мыльне моется
Со душечкой с Маринушкою
со Юрьевной..."
- Останавливай! Коням отдохнуть надо.
- Откуда знаешь-то?
- Чего знаю, отче святый?
- Песню про Гришку.
- Так слыхала где-то,
разве вспомнишь?
- Далече еще?
- Да еще полдня.
- А звать-то тебя как? Давно с этими?
- Меня Ефросиньей кличут.
А с этими года с полтора,
может, больше.
Как с Покрова украли.
Я уж и не помню.
- Как - украли?
- Со двора свели, как скотину.
Им-то новый царь так и сказал:
мол, берите то, что приглянется.
Теперича, говорит, все ваше.
Вот так вот и взяли.
Мужа прибили, деток до того
Господь Бог прибрал.
Деревню пограбили. То, что забрать
не успели, попортили да пожгли.
Сперва мучилась, а теперь - ничего.
Ведь такое ж по всей земле нашей
творится, отче.
- Бедная ты бедная.
- В Ростове вон казачки, почитай,
трое суток всей сотней игрались.
А потом вот этим вон на козу сменяли.
Ты уж не серчай, отче.
- За что серчать-то?
- Ну, с девкой срамной,
с позором везут.
- Для меня это не позор.
Да и кто без греха? Верно не я.
- И что ж, благословишь теперь
беспутную, а?
- Благословлю.
И слово за тебя замолвлю, если смогу.
- Ой...
- Не начинай.
- Ох ты, слова ей не скажи.
Парень-то весь высох, Акся.
- Не хочу я этого. Я постриг жду.
- Да не будет этого.
- Хватит.
- Акся, Акся, не бережешь ты любовь
свою. Мучаешь и его, и себя.
Я уж ночами перестала спать:
не ровен час помирать,
а об любимом ни слуху ни духу.
Может, и нет его уже.
Может, лежит уже в землице сырой,
не схороненный по-христиански.
- Ну завела.
- Страшно, Акся, страшно.
- А я, Софья, истинный страх видала.
И то, что мне во сне приходит,
пострашнее смерти будет.
- А он как, Илья? Ну вот же он -
живой, нашел тебя.
Не ты ль по ночам к нему бегала,
греха не таясь?
Не ты ль слезы по нему лила?
- Не я. Другая.
Той нет более.
- Звал меня, отче? - А?
- Звал меня?
- Да, заходи.
Вот пишу, сестра, ляхам ответ
и все на брань срываюсь,
прости Господи. Поможешь?
- Помогу.
Дозволь спросить.
- Да?
- Когда ты мой постриг благословишь,
душу мою успокоишь?
- Не будет тебе моего благословения.
Насильственный постриг - это грех.
- Тот, кто меня насильно постричь
велел, давно по ветру развеян.
Ведь знаешь, что сама хочу того.
- Я знаю.
Я и другое знаю.
Ведь не к Богу ты хочешь прийти,
а от мира сбежать.
Ты ведь не монашеской жизни желаешь,
а смерти.
А монашество - это не могила.
Это новая жизнь.
Если ты это не почувствуешь, милая,
не будет тебе моего благословения.
Так поможешь с грамотой, а?
- Помогу.
- А, Заруцкий! Вот, послушай-ка:
"Знайте, что и 10-летний
христианский отрок
в Троице-Сергиевом монастыре
посмеется вашему безумству и совету.
А то, о чем вы нам писали,
мы, получив это, оплевали!"
- Ишь ты! Храбро лаются.
- "Ибо есть ли польза человеку
возлюбить чему больше света
и променять истину на ложь,
честь на бесчестие
и свободу на горькое рабство".
Каково?
- Складно сказано.
Будто бы баба писала.
С их бабским чувством сказано,
уж ты мне поверь.
- Иван Мартынович, способен ли ты
хоть в чем-нибудь
отвлечься от женщин?
- А зачем мне от них отвлекаться?
Отвлекусь от женщин -
о деньгах стану думать.
Ну так кто писал?
- А ты сам дьявол, Заруцкий?
Ведь и на этот раз ты прав.
Там, в Троице, теперь
царевна Ксения Годунова.
- Та самая, о которой легенды ходили?
Из-за которой самозваный Димитрий
голову потерял?
Да как же я теперь уеду?
- Очень просто.
Ты поедешь в Тушино
и доложишь царю...
- Царику.
Мы зовем его цариком.
Ибо язык не поворачивается
эту сволочь царем назвать.
- Зато поворачивается рука.
Не так ли?
Мы, поляки, три года назад
посадили на московский трон
государя, который должен был
называться Димитрием, сыном Ивановым.
Несмотря на то, что он им не был.
А теперь мы завоевали
почти половину страны
и второй раз прислали царя,
который должен и будет
называться Димитрием,
даже если все русские
от этого сойдут с ума.
- А ты за русских, пан Сапега,
не беспокойся.
Русских с ума свести -
это тебе не самозванцев множить,
хоть ты их дюжину приведи.
- Ладно тебе.
Поезжай, Иван Мартынович, в Тушино
и скажи Димитрию, что Троица
не желает сдаваться миром
и потому я намерен
готовиться к осаде.
Мне нужны еще люди и пушки.
- Слушай, пан Сапега,
там, за стеной, красивая царевна,
тут - я.
Давай возьмем эту крепость чертову.
Как же я теперь уеду,
не повидав ее?
- Вот и возвращайся с войском.
Бери Троицу - и сможешь забавляться
с царевной сколько захочешь.
А я пока накажу их за эту дерзость.
- Пошла, родимая!
(Визг свиньи, хохот.)
Ура-а-а!
Но! Но!
- Ну поднимите государя-то.
- Ох!
А ты кто?
- Я владыка Филарет,
митрополит Ростовский.
Брат царя Дмитрия Ивановича.
- То царя брат?
- А ты кто?
- Как... как кто?
Я царь!
(Свистит.)
Ха!
Стало быть, брат твой.
Эх! А?
Обнимемся?
Кто посмел?
Я спрашиваю: кто посмел?!
Развязать!
- Что стоите? Развяжите его.
- Что смотришь?
- Мне говорят, ты всегда пьян, царь.
- Так страшно же.
Вокруг ни одного честного человека.
- А ты честный?
- Сам знаешь.
Что у трезвого на уме,
то у пьяного на языке.
Выходит, когда пьян,
тогда и честный.
А пьяный я всегда.
Будешь при мне патриархом?
- А зачем тебе патриарх?
- Ну как зачем?
Ну как зачем?!
У Васьки Шуйского войско -
и у меня войско, только лучше.
У него дума - и у меня,
только больше.
А теперь у него патриарх -
и у меня будет.
- Врешь. Против Гермогена
меня поставить хочешь.
Патриарх Гермоген Московский
хорошо стоит.
Православных зовет тебе не верить.
Если б не он,
ты давно Москву взял бы.
- Да не хочу я Москву!
Не желаю.
Может... может, я один
среди всей этой сволочи
землю родную
от них же спасти мечтаю.
Знаешь, кто я?
Я учитель.
Боярских детей учил в Северске.
Не пил ни капли - вот тебе крест.
Там меня один сукин сын отыскал.
Послушай...
(Плачет.)
Ну послушай, я тебя знаю:
ты честный.
Соглашайся на патриарший престол.
- Условия такие.
Зовешь меня "патриарх нареченный",
а не "святейший".
- Угу.
- И право вернешь древнее,
исконное печаловать,
заступаться за тех,
кого ты приговорил.
- Согласен. Благослови, отче.
Послушай, отче...
в прошлый раз, когда я спасся
чудесным образом,
все мне верили
как истинному государю.
А теперь не то. В лицо смеются.
Что скажешь?
- Ты смотри, хмель прошел,
а с ним - и честность?
- Ну?
- В прошлый раз тебя мать признала,
инокиня Марфа.
- В этот раз не пойдет.
Не в себе она, говорят.
- А жена?
- Да какая ж?..
Ах ты ж...
Жена!
По-польски: - В чем дело, батюшка?
- Нас могут отпустить домой.
Здесь написано, что,
если ты поклянешься отказаться
от всех притязаний на царскую власть
и не признаешь нового Димитрия,
царь Василий окажет нам милость
и отправит домой в Самбор.
По-русски:
- Это не милость с его стороны.
Он знает, что польские войска
вот-вот перейдут границу.
Мы ему нужны,
но нам не нужны его милости.
- И что же, ты ее послушаешь?
- Он будет слушать меня,
русскую венчанную царицу,
а не тебя - предателя своей земли.
- Кто бы ты ни была, а хороша.
Хороша, ведьма.
От такой и смерть принять не зазорно.
- Я подпишу обязательство
и поцелую крест.
А теперь уходи, князь.
Мне надо говорить с отцом.
По-польски: - Прошу.
- Что это?
Пресвятая Дева, новая интрига!
Я только обрадовался,
что мы уедем из этой ужасной страны.
Ну что там? Чудом воскрес?
Этого не может быть,
это не царь.
- Конечно не царь.
Но я царица.
И могу посадить его на трон.
- Послушай, довольно.
Здесь режут друг друга как свиней.
Я твой отец, и я тебе приказываю...
- Только посмей!
Посмей только хоть один раз
перечить мне,
и ты узнаешь, что такое
гнев русской царицы.


Серия 8

- Пошла!
- Здорово, ребята.
- Нечай, ты?
- Михайла, ты, старый черт?
Никак на царской службе?
- Я-то да.
А ты на чьей?
- А теперь ни на чьей.
Песенку слыхал?
"На четырех царей служил,
чуть четыре головы не сложил,
Да запутался вконец,
Кто из них царь, а кто подлец".
Вот так и я.
- Понятно.
А ты в лесу-то один?
- Нет.
В лесу одному не годится.
Так куда путь держите, служивые?
Ух ты!.. Никак Маринка?
Царица недоделанная!
- Она самая. Ты вот что,
Нечай, отойди в сторонку,
пока мои ребята бревно оттащат.
- Не пойдет, Михайла.
Не для того мы его рубили,
чтобы вы его таскали.
Нам выкуп нужен.
- Какой выкуп-то?
- А вон хоть ее.
- Нет, мне приказ строгий,
и я от него не отступлю.
(Свистит.)
- Погоди, погоди, Михайла.
По своей воле не отступишься -
по моей отступись.
Эй, стрельцы, кому по царской воле
помирать охота за иноземку,
становись по левую руку,
молодцы мои враз вас постреляют.
А кому жизнь дорога
да награда не лишняя,
становись по правую.
Приму всякого в свое войско.
- Точно! Верно!
- Давай, давай!
- Братцы, да вы что?
А присяга как же?
- А чего присяга?
Этих царей пойди разберешь,
их вон сколько!
Пущай меж собой разбираются.
- Эх вы, перелеты! Иуды проклятые!
- А ты их не вини, Михайла:
время такое.
Присяга-то,
она в доброе время хороша и приятна.
А когда нож к горлу,
тут всякий сам за себя решает.
Хм...
Ты на меня так не гляди,
панна Марина.
Тебе меня бояться следует.
- Если бы я была так пуглива,
то не стала бы русской царицей.
- Недолго ж ты ею побыла.
Ладно, как знаешь.
Обижать тебя мне интереса нет.
Куда ехала?
- Куда я ехала,
теперь не важно, верно?
- Верно. Так куда же?
- Ты отвезешь меня в Тушино,
а там муж мой,
царь Дмитрий Иванович,
щедро тебя наградит.
- Муж?
Дмитрий Иванович?
Вот бабы, а!
Не пойдет, царица.
Что со мной муж твой сделает,
еще неизвестно.
Так что ежели хочешь в Тушино,
плати сейчас.
- Это все, что у нас есть.
В Тушино получишь еще.
- Значит, в Тушино, к мужу?
Ох ты господи, а!
- А ну как не признает она его,
а, отче? Позора не оберешься.
- Перед кем?
- Что?
- Перед кем тебе стыдиться, Салтыков?
Ты перед Богом никогда не стыдился,
а у этой царицы
от рождения стыда не было.
- Едет! Царица едет - зовите царя!
- Царя, царя кличьте!
- Ты что это, твое величество,
решил в скоморохи заделаться?
- Со страху, владыко, все со страху.
- Ты, главное, при девице этой
страх не показывай.
Почует как волчица.
- А говорят, с виду она ангел.
- Сожрет и не поморщится.
- Матушка царица,
пожалуй в наш стольный город.
- А это кто?
- Тесть твой, государь.
Неужто не признал?
- Угу. Тестюшка!
Да как же ты исхудал-то в плену
у супостата Васьки Шуйского, а!
Ну и еще раз.
- Еще раз.
Марина, подойди, подойди.
Великий государь, это она, твоя жена.
Марина Мнишковна, царица Московская.
- Слышал о твоем коварстве.
Скажи мне что-нибудь,
чтобы я мог тебе поверить.
- Тот воевода, что привез меня...
Он был в кремле и лично убил
того первого расстригу.
Он знает, что ты не можешь им быть.
Убей его первым.
- Иван Мартынович, м?
Воины мои, сегодняшний день
вернул мне жену, а вам - царицу.
Три дня будем праздновать!
А сейчас - не обессудьте, соскучился.
Оп!
- Почему вперед не идешь?
Понимаешь, что пропустят.
- Потому и не иду.
- Любят они тебя.
А ты разве забыла, каково это -
тому, кого любишь, угождать?
- Может, и знала когда,
а теперь уж не помню.
Да и ты, Илья, про наш уговор забыл.
- Почему? Помню:
про любовь ни слова. Ухожу я.
- Уходишь?
- Не могу я так больше.
Думал, смогу -
лишь бы глаза твои видеть, улыбку...
Нет.
- А далеко будешь -
перестанешь думать обо мне?
- Не перестану,
но и глупыми надеждами
себя тешить не буду.
(Выстрел.)
(Крики.)
- Братцы, вдоль бойни становись!
Ядрами палят! Давай!
- Пли!
- Скорей в укрытие!
Я сказал, в укрытие!
- Сюда.
- Пищали готовь! Раненых уносите!
- Хочешь уйти - иди.
А мне к раненым нужно.
- Пли!
- Стреляй, братцы! Огонь!
- Пищали готовь!
- Тряпки несите, воду,
Софийку мою кличьте! Быстро!
- Живо!
- Стреляй! Огонь!
- Чего стоишь? Давай на стену!
- Как ты вошел?
- Охрана - мои казаки.
- Ванька! Ты как посмел?
Я с женой теперь!
- Прости, государь, я по привычке.
Дело срочное, вот и полез.
- Что еще за дело?
- Троица держится, государь.
Сапега войско просит.
- Далась ему эта Троица.
Святое место - проклянут.
- Троицу надо взять, государь.
Возьмем Троицу - Москва наша будет.
А там и тебе вечная слава.
- Больно Сапега о моей славе печется.
Тамошние подвалы его влекут,
так и скажи.
- Не только подвалы, государь.
Послушница там знатная живет.
- Что за послушница?
- Царевна Ксения Годунова.
- Что?!
- Прикройся, царица.
- Эта змея? Она жива еще?
Если ты царь, если ты муж мой,
пошли туда войско.
Дай им все, что они просят.
Вели убить ее и труп ее привезти мне.
- Троицу взять непросто, царица.
- Тогда голодом, голодом заморить.
Ну! Что молчишь?! Прикажи!
- Ради тебя, моя прекрасная женушка,
и в благодарность за ласки твои
велю тебе, воевода, отправить Сапеге
в Троицу все, что он просит,
и доставить сюда царевну Ксению
живой или мертвой.
- Что это ты, святейший,
будто схимник живешь?
- О палатах моих говорить пришел?
- Да уж не ругаться.
Больно ты суров ко мне.
- Говори, зачем пришел.
- Вор Тушинский Филарета Романова
патриархом нарек.
У него он. Земли ему отдал все,
что под ним.
- Знаю. Да не верю, что Филарет
по своей воле на то пошел.
Бог разберет. А ты опять крутишь.
Не для того ты пришел. Говори зачем.
- Чувствую я, святейший,
заговор среди бояр зреет.
Уж мне ли не знать,
я нутром чувствую.
- Я об этом не слыхал.
А кабы знал, отлучил бы.
Не от того, что ты хороший царь -
царь ты скверный, никудышный.
Но - свой, русский.
- Так, может, уйти мне, а, святейший?
За ради мира, за ради спокойствия.
Ну не могу я, не могу я больше нести
этот царский венец.
Как удавка на шее, шороха уже боюсь.
- Ох и жалкий ты.
- Слаб, святейший.
Я шапки Мономаховой недостоин.
Тебя в Думе давно нет,
место твое пустует.
Ты приходи, святейший.
Приходи, мудрости твоей недостает.
- Вот, писано мною
в Тушинский лагерь Филарету,
что измена законному
государю Василию Ивановичу
отпадению от Церкви святой равна.
Христом Богом тебя прошу, держись!
Стой за Москву, за русский люд,
за веру нашу.
Ведь ты царь.
- Царь.
- Храни тебя Господь.
- Давай! Давай!
- Давай!
- Ай!
- Давай, Вася!
- Ну! А ты можешь так? А?
- А ну давай со мной!
- Давай! Давай! Давай!
О! О-о-о!
- Куды? Куды?
- Саблю мне! Биться буду.
- Саблю давай!
(Кричат по-польски.)
- Оп!
- И-и-и... так...
(Слышен смех.)
- Ты ослушался приказа царя,
Заруцкий? Почему ты еще здесь?
Он расстроится.
- Не налюбовался тобой, царица.
- Тебя надо казнить.
- Кто на меня?! Кто на меня?!
- Привези мне Ксению,
и мы поговорим.
Поговори со мной, святой отец.
Я крестилась в вашу веру,
и мне нужно твое слово.
- О чем ты хотела поговорить,
Марина?
- Ты боярин Федор Романов.
Племянник Ивана Грозного,
а значит, и ты царского рода.
Не то что мой муженек.
- Я инок Филарет.
- Признаешь меня царицей?
А может быть, ты признаешь меня
красивой, монах?
- Бесы тебя одолели, Марина.
- Мне никогда не стать
истинной царицей,
а тому дураку - царем.
Но если я рожу сына от тебя,
он станет настоящим государем
для всех русских.
- О! Ты зачем здесь, владыко?
- Отдай человека,
которого ты казнить велел.
- Не могу, отче. Он знает, кто я.
- Все знают. Я знаю, она знает.
Всех не убьешь.
А ты обещал.
- На вторую сотню счет пошел.
Этого помилуй, того отпусти.
Уж не для того ли ты патриархом
при мне стать согласился,
чтобы врагов моих в живых оставлять?
- Может, и для того.
А может быть,
я душу твою грешную спасаю?
- Душу мою уже ничто не спасет.
Забирай своего воеводу,
если жив еще.
- Все запомнил, Нечай?
- Все, владыко. Собираю по лесу
войско свое разбежавшееся,
веду его на помощь святой обители.
Бабу твою туда же. Это все?
- Все, да не все.
Доберешься до Троицы -
найди Ксению Годунову, царевну.
Ныне она инокиня.
Я думаю, ее там каждый знает.
- Как же это? Была она в Успенском,
потом в Подсосенской обители.
Я все обыскал, а теперь,
глядишь, в Троице?
- А зачем же ты ее искал, Нечай?
- Жена моя, Софья, при ней,
а с ней сын мой, Иван.
Искал я их, да след потерял.
- Ну тогда доберешься.
Передай от меня письмо.
Если не довезешь, на словах передай:
пусть идет к Гермогену.
Она законная царевна,
он святейший патриарх.
Вместе они смогут
прекратить этот ужас.
Если не они, то никто.
Храни тебя Господь.
Ступай.
- На стену, братья, на стену!
- Бегом! Бегом!
- Держись! Держись за меня!
Держись, держись!
- Бог тебе силу дал, царевнушка,
раненых исцеляешь.
Положи.
- Тряпки давай!
Тише, тише. Тише, тише.
Тише. Т-ш-ш.
- Как стрелять начнут,
Ваньку хоть к стене привязывай.
Вылитый Нечай! От горшка два вершка,
а палку хвать -
и давай на стену лезть.
Князь Долгорукий
наших на вылазку повел.
В прошлый раз семерых не досчитались,
сколько же в этот раз не придет?
А что делать, если есть нечего?
А Илейка с ними каждый раз ходит,
но его Бог сохранит.
Я ему крест дала серебряный,
намоленный, у батюшки взяла.
- Что случилось, воевода?
- Уходили уже, скотину увели,
все живы-здоровы, а тут шляхты.
Мы бы и так ушли,
а он один на пятерых полез.
Говорил ему: хватит поперек всех
бросаться, будто смерти ищешь,
а он умирает.
- Господи!
- За мной.
Господи!
- Даже если Господь против любви...
- Смотри на меня. Смотри, Илюша.
Так на меня никто не смотрел.
- Вот бы проснуться,
вбежать тайком в поварню,
теплый калач один на двоих стащить...
(Слышен стон.)
Софья!
- Что, помер?
Присмотри за ним, я скоро.
- Да куда? Неровен час, преставится.
- Не дам ему, слышишь?
- Господи.
- Князь, пошли смотрильцев узнать,
где у шляхтов аптекарская палатка.
Нужно все, что там есть,
сюда привезти.
У нас люди мрут.
- А что травы твои?
Ты ими многих на ноги поставила.
- Нет ничего.
В огородах у них коренья нужно взять.
Сейчас лук, капуста - спасенье.
- У нас порох в обрезе
и муштру промышлять надо.
А за лук я людей класть не буду.
- Так сами полягут.
Князь, дай ратников на вылазку.
- Ты Илью мне вылечи.
Он крепость
как свои пять пальцев знает.
Трудно без него.
- Вылечим, если будет чем.
- Да ты разъясни стрельцам,
что брать-то надо.
Они в лечении народ не ученый.
- Мама! Мама!
- Бегите! Бегите!
Беги туда!
Не трожь! Не трожь!
- Сиди и не высовывайся.
- Беги! Не трожь! А-а-а!
Не трожь!
- Давай-давай курву!..
- Пресвятая Богородица, поможи.
Умоляю, сына своего спаси,
моего Илейку.
Прости меня, грешную.
Сколько мучила его,
сколько сама мучилась...
Пусть только жив останется,
буду с ним до конца дней своих.
Помоги, матушка. Помоги.
До конца дней своих буду с ним.
- Князь, наши вернулись с вылазки.
- Все целы?
- Да. Еще вроде как троих отбили,
один ранен.
Поди, князь, глянь, что за люди.
- Пойдем со мной.
- Батюшка, очнись, царевна здесь.
- Цыц, вражина. Она-то царевна,
а вы кто такие?
- Я знаю тебя.
- Так еще бы.
А вон его?
- Нечаюшка!
Нечаюшка, сокол ты мой!
- Здорово, матушка.
- Это кто была?
- Баба моя, Ефросинья.
Даст Бог, обвенчаемся.
- Нечаюшка!
- Господи Иисусе, помилуй мя,
грешного.
Господи Иисусе, помилуй мя, грешного.
Господи Иисусе, прости сына...
- Куда? Куда? Стой!
Стоять, я сказал!
Стоять! Измена!
Стоять! Куда вы?
Куда? Трусы! Проклятые трусы!
Стойте!
Трусы! Преда... Предатели!
- Ступай с Богом.
- Кто? Кто надоумил короля Сигизмунда
всех поляков к себе призвать? Кто?
У меня его мирные письма есть!
Он меня другом зовет, а сам?..
- Не гневайся, государь.
Король Сигизмунд под Смоленском
в осаде застрял,
смоляне за стеной плотно сидят,
над ним насмехаются,
вот он и бесится.
- А я? Я с кем останусь?
С неверными казаками,
которым чуть больше посули, -
и во, шиш, нету их?
С этими перелетами?
Так они меня первого сожрут,
как только последний поляк
лагерь оставит!
- Государь, собери охрану верную,
поезжай в Калугу.
Калуга за тобой крепко стоит,
там тебе безопасно будет.
- Ты что скажешь,
верхний боярин Салтыков?
- Может, и прав владыка.
- Почуял власть, почуял казну.
Думаешь, я уеду,
а ты здесь главным будешь?
- Так и есть, государь. Больше никто
не захочет этакое дерьмо разгребать.
А мне терять нечего. Шуйский меня
повесит или казаки на пики подымут -
невелика разница.
- Езжай со мной, а?
- Не поеду. Устал я. От скверны
устал. Даже такому, как я, обрыдло.
- Государь, и царицу с собой забирай.
Не место ей здесь без тебя.
- А если она не захочет?
- А ты сам не приказывай.
Со мной передай.
- Что ж, на том и порешим.
Вина несите! Пойду указы писать.
Трусы! Предатели!
- А ведь это ты все устроил, владыко.
- Где же мой обещанный подарок?
- Какой подарок, панна моя?
- Ты обещал привезти мне
царевну Ксению.
- Непросто это. Берегут ее.
- Ты обещал.
- Потерпи немного, панна моя.
Голод там страшный.
Скоро они сами ворота откроют.
- Я не могу ждать.
- Объясни мне,
за что ты ее так ненавидишь.
Ты ее даже ни разу не видала.
- Гришка признался,
что любит ее, а не меня.
Умер с ее именем на устах.
И снова она стоит
на моей дороге к Москве.
- Чем же ты меня отблагодаришь,
когда я ее тебе привезу?
- Что ты хочешь?
- Царем меня сделай.
- Тебя? Нет. Но нашего сына смогу.
- Не велено!
Батюшка атаман, я его не пущал.
- Пошел вон отсюда.
- Царь велел, чтоб ты готова была
к дальней дороге.
- Я никуда не еду! - На этот случай
у меня охрана на крыльце.
Поляков в лагере нет,
его войско под Троицей воюет.
- Проклятый монах!
Помни наш уговор, Иван. Я жду.
- Постой, владыко.
- Я слышал, ты за веру русскую
крепко бился, иноземцев не терпел.
- Так оно и посейчас: за веру
православную кому хошь шею сверну.
- Так что ж ты, песий сын, со своими
казаками под Троицей забыл?!
- На Москве бесчестный царь.
Землю русскую от воров спасаю.
- Ты сам - вор. Вместе с поляками
святую обитель голодом моришь.
А ведь тебя за предательство твое
первым вздернут.
- Ну, если первым, то не
единственным. Вместе висеть будем.
- Господи Иисусе Христе, сыне Божий,
помилуй. Аминь.
Зачем пришел, боярин?
- Спросить хочу.
Как же это ты все устроил?
- Царек наш каждый день
польскому королю письма слал.
А письма эти я писал.
Ну и расписывал, как здесь шляхта
с жиру бесится -
грабит да бесчинствует, -
пока его короля там,
на смоленских болотах, гнус жрет.
Вот он и пришел в ярость.
- Хитро. А против царя самого
чуть не все войско настроил - как?
- Слово Божие рек, больше никак.
А ты сам, помолясь, не воротил лица
от царька нашего полупьяного,
от ведьмы этой польской?
- Раз уж ты все это управил, может,
скажешь, что нам теперь делать?
Без царька, без поляков.
- Сказать - скажу,
так вы ж не сделаете.
Сдаваться нужно на милость
царю Василию. Каяться всем миром.
Перестать кровь русскую лить.
- Не будет такого: бояре за шкуры
свои дрожат, казаки - за деньги,
остальные за земельку, царем
Димитрием дарованную, удавятся.
Ведь ты бы и сам на моем месте
к Шуйскому на поклон не пошел. А?
- А на твоем месте взял бы
и названного патриарха Филарета
посадил в возок
и поехал к царю Василию сговориться.
- Филарета?
- Его самого.
- А его на Москве -
под белы рученьки - да на кол?
- Может, и так. А может, и нет.
Одному Богу известно.
- Илюша. Илюша.
- Пришла.
- Пришла.
Теперь будем вместе. Пей, Илюша, пей.
- С рукой что?
- Ничего, защемило. Пройдет.
Теперь спи. Спи, Илюша.
Господи, прости меня, грешную.
Не отбирай его у меня.
Помоги ему.
Прости, что отступаю от пострига.
Люблю.


Серия 9

Из толпы: - Иуда ты! На дыбу его!
- Самозванцу прислуживает!
- На дыбу!
- Самозванцу прислуживает!
- На суд!
- В темницу его!
- Казнить его надо! - Тихо!
Значит, ты из вражьего
воровского лагеря прибыл сюда
только для того, чтобы просить меня,
Божьей милостью царя русского,
от трона отречься?
- Был бы ты царь по Божьей милости -
не допустил бы Господь
скверны на землю эту.
- На дыбу его!
- На дыбу!
- Тихо! Тихо!
Да как же здесь, при Святейшем,
на освященном царском месте,
у тебя язык повернулся такое сказать?
Иль же ты, как дружки твои, ляхи,
песий лай у святынь наших любишь?
- А ляхов и шведов на эту землю
не я привел, а ты.
И чем дольше ты на троне русском,
тем больше этой дряни иноземной
на нашу землю лезет,
потому что знают,
что окоротить некому.
Знаете: правду реку.
От вас все беды.
Во время голода вы хлеб прятали,
самозванцу сапоги целовали,
а потом измывались над его прахом.
От царя к царю бегали,
милости вымаливали.
Из толпы: - Самозванцу присягал!
- Тихо! Филарет...
- Невместно тебе, Святейший патриарх,
с вором разговаривать.
- Невместно, да только
если б я воров в кремле сторонился,
и слова бы за день не проронил.
Разве против законного государя
идти - богоугодное дело?
- Не знаю, владыко, не знаю.
Но если мы ляхов не успокоим,
шведов не остановим, сгинет Троица,
падет Смоленск,
ничего не останется от земли русской.
Иноземцы уже сейчас трон делят,
как будто бы он свободен.
- Ересь - по моей части.
Ко мне его отведите.
И пальцем не трогать.
Вспоминает: "Вспомни, дочь Борисова,
как ты есть законная русская царевна.
Иди в Москву,
будь подле патриарха Гермогена:
он стоит крепко
за веру православную.
Людей поднимает по всей русской земле
против скверны иноземной.
Народ его почитает,
а тебя помнит и любит.
Послужи ему и своей земле".
- Помотался я, это верно.
Такого насмотрелся,
что и сказать нельзя.
- А ты расскажи, не стесняйся.
А мы послушаем.
- Видал я, ляхи-лисовчики тут,
у ручья, недалече, бабу зарубили.
Вот-вот родит.
А я с ней еще трое ребятишек.
- За что ж ее?
- А ни за что.
По всей нашей землице сейчас так.
- Ну хватит, Нечай.
Я тебе таких историй
с десяток с ходу расскажу.
Ты под врагом был.
Сказывай, что знаешь.
- Слыхал я в лагере польском,
будто ведут ляхи тихой сапой
подкоп под Пятницкую стену.
Вроде как и готово все у них -
только порох заложить.
- Что ж ты молчал, собачий сын?
Перво-наперво об этом надо сказывать.
- Так я об том воеводе
перво-наперво и сказал.
- Не верю я ему, вот что.
Потаскался он, это верно.
Годунову присягнул - сбежал.
За самозванца воевал -
сам его же и прикончил.
К Шуйскому на службу пошел, глядь -
он уже в лагере вора Тушинского.
Его сюда от ляхов привезли.
С чего мне ему верить?
- Все так. Все так, воевода.
Таких, как я, перелетов
на земле нашей цельные полки ходят.
Потому как ничего,
кроме как воевать, уже не умеют.
Да и не нужно никому другое умение.
А у меня жена здесь с ребятенком.
Да дай ты мне людей -
я тебе тот подкоп найду.
- Вот что: я за него поручусь
и с ним вместе пойду.
Пригляжу заодно.
- Ну раз ты, тогда и я.
- Ишь ты, спелись.
Ступайте уже. Думать буду.
- Почему я вам должен верить, бояре?
- Ну так это ж кому,
как не нам, Святейший?
- А ты что скажешь?
- Скажу, что нет у нас
другого выхода, Святейший.
Нужно послов слать к Сигизмунду,
мириться с ним,
отворотить его от Смоленска,
обещать ему все что угодно,
время тянуть.
- И что же ему обещать?
- Сына его, королевича Владислава,
на царство звать.
- Латинского королевича -
на русский трон?
- Не будет этого, Святейший.
Условие поставим:
чтобы Владислав веру нашу принял,
с думой правил.
Пока будут рядится, время и пройдет,
а нам только того и нужно.
- Вот и Филарет верно говорит:
обведем Сигизмунда вокруг пальца.
- А царь что?
- А пущай послы едут.
А царское послание отправим вдогон.
- Благослови на посольство,
Святейший.
- Как же ты выжил?
- А, Ксения выходила.
- Ты вы, выходит, все же?..
- Да ладно, что все обо мне?
Ты расскажи,
что нового на русской земле делается.
Что про польского короля слышал?
- Слыхал кое-что.
Пожаловал к нам король.
- Что ж?
- Перешел межу,
осадил Смоленск.
Только там и завяз. Держатся смоляне
и все на вас кивают:
дескать, пока Троица стоит,
и они стоять будут.
- Ну а вор Тушинский что?
- Польский король Сигизмунд
его более не признает.
Приказал всем полякам
в Смоленск собираться.
Оттого-то ляхи между собой
и передрались -
частью к королю двинулись,
а частью разбежались.
- А что за письмо царевне привез?
Верно, что от воровского
патриарха Филарета?
- Верно.
Чудом сохранил.
- А в письме что?
- А ты у Ксении спроси.
- Нечай, ищу тебя повсюду.
- Что, Софьюшка, что, моя милая?
- Слышь, Нечай, воевода
дал добро идти искать,
куда ляхи подкоп ведут.
- Ну?
Что пишет воровской патриарх?
Узнал, что Нечай
тебе письмо от него привез.
- Пишет то, что у самой
давно на душе.
Пишет, чтобы вспомнила,
кто я есть, кто был мой отец.
Говорит, чтоб шла в Москву
к Святейшему патриарху Гермогену.
Он Русь спасать зовет, Илюша.
- Ах вот оно как!
Да кто он вообще есть такой, а?
Предатель! Русь он учит спасать...
А вдруг погубить хочет?
Письмо найдут - и в пытки.
Хотя куда уж?
На тебя вся обитель молится.
- Не богохульствуй.
Я грешница, их молитвы недостойная.
- А Бог нам простил наши грехи.
А если бы не так,
не свел бы Он нас сызнова.
- Не свел бы.
- Значит, будет новая жизнь.
Так, чтобы не скрываться,
не стыдиться.
А вокруг - ни войны,
ни бедности, ни смерти. А?
- А ведь прав Филарет.
Я правда помочь могу.
Ведь если мне здесь люди верят,
может, и там поверят?
- Значит, царевной хочешь быть?
А может, и царицей?
- Да разве я о том говорю?
Илюша! Илюша...
- Не боялся ты прежде
на себя маску иудину надеть -
не бойся и дальше.
Суметь бы тебе короля уговорить
от Смоленска уйти - вот спасение.
Обещай ему все что угодно.
Ну и, глядишь,
в Москве порядок наведем.
- Король хитер.
Думает, возьмет Смоленск -
Москва его будет. Не дождется.
- Побереги себя.
Не посмотрят, что посол,
сгноят в железах.
Неспроста они тебя
из Москвы выпроваживают.
Помни: без тебя трудно нам будет.
- Господь сбережет.
Прощай, владыко.
- Господь с тобой.
Рассказчик: "Это была последняя
встреча двух патриархов -
действующего и нареченного.
Гермоген вскоре
был заключен под стражу.
Из заточения он рассылал послания,
благословляя борьбу русских людей
против иноземных захватчиков.
Он умер от голода в темнице
в феврале 1612 года".
(Звучит музыка.)
- Смотри сюда.
Сюда - порох, и стреляешь во вражину.
Держи.
Делом займись.
- ...Христос истинный Бог наш,
молитвами пречистыя...
иже во святых отца нашего...
Константина града Златоустаго,
всех спасет и помилует,
яко благ и человеколюбец.
...И присно и во веки веков. Аминь.
- Дозволь, отче.
- Чего тебе?
Ты горюешь, что нам нечем
помочь ополчению, кроме молитв?
- Я знаю, как помочь.
Благослови идти в Москву
к патриарху Гермогену.
- Благословляю тебя.
(Звучит музыка.)
- А на том месте, где храбрый Иван
спас красавицу Марью,
поднялась лесная трава
с яркими желтыми цветами
и красивыми синими листочками.
Кличут иван-да-марья.
Спит.
- Нечай,
не ходил бы ты под землю:
я худое чую.
- Не могу не ходить.
Обещал я воеводе.
- Я тебя не пущу.
- Ох!
Ты вот что, Софья:
нарви-ка лопухов у колодца
и на спину мне приложи -
все меньше печь будет.
- Я еще на старых чертежах видел:
здесь точно потайные ворота и ров,
который давно заложили.
А ну-ка держи. Подержи.
Стало быть, нигде, кроме как здесь,
с той стороны к Пятницкой стене
не подобраться.
Значит, подкоп здесь будут рыть.
А ну...
Здесь. А ну помоги.
- Братцы, пойди помоги разобрать.
- Давай.
- Подсобите, братцы.
- Нечай, ну какие лопухи?
Уже объели все... давно.
- Что делать-то будем?
- К устью лаза надо идти
и заваливать там все.
Да поскорее давай.
- Зачем позвал, баламошка?
Чего тебе не спится-то?
- Так в карауле стою,
вот и не спится.
А-а, позвал...
Я того...
Сговориться хочу.
Я...
Сватов я заслать хотел.
К тебе. Вот.
- Сватов?
- Ага.
- А это кто?
Погляди, Тереша. Поляки?
- Поляки!
Подкоп это. Так, бежим.
Бежим караульных будить. Вставай!
Батюшка атаман, батюшка атаман,
ляхи в лаз пролезли с порохом.
- Откуда знаешь?
- Сам видел на стене.
- Я за стрельцами. Вернусь.
- Не успеют. Пока прибегут,
пока в лаз залезут, ляхи уже дойдут.
Опять же, в порох стрелять
не станешь.
Да и саблями под землей махать -
это...
- Ну почему, почему? Ну если их
подольше от стены в лазе встретить,
можно и стрельнуть.
- А ну дай пистоль.
- Не пущу.
- Сам знаешь, выбора другого нет.
- Не пущу! - Дай пистоль.
- Пищали готовь! Готовь пищали!
Ляхи у стены!
- Отвлекают, вражины.
Значит, верно все.
Сам пойду. А ты заваливай ход.
- У тебя сын и жена.
- Ксении скажи...
Хотя ничего не говори.
- "О, священная главо, преподобне
и Богоносне отче наш Сергие,
молитвою твоею, и верою и любовию,
яже к Богу,
и чистотою сердца, еще на земли
во обитель Пресвятыя Троицы
душу твою устроивый,
Велие имея дерзновение
ко Всемилостивому Владыце".
- Всем стоять. В дыру не лезть.
- Чего? Измена.
- Не шуми, Андрей. Ждать надо.
И от дыры подальше держаться,
ежели полыхнет - не уцелеешь.
- Чего ждать-то?
- Илья им навстречу пошел,
даст Бог, остановит.
- Как? В лаз один пошел?
- Один.
Там только на одного и работы.
- За мной
- Стой.
Себя и людей погубишь. Жди.
Илья справится.
Поет: - "Собирался король
на святу землю,
Не дойдя до Москвы, останавливался.
Посылал он ярлыки самописные,
Мол, отдайте мне Москву
Без кроволития".
- Эй, кто здесь?
Матерь божья!
- Возьми Ваньку. С Нечаем беда, чую.
Пойду к нему.
- Ты что? Куда? Стой.
- Пусти.
Нечай!
Нечай!
- На стену. Живо.
- За мной на стену!
- Господи, помоги! А-а-а!
Нечай, отзовись!
Нечай!
- Братцы, вдоль бойницы распределись!
Ядрами палят.
- Нечай!
- Ты-то куда, баба, прешься, а?
- Нечай!
- Оглашельная, нельзя тебе туда.
- Нечай, отзовись! Ах!
- "О, священная главо, преподобне
и Богоносне отче наш Сергие,
молитвою твоею, и верою и любовию,
яже к Богу,
и чистотою сердца, еще на земли
во обитель Пресвятыя Троицы
душу твою устроивый,
Велие имея дерзновение
ко Всемилостивому Владыце,
моли спасти Рабы Его,
сущей в тебе благодати Его верующия
и к тебе с любовию прибегающия".
Благословение Господне на вас.
- Пригнись, братцы!
- Ванюша!
- Поднимай наверх!
- Ванюша.
Ваня!
- Мама! Мама!
(Плачет.)
- Ваня!
- Мама!
- Передайте полковникам мой приказ:
мы не пойдем на приступ.
Пусть дают последний залп
и играют отбой.
Мы уходим из этого проклятого места.
Видно, и вправду Бог им помогает.
Рассказчик: "Осада Троице-Сергиева
монастыря
продолжалась около полутора лет.
Из двух тысяч оборонявшихся
осталось менее двухсот человек.
Ни ожесточенные штурмы,
ни голод, ни холод
не смогли сломить мужество
и волю защитников.
Их стойкость укрепила дух
и веру русских людей
и стала символом победы в Смуте".
- Ушли... Ушли ляхи.
Братцы... Братцы, ляхи ушли!
Ушли ляхи, братцы.
С нами Бог, братцы.
Ляхи бросили лагерь! Все!
Ушли враги!
Братья и сестры, ушли враги!
Прогнали ляхов, братья и сестры!
Ушли! Ушли ляхи, братья и сестры!
- Ушли.
- Ушли ляхи, братцы!
- Ушли!
- Мы прогнали врага! Ушли враги!
Прогнали врага!
Рассказчик:
"Нареченный патриарх Филарет
вел переговоры с поляками
в Смоленске,
где твердо отстаивал
интересы своей страны
и Русской православной церкви.
Филарет был арестован
и отправлен в Польшу.
Заточение его длилось
долгих восемь лет".
- О, кого я вижу.
Я тебя еще послом помню,
как ты цепью золотой звенел.
Я теперь тоже вроде как посол.
Только цепь у меня не золотая,
зато как звонит!
- Я сюда не звон слушать пришел.
Ты ведь тут, в подземелье,
ничего про российские дела
не знаешь, так ведь?
- Так.
- Царя Василия сбросили с трона
и насильно постригли.
Сели на Москве семь бояр
и правят до сих пор -
только не сами, а под наши команды.
- Ляхи в Москве?
- Бояре нас сами пустили.
Без нас им было не удержаться.
- Иуды.
- Мы неплохо ладим.
Правда, пришлось спалить Москву.
Погибло много народу.
- Упокой Господь их душу.
А самозванец?
- Убили его же слуги
еще прошлой зимой.
Но Смута... Смута не кончилась.
- А разве не ты ли на мои земли
Смуту навел?
Зачем пришел?
- Я пришел, потому что народилась
новая беда, еще пострашней прежней,
и ты можешь стать у нее на пути.
Этот старый упрямец Гермоген!..
Бог знает, как он умеет
передать свои послания из темницы.
Его письма и грамоты
читают по целой России.
Он зовет народ к бунту,
зовет изгнать безбожников,
то есть нас.
Он хочет новой крови.
- Вы боитесь старика, у которого
всего-то осталось, что вера в Бога?
А меня ты хочешь купить,
чтобы я занял место Гермогена?
- И заплатить добру цену.
Ты ведь приехал призвать на престол
царевича Владислава.
Вот и едь с ним до Москвы.
Твой народ увидит истинного царя
и настоящего патриарха,
и все успокоится.
- Ты не все говоришь, канцлер.
Хочешь, чтобы я тебе помог
Смоленск взять?
- Смоленск мы уже и без тебя взяли.
В Нижнем Новгороде
какой-то торговый мужик Минин
читал народу грамоты от Гермогена,
и потом по его слову
собрали казну и войско.
- Мужик ведет войска?
- Есть у них воевода -
какой-то Пожарский.
- Тоже мужик?
- Нет, этот князь.
Войско собрали великое:
этот предатель Заруцкий
пристал к ним, Ляпунов, Трубецкой.
Это будет страшна бойня.
Реки крови прольются на твою землю,
и она уже не оправится.
- Старик поднял мужика,
мужик поднял князя,
войско идет на Москву.
Так после этого вам не оправиться.
Бегите.
Бегите, пока не поздно.
- Упокой, Господи, души усопших
рабов Твоих, Ильи и Софьи.
Прости им все согрешения,
вольная и невольная,
даруй им Царствие Небесное. Аминь.
Пойдем, царевна.
Здесь останешься?
А мы в Москву, к деду.
Дед мальцу ремесло даст,
а оно в жизни пригодится.
Прощевай, царевна.
- С Богом.
Рассказчик: "Ксения Годунова
приняла постриг с именем Ольга.
Она умерла в 1622 году
и была похоронена
в фамильной усыпальнице Годуновых
в Троице-Сергиевом монастыре.
Смутное время подходило к концу.
В 1613 году Земский собор объявил
об избрании царем Михаила Романова,
сына царя Федора Романова,
патриарха Филарета,
и Ксении Шестовой, инокини Марфы".
- Матушка, отец возвращается.
- Слава Тебе, Господи.
- Слава Тебе, Господи.
Рассказчик: "Династия Романовых
правила Россией более трехсот лет".
 

////////////////////////////