Годунов (1 сезон, 2018 год). Цитаты и фразы из сериала
«Годуно́в» — российский исторический телесериал режиссёров Алексея
Андрианова и Тимура Алпатова. Премьера первого сезона состоялась с 5 по
8 ноября 2018 года на телеканале «Россия-1». Премьера второго сезона
состоялась с 25 по 29 марта 2019 года. Последние кинороли Бориса Клюева,
Петра Зайченко и Бориса Плотникова. Посвящён памяти Станислава
Говорухина.
Все фразы и цитаты
Серия 1
- В тебе росту-то сколько?
- Два аршина
да вершков шесть... с половиной.
- Запамятовал, как звать-то тебя.
- Бориска Годунов.
- Стало быть, вершков шесть?
- С половиной.
- Ладно, уважу дядьку твоего -
возьму тебя к себе в оруженосцы.
Давешний-то в измене попался -
Митька-то.
Михайло, сведи его к нашим.
Пусть зады поотрывают,
покажут тут все.
И Митькино платье наденут:
должно впору быть.
- Айда за мной.
- Вершков шесть...
Мужские голоса: - Семь.
Давай ты.
- Шесть.
- Кончай игру.
Велено Григорием Лукьяновичем
новичка к делу пристроить
заместо Митьки.
- А-а.
А ты откель такой
вместо Митьки взялся?
- Через ворота зашел.
- А-а.
Ну и как звать тебя?
- Борис Годунов.
- Годуновых знаем:
одноземцы наши, костромские.
Я Федор Романов. Авось слыхал?
А это Василий Шуйский.
- Слышь, костромской,
а давай-ка ты для начала
перво-наперво в баньку.
- Ты чего?
- Ну а что? Негоже опричный кафтан -
на немытую шею.
Ну-ка давай, давай.
Одеть-то мы тебя всегда успеем.
Вон, видишь, топится?
- Тогда да.
Баньку-то оно - перво-наперво.
- Давай-давай.
- Ах ты пес! Пошел вон,
пока голову не срубили!
- Охальник!
- Чего зенки-то вылупил?
- Гони его, девки!
(Визжат.)
- Вон пошел, охальник!
(Смеются.)
- Ну, костромской, помылся?
- Что, Дарья-портомойка выгнала?
Небось, толстая такая, не обхватишь.
- Да нет, худенькая такая, рыжая,
на боярышню похожа.
Говорит, мне, охальнику,
голову отрубят.
Красивая.
- Марья?
Да нет, не может быть Марья.
Чтобы она с дворовыми-то?..
- Это, выходит, Бориска твою невесту
нагишом раньше, чем ты, видел.
- Хватит зубоскалить.
Малюта зовет. Во дворец поедем.
- Что творят-то, а!
- Васька, лови! Оп!
- Оп!
- Ждите здесь.
- Вот тебе, дурак безумный,
за глупость твою, за упрямство!
Ужо и медведь бы играть выучился.
- Не гневайся, великий государь,
больно споро играешь.
- Ну что с дурачищем поделаешь?
Не игра, а наказание.
Ступай прочь, Богдашка, прибью.
Малюта.
- Здесь, великий государь.
- Измена, Малюта.
Из Торжка донос пришел
на воеводу тамошнего Бецкого.
- Великий государь,
Бецкий тихо себя вел.
Ничего на него не было.
- Кошка-пеструшка тихо спала,
да, покамест никто не видал,
сметану сволокла.
Токмо доносят, что он в крепости
полоненных ливонцев держит
мне на погибель, оружие прячет,
ждет, когда я мимо проеду.
Что скажешь?
- Завтра затемно в Торжке будем.
- Лошадок поберегите:
Божиих тварей иногда пожалеть надо.
- Спрошу в последний раз, воевода:
признаешь, что худое
супротив государя затеял?
- Поклеп! Лжешь!
- А как же ливонские пленные,
коих вооружить собирался
да на царя напасть, а?
- Поклеп.
- Где пленные?
- Скажу.
- Порубать всех.
(Кричат.)
- Я - за Михайлой!
- Господи...
Господи, зарок даю
ничьей больше крови не лить.
- Что, глянулся он тебе?
- Ну так, жалко стало.
- Грешная твоя головушка!
Слыхал бы твой батюшка -
за косу бы оттаскал.
- Матушка Феодосия, вот скажи мне,
отчего наша доля бабская
такая стыдная?
Отчего мы их слушаться должны,
будто они умнее?
- Не гневи Бога, Ксенька.
Сказано: "Жена повинуйся
мужу своему".
- Да глупости это все.
Уж лучше как ты постриг приму.
- Что болтаешь-то?
И думать не смей,
пока Господь не призвал.
- Матушка, а вот у тебя был муж?
- Угу.
- Ты его любила?
- Хм.
- Вот и я хочу любить.
- Ох, я тебя кнутом-то вытяну,
Ксенька!
(Малюта стонет.)
- У человека пять вершков кишок.
Пару кишок они мне выпустили,
а я их своими же руками назад.
Ты спас меня, посему я сказал,
чтобы вместе везли.
А ты трус проклятый!
Нонче милую тебя, паскудник,
никому не скажу.
Отцу твоему не пережить срама.
И зятем моим не быть тебе.
Пошел прочь, пес поганый!
- Этот конский волос,
которым я шью, -
тот самый,
которым я шил самого Малюту.
Глупые бояре отказываются,
не дают шить - и умирают.
Они говорят, что я колдун
и заговариваю конский волос.
А я говорю: "Хорошо-хорошо,
можно шить лен или конопля,
можно шить заячьими жилами,
но они хотят только сыпать золу.
Но зола хорошо для царапины
и плохо для большой раны.
- Он весь горит. Как бы не было беды.
- Ирина Федоровна,
с твоим братом беды не будет.
- Марьюшка, жарко.
Плесни еще водицы на лоб.
- Ну вот, еще влюбился, глупый.
Сколько платить вам, доктор Эйлоф?
- Я помню, кто прислал меня к нему,
и потому брать плату,
как у вас говорят... сложное слово...
неблагоразумно.
Когда он придет в себя, скажи,
что его лечил доктор Эйлоф.
Если он это запомнит,
это и будет хорошая плата.
(Слышен женский смех.)
- Ну, дщери мои любезные,
вот, полюбуйтесь на моего спасителя.
Ежели б не он, быть вам сиротами.
Кланяйтесь ему в ноженьки.
А ты, Бориска, гляди прямо, дозволяю.
Выбирай, которая по душе.
Любую отдам за тебя.
Ну, которая?
Чего застыл? Аль никакая не нравится?
- Марья Григорьевна.
- А как же Шуйский, батюшка?
- Цыц! Васька Шуйский
не жених тебе более.
Бориска, может,
другую какую выберешь?
Намучаешься впредь.
- Не-а.
- Ну раз решил...
Машка, кланяйся жениху.
А ты, Бориска, засылай сватов.
- Поговорить с тобой хочу.
Воды налей-ка. Нельзя мне с тобой
без дела наедине быть.
Батюшка нынче немощный, перечить
я ему не буду, даст Бог, выживет.
Ну а тебе скажу сейчас.
Не пойду за тебя, даже не думай.
Отступись.
- Чем же я тебе так не гожусь,
Марья Григорьевна?
- Да всем, Борис Годунов.
- Пока.
Дай срок - переменишься ко мне.
- Чего улыбаешься?
- Имя мое запомнила.
- Вечно помнить буду -
ты отца моего спас. Токмо и всего.
- Из Звенигорода вчерась обоз пришел.
- Звенигород - вотчина моя,
родовая, старинная.
Оттудова все вкуснее.
А с новых земель,
государем пожалованных,
чего ни привозят - все хужее,
буде привкус какой-то.
Может, потому что я в своих землях
не убивал никого, а?
Сватов-то засылай.
Скрутим Машку, никуда не денется.
- Через посла своего, Бауса,
англицкая королева
предлагает помочь супротив
короля Батория.
Но за то просит монополию -
разрешить только англицким купцам
торговать через наши северные порты,
а всем прочим иноземцам - запретить.
- А сам-то ты что скажешь, Щелкалов?
- А я ведь так скажу,
великий государь, нам сие невыгодно.
Думаю, торговаться надо
с королевой-то.
- Тебе лишь бы торговаться.
А ты, Богдашка, - отказать ей?
- Сомневаюсь я, великий государь.
Кто знает. Не пришли Елизавета
в прошлом году
корабли с медью и огневым зельем,
погнали бы Батория от Пскова?
- Малюта, чего думаешь?
- Англичанишек ублажать -
чести много.
Однако полезны они нам в войне,
государь.
- Кого еще послушать?
Может, рынды мои что подскажут?
А ты кто такой?
- Тот самый, кто спас меня в Торжке.
- Борис, Федоров сын, Годунов,
великий государь.
- Что скажешь, Борис Годунов?
- Не бери всадника.
- Чего?
- Не бери всадника, великий государь,
он тебе нарочно подставлен.
Возьмешь его - через два хода
воеводу потеряешь,
а еще через три -
он тебя в угол загонит.
- Я разве тебя про шахматы спрашивал?
- А разве нет?
Не в государевых же делах тебе
мой совет нужен.
- А ежели в государевых?
Говори, если есть что сказать.
- Ежели в союзном договоре
так и будет прописано,
что они супротив короля Батория
с нами заедино стоять будут,
то можно и уважить англичан,
только монополию им не давать,
а пошлину понизить. Такой урон
и казна стерпит, и отменить несложно.
- Оставлю при себе.
Стольником покамест.
Богдашка, распорядись.
- Пошли, стольник.
- Ну что, Щелкалов, ходи.
- Ну пойдем, пойдем.
Испробуй царского хлеба.
Вкуснее на Руси нет.
- Да я вроде как не голодный.
- Да хоть ты битком едой набит,
а от здешнего запаха слюнки текут.
А я вижу, ты парень непростой.
Только я тебе сразу скажу: берегись.
Возле царя ближних людей
много не бывает.
С оглядкой живи во дворце:
откусят голову,
а потом целиком проглотят.
- Мне не к царю, мне к тебе поближе
охота быть, Богдан Яковлевич.
- Ко мне? С чего бы это?
- Ты ведь Марье Григорьевне
двоюродный брат,
все детство вместе,
мне Малюта сказал.
- И что?.. Погоди-ка. Ты, что ли,
ее сегодня на погибель выбрал?
- Помоги, Богдан Яковлевич.
Душу она мне всю вынула,
люблю ее, ночей не сплю.
Научи, как ее приворотить.
- Горемыка. Ладно, подумаем,
как твоему горюшку помочь.
Ах, Марья.
(Смеются.)
- Веселее!
Ой, порадовал...
- Ой...
- Ваня, отец здесь.
- Ванька, я тебя битый час жду
грамоты читать от Польского сейма.
А ты что, все бабу свою нежишь?!
- Бегу, государь.
Ступай к себе, душа моя.
Я позже приду.
- Вань, беги, не гневи ты его,
бога ради.
- А ты, братец, не женись.
Видишь, он как? Сожрет с потрохами.
- Дал же Бог сыновей-наследничков.
Один, кроме баб и снежных забав,
ничего и знать не хочет,
а другой все горазд лампадки жечь.
Пономаришка. Федька, ты куда?
- В церкву, батюшка. Помолиться хочу.
- Ну иди... помолись за нас, грешных,
чистая душа.
- Годунов.
А ты чего здесь?
- Сестрицу жду, царевич.
- А, ну да, сестрицу.
Годунов, я говорить с тобой хочу.
Ну, спросить то есть.
- Государь Федор Иоаннович,
сестрица моя Иринка
не помолвлена и не сватана.
- А ты знаешь... я свататься хочу.
Вы же сироты, а ты брат.
Ну, что скажешь?
Отдашь за меня Ирину?
Только что отец мой скажет на это...
- Змей ты, Бориска.
Подсунул моему тихоне свою сестру.
Токмо и речь о ней:
люблю да люблю.
- Не гневайся на сына,
великий государь.
У него душа чистая, простая. Говорит
прямо, зато в спину не ударит.
- Знаю, душонка у него пономарская,
но не вредная.
Эвона как.
Ладью свою под удар ставишь?
Ладно.
Попался, Бориска. Шах.
Пущай женится, мне не жалко.
Только в приданое
тебе за сестру дать нечего -
у тебя даже нет ничего.
Уж сколько на царской службе,
а все как голодранец.
- Есть кое-что, великий государь.
Хочешь, дам тебе за сестру то, чего
тебе сейчас хочется больше всего?
- И чего мне хочется,
что я сам взять не могу?
- Победу, государь.
Хочешь, сдамся прямо сейчас?
- Сукин сын. Да ты и так проиграл.
Где подвох?
Врешь. Не годится мне
такое приданое. Играй.
- Ну тогда не гневайся,
великий государь. Мат.
- Ах ты вор!
Сызнова надул.
Посадить бы тебя на кол...
да играть не с кем будет.
А ведь мне Богдашка сказывал
про горе твое.
К Малюте засылал сватов?
- Не мил я ей. Неволить не хочу.
- А чем не мил?
- Говорит, неровня.
- А, вот оно что.
В таком деле хороший сват требуется.
Богдашка, сани подавай!
- Сию минуту, государь! Куда едем?
- В гости.
- Мария!
- Мы за добрым делом -
за просватаньем.
У нас есть петушок, у вас - курочка.
Наш петушок хочет взять вашу курочку
да на свою улочку.
Малюта, я к тебе сватом пришел.
Ближнего человека - Бориса Годунова -
хочу женить на дочери твоей.
Или он не люб тебе?
- Люб, государь. Твоя воля.
Буду ему верной женой.
- С Богом, в час добрый да святой.
- Цыц! Тихо всем!
Говорить стану.
Не дожила мать-покойница,
а ведь ты, Марья, вылитая она.
Характер, конечно, мой. Ну да ладно.
Зятюшка мой драгоценный,
а ведь и ты круглый сирота.
Окромя сестры у тебя ведь никого нет.
Ну так знайте, дети, вот он я.
Буду я вам и отец, и мать, и тесть,
и свекор.
Одним словом, с нынешнего дня -
вы родные дитюшки мои.
А выше меня только царь
Иоанн Васильевич.
За его здоровье пить станем.
Слава государю великому князю! Слава!
Вместе: - Слава! Слава! Слава!
- Играй!
(Звучит музыка.)
- Спасибо тебе, Богдан Яковлевич,
ты помог.
Я этого не забуду.
- Не грусти, Борис. Потерпи.
Сам себе выбрал упрямицу.
- Да я и не выбирал.
Как увидел ее - так и пропал,
говорил же.
- И царя в сваты не выбирал?
- Как можно!
Он сам предложился.
- Хитер, ох, хитер!
- Странно... ты старше,
а замуж первой средняя идет.
- Брось. Да какой он жених, погляди.
Смех да и только.
Машке Шуйский не достался,
а мне достанется.
Батюшка сказывал, сватов ждет.
- От князя Василия?
- Нет, Василия он вовек не простит.
А вот брат его, Дмитрий, -
другое дело.
Погляди: красивый...
- Чем так опечален, брат?
- Вот тебе и друг: невесту умыкнул,
с Малютой поссорил.
- Да брось, Васька. Сам виноват.
При чем тут Борис?
- Послушай, я насквозь его вижу.
Он Машку еще в первый день
заприметил, отбить захотел.
Если бы не так, то не стал бы он
из-за Малюты жизнью рисковать.
Все высчитал, змей.
- Забудь, говорю. Брось.
- Не забуду. - А ты иди
и тащи своего обидчика в серединку -
и бейтесь, а?
- Мне, природному русскому князю,
с худородным биться не в место.
- Трус. Ешь да помалкивай.
- Любушка моя,
сколько ж я тебя вымаливал...
Сколько ж мечтал... Машенька...
Маша...
- Совет да любовь.
- Злющий - страсть. Ты не цепляй его,
Федор Никитич, смирись с батюшкой.
- Куда собрался, Федор Никитич?
- Так по приказным делам.
- По приказным делам - в монастыри?
- Коли ты сам все знаешь,
пошто у меня выпытываешь?
- Ты царский племянник,
тебя на Москве каждая собака знает
и мне докладывает.
Твой род почитай царскому вровень!
А ты...
- А я что?
- Говори,
зачем по монастырям шляешься.
Только не ври,
что на богомолье ездишь - не поверю.
- Девицу одну ищу.
Ходила за мной, пока ранен был.
Лик у нее ангельский.
В монастырь возверталась,
а в какой, не знаю.
- Ангельский, говоришь?
- Ангельский, батюшка.
Вот если бы ты ее увидел,
то тоже бы возрадовался.
- Послушай мое слово,
сын разлюбезный.
Нынче к обеду
пожалует князь Иван Мстиславский
говорить о женитьбе твоей
на Аленке его.
- Не гневайся, батюшка.
Женить меня ведь твоя затея.
Ну и мой характер ты хорошо знаешь.
Потому буду искать я свою Ксению -
женатый абы холостой, -
покуда не сыщу. Отворяй!
- Ну-ну.
- Подай, боярин.
Благослови тебя Господь.
- Кого надо?
- Послушницу ищу. Ксенией зовут.
- К послушницам не положено,
матушка игуменья воспрещает.
- Да подожди, подожди! Феодосия?
Матушку Феодосией зовут? Есть такая?
- Есть.
- Я к ней.
- Батюшка, Федор Никитич, смилуйся!
Который монастырь не жрамши
обнюхиваем, яко псы бездомные!
Нешто нам и закусить не пора?
- Отстань.
- А ты и лица ее толком не видал.
А вдруг страхолюда какая?
Надо бы отсюдова ехать,
государь Федор Никитич.
Не ровен час, простудишься,
а мне родитель твой, Никита Юрьевич,
все кости переломает.
- Да замолчи ты! Сейчас сам увидишь.
Красавица, каких мало.
Главное, чтоб старуха ее позвала.
Здравствуйте, матушка.
Узнаешь ты меня?
Из Торжка везла.
- Помню тебя.
- А девушка, что за мной глядела -
Ксения. Позови ее.
- Что ж ты поздно-то так?
- Что значит поздно? Как - поздно?
- Так уехала она на прошлой седмице.
- Куда уехала?
- В Кострому, домой.
Батюшка письмом вызвал.
Просватали ее.
- Да как же это?
- Храни тебя Господь.
(Напевает.)
(Кричат.)
- Чего визжите, дуры?
Где Иван? Где царевич?
- Батюшка государь, не чаяла.
- Не чаяла! Где Ивашка?!
- Не приходил нонче.
- Не приходит,
потому что не в потребном виде
живешь, распутница!
Чему девок учишь?
Не знаешь, что царевна носить должна?
Скоро голышом по двору пойдешь!
- Немощно мне, батюшка, в шубах.
Жарко.
Чадо во мне колыхается, невмоготу!
- Еще не родился, а уже бунтует!
Чтоб сию минуту надела золотные шубы
и явилась ко мне вместе с Иваном,
как положено!
(Плачет.)
- Тихо, тихо.
- Всех женил, всех осчастливил,
а все одно: воют псы.
Иоанн Мучитель на веки вечные.
Приму постриг - отмолю.
Пущай Ванька правит.
- Господи, помилуй мя.
- Пса этого прибейте.
- Ох и тяжкая у тебя служба, Борис.
Врагов у государя много.
Не ровен час, подкупит людишек,
те и кинут потраву.
А ты теперь кравчий,
тебе помирать первому.
(Смеется.)
Не боишься?
Да вижу, что боишься.
Вон, безуй-камень лижешь.
А глупо, Борис.
А ежели правду говорят,
будто безуй-камень от зелья спасает,
то тебе вроде как и бояться нечего.
А как потравят царя - а ты живой.
Все одно: тебе конец.
Царю подавайте.
- Ты чего здесь? Что смотришь?
Случилось чего, ну? Что молчишь?
- Весть принес.
Жена моя, царевна Елена,
токмо что от бремени разрешилась.
На три месяца раньше срока.
Сын у меня был - да вот помер.
Доволен ты теперь?
Ты же ее напужал - она и выкинула.
С двумя женами меня развел.
По монастырям их заточил
за бездетность.
А теперь, когда вот он,
наследник у тебя был!.. - Замолчи.
- Замолчи, не доводи до греха.
- До греха? Да ты его
не боялся никогда, греха-то!
Потому как Богом себя возомнил!
Да токмо ты не Бог!
- Поперек отца пошел!
Жену свою вперед отца ставишь!
- Нет! - Собака!
- А ну, постой.
Иван: - Не отрекусь от слов! Убийца!
- Нет! Нет!
Убьешь, государь!
- Прочь! Моя воля!
Куда, собака?!
- Боже... Помилуй меня, Боже,
по велицей милости Твоей
и по множеству щедрот Твоих
очисти беззаконие мое.
Наипаче омый мя от беззакония моего
и от греха моего очисти мя...
Господи, помилуй. Господи...
Господи, пошто оставил меня,
грешного? Господи...
Господи, помилуй меня, грешного,
по велицей милости Твоей
и по множеству щедрот Твоих
очисти беззаконие мое.
Наипаче омый мя
от беззакония моего...
Господи, пошто оставил меня,
грешного?..
(Звучит трагическая музыка.)
Серия 2
- Венчается раб Божий Феодор
рабе Божьей Ирине
во имя Отца, и Сына,
и Святаго Духа. Аминь.
Венчается раба Божия Ирина
рабу Божьему Феодору
во имя Отца, и Сына,
и Святаго Духа. Аминь.
Господи Боже наш,
славою и честию венчай я.
Рассказчик: "В 1571 году
Малюта Скуратов погиб
во время штурма Ливонской крепости.
У Ивана Грозного осталось
двое ближних людей -
Богдан Бельский и Борис Годунов".
- Не гневайся, великий государь,
не ждал.
Соберем сейчас в трапезной
чем Бог послал.
- Не суетись.
Я ненадолго, по-свойски.
Ездили Сергию помолиться.
А до этого молились в Симоновом.
А до того... а много где.
Синодики читаю.
Вклады делаю за упокой.
Вторую седмицу не сплю -
все ездим, ездим.
Слыхивал? Народила она мне царевича.
Дмитрием нарекли.
- Благослови, Господи!
- А святители его, видишь ты,
не признают - а незаконный, мол.
А мол, от шестого брака.
А я к англицкой королеве
сватов заслал.
Отдаст за меня племянницу, а?
Как думаешь?
А эту - в монастырь.
Вижу, знак мой остался на тебе.
- Царский знак почитаю за награду.
- Ну и дурак.
За что награда?
Не спас ты мне сына, кравчий.
- Моя вина, государь.
- Твоя.
А боязно - за Федора боязно.
Один законный наследник остался.
А какой из него царь?
Вот зачем я наведался.
Окольничим тебя жалую.
- Государь!
- Законного наследника -
Федора Иоанновича, сына моего,
оберегать будешь.
Шурин тебе как-никак.
От меня оберегать.
(Слышен плач ребенка.)
А я слыхивал, дочь у тебя народилась?
- Божьим промыслом нашими мольбами
на Масленины родилась.
- Как нарекли?
- Без имени покамест.
Окажи милость, великий государь,
нареки дочку.
Будет для нас награда великая.
- А что, в честь моей гостьбы
и нареките - Ксения.
По-гречески значит "гостья",
по-иному - "странница".
- Имя ладное, спаси тебя Бог,
великий государь.
- Приложится имя к твоей дочери,
а мне малый грех спишется.
- Спи, Ксеньюшка, спи.
Будешь счастливой.
- Ты чего?
- Ничего. Согреть хочу.
- Согрей.
- Согрею.
- Что, милость царскую почуяла, да?
- А что с того?
Ты к царю поближе - я к тебе.
Может, оттого меня
любовным дурманом и накрывает.
- Чтобы я к царю поближе стал,
царевич Иван умер.
Не от смерти же дурманом-то тебя
накрывает, Мария Малютовна, а?
- Пусти! Смелый стал?
Батюшку моего покойного хаешь?
Пусти, говорю!
- С какой надобы?
Ты же меня вроде согреть хотела?
- Пусти!
Согреть тебя? В бане грейся.
А Шуйских царь в завещание вписал
в советники к царевичу,
Мстиславских да Романовых.
И тебя они завсегда главнее будут.
- А-а! Сдурел? Ты чего вытворяешь?
Ах ты сатана беспутный!
Ты обратно меня охмуряешь?
Прознают, прознают про нас.
- Да кому тут прознавать?
Тут все мои люди.
- Все одно боюсь.
- Верь мне, ждать недолго осталось.
- Все, все, уходи.
Мне бежать надо, меня ждут.
Ах ты сатана!
- Ну собрал я всех баб
у Покровской башни,
велел им раненым помогать
да припасы стрельцам подносить.
- Прости, великий государь.
Митенька плакал.
- Дальше, дальше сказывай,
Иван Петрович.
- Так они чего удумали-то:
юбки подоткнули
и в рукопашную полезли!
Коленками сверкают,
визгу версты на три.
У шляхты глаза на лоб.
Я грешным делом
чуть и сам не побежал.
Ну а дале ты сам знаешь,
что было, великий государь.
Так вот в этом самом бою Баторий
почти 5 тысяч и потерял.
- Как бы то ни было,
ежели не Иван Петрович,
не видать нам Пскова по сию пору.
- Верно. Выпьем за Шуйского!
- Благодарю, государь.
- Пусти.
- Это моя служба, князь.
- Я князь, а ты кто? Твое дело -
за царевичем служить.
Великий государь, челом бью. Не могу
я быть с Бориской в товарищах.
Рядом стоять постыдно.
Мой отец - главный думский боярин,
а его родителя
и в разрядных книгах не сыщешь.
- Отчего ж? Бориска моему сынку,
царевичу, шурин.
Через это я его боярином жаловал
и конюшим царским.
Считай, такой же мой холоп, как и ты,
Мстислав.
Али нет?
- Не гневайся, великий государь,
но только он мне неровня.
- А что вы скажете, умные головы?
- Государь, не гневайся.
Ежели по местническому
справедливому суду,
Годуновы Мстиславским неровня.
Сын мой по праву челом бьет.
- Ух!
Сколько я вас, псов, учил,
сколько дурость вашу проклинал!
Чванство ваше упрямо умерить
упрашивал сколько?!
Служить не хотите,
а чинами мериться перед царем готовы,
паскудники?
Вон! Пошли вон!
Вон!
- Государь батюшка,
ну не надрывайся ты.
Да ну их, дьяволов.
- И ты вон пошла, ведьма.
Тебе бы не палату царскую,
а кольцо с бирюзой в зубы
да на базар в срамные девки -
вот тебе где место.
Я бы тебя в монастырь отдал,
да ведь не возьмут.
А, еще одна.
И твое место в монастыре.
С Федором живешь -
и все пустая ходишь.
Я тебя прямо здесь прибью,
а ему другую найду.
- И меня убьешь?
- Меня вели казнить, государь.
- Прав царь, в монастыре мне место.
Приму постриг, чем так мучиться-то.
- Не можешь ты меня одного бросить,
ну невозможно это.
- Ты государев наследник,
нельзя тебе иметь бездетную жену.
А я у господа и день и ночь
о ребенке молила.
Видно, пустые мои молитвы.
И сама пустая.
А ты женишься,
родит она тебе наследника,
а я буду молиться за твое счастье.
- Да не нужно мне без тебя ничего.
Кабы я мог, я бы ушел с тобой
куда глаза глядят.
Не хочу я царем быть. Душно здесь.
И за каждым углом убивец!
- Ты что такое говоришь?
Ну не все же здесь такие.
Ну а Борис?
Борис за тебя жизнь отдаст.
- Да, Иринушка. Ты да братец твой -
одни, кому я здесь верю.
За вас Богу денно и нощно молюсь,
чтобы вас у меня не отняли.
А ты: "Постриг приму", - ну!
- Яблочко перво-наперво
в печке томится,
опосля того ручками
до пены взбивается,
опосля того на доске расстилается,
а потом на солнышке сушится.
А кто аромата-то не чует, у того,
знать, и носа нету.
- Дай поскорее отведать, Авдотьюшка,
слюни текут.
- Ну-кась, отведай, государь.
- Батюшки, как вкусно!
Вы мне соберите большую корзину,
я наверх Ирине отнесу.
- Ну вот, а то хлеб да воду, царевич.
Молодец, Авдотьюшка,
руки у тебя золотые.
Где же такие яблоки берешь?
- Хотите ли, государь, еще?
- Отведай еще, царевич.
- Можно.
Очень вкусно, Авдотьюшка!
- Прости, царевич.
Чего надобно?
- Думный дьяк Андрей Яковлевич
Щелкалов тебя кличет.
- Скажи, вечером буду.
- Дело скорое.
- Пожалуйте.
- Обожди!
"Ежели станете крест целовать,
спросите прежде сердце ваше.
На чем крепко стоите,
на том и целуйте.
И, целовавши, глядите,
чтобы нарушением клятвы
не сгубить души своей".
Вот, ошибка в книге
больно в жизни отозваться может.
Теперь вроде верно. Ступай.
Завтра продолжишь.
Ну что, Борис Федорович,
вот ведь как Владимир Мономах
о детях заботился.
От всего сердца наставления писал.
- Да не больно-то они его послушали.
- Вот именно, вот именно.
Ты извини, Борис Федорович,
за долгое ожидание-то.
Сам понимаешь -
тут за всем пригляд нужен.
За честь мне отчество в твоих устах,
Андрей Яковлевич.
- А чего мне?
Мне с отчеством-то сподручнее.
Как говорится, спеси боятся,
а вежливость - чтут!
- Я и так тебя чту.
- Что же, а в прошлую нашу встречу
победы лишил.
А-а... О!
Проиграл я царю, вот с тех самых пор
мечтаю отыграться.
Ну что, сыграешь за царя-то?
- Я за царевича играю.
- Да я знаю.
За тем тебя и позвал.
- Дорогу! Посторонись!
Посторонись!
- Как ты смеешь? Мне, великому послу
королевы Елизаветы,
на этот час назначено.
- Нельзя. Важная встреча.
Большой человек у дьяка. Жди.
- Это - оскорбление!
Посол великой королевы не будет ждать
ни одной лишней секунды!
- Ну тебе же сказали: нельзя.
Обожди.
- Царь кончину близкую чует.
Знаешь, кого он давеча мне приказал
в завещание вписать?
- Знаю. Мстиславского,
Романова да Шуйского?
- Да, а еще Бельского.
- Чего?
- Богдашку.
К младшему сыну,
царевичу Дмитрию, до пригляду.
- Не слыхал.
- Степан!
Ты вот это еще послушай.
- Своими глазами видел:
Богдан Бельский
с царицей живет как с женой.
А с отцом и братом ее, Федором
и Михайлой Нагими, смуту умыслили.
Как умрет царь, они Дмитрия
на трон посадят в обход Федора.
А сестру твою Ирину - в монастырь.
- Хитро. Стрельцы под ним,
завещание не оспоришь.
Законного наследника спасать надо.
Наследника! Нагие - паразиты и воры.
При них стране конец.
Да и тебе, Борис Федорович,
тоже конец.
- И тебе, Андрей Яковлевич, конец,
и тебе.
Донос писать - не поверит царь.
Богдан в завещании, а за ним сила.
А за мной кто?
Я вроде вот этой пешицы.
- "Пешицы!"
При умной-то игре
и пешица ферзем может стать.
Завещание - это не твоя забота,
сам решу.
Ты главное реши -
на чьей стороне играешь.
- Я на твоей стороне,
Андрей Яковлевич,
а завещание - не моя забота.
- Борис Федорович,
ты возьми к себе верного человечка.
Ему весь резон есть тебе помогать.
- Это какой?
- Я Степан Годунов. Родственники мы.
(Лай собак.)
- Ишь, чуют нечистую силу!
- Рожи, рожи отворотите!
Сглазит еще.
- Царь очень болен.
Он не желает лечить свою хворь.
Он хочет ее заговорить. Это - ужас!
Это против всякого правила.
Скажите, пусть гонит прочь
всяких волхвов.
Пусть позовет доктора Эйлофа.
Идите скажите ему.
Он может не пережить эту ночь.
- Уйдите... Сегодня...
Вот оно... Господи...
- Великий государь, лжет он тебе,
пес старый.
Лекаря позову.
- Богдашка, закрой его втемную.
Соврал - живьем сожру.
Убери его от меня, убери.
Попа позови.
Ишь ты, волки все воют...
воют и воют...
Гони их прочь, Богдашка.
Возьми хворостину, гони...
Гони.
- Вон пошел!
Пошел вон! Стража! Стража!
Взять его! Остальным царь наказывает
разойтись. Никого не желает видеть.
Я с ним буду.
Напевает: - "Уж как звали молодца,
позывали молодца
на игрище поглядеть,
на Ярилу посмотреть.
Уж как звали молодца,
позывали молодца
на игрище поглядеть,
на Ярилу посмотреть".
Богдашка.
Заспал?
А я живой. Наврали волхвы.
- Батюшка царь, живой.
Прости, заспал - не услышал.
Давай порублю злодея.
- Давай-ка лучше баньку.
Да покличь мне Бориску Годунова.
- Бегу. Бегу, государь.
- Что?
- Полегчало царю.
- Слава Богу!
- Песни поет.
Иди к нему - он тебя кличет.
- Набрехали волхвы. Сжечь их заживо!
Давай шахматы - играть будем.
Коник сбежать решил.
Аккурат как ты, Богдашка.
Нашептали мне ближние люди,
будтось ты к шведам решил податься.
Потому и воеводой во Псков просился.
А там и до границы недалече.
Ишь, замер - значит, верно.
Иуда ты! Казнить поскорее,
пока не сбег.
А я тебя в завещание вписал.
Ничего, как вписал, так и выпишу.
Ходи, Бориска.
- Так ведь твой ход, государь.
- Иди-ка, Бориска к Щелкалову,
возьми у него мое завещание
да неси сюда.
Мы Богдашку вычеркивать будем.
А тебя запишем.
Щелкалов потом переверит.
Слыхал ты меня?!
- Годунов! - А я как раз к тебе,
Андрей Яковлевич.
- Что, за завещанием послал?
- Послал. Полегчало ему.
Песни запел.
- Бог милостлив. Бельский с царем?
- С ним.
- Один? - Один. А что?
- Царское завещание при мне.
А ты не торопись, отдышись.
Давай вон на солнышко полюбуемся.
Что там волхвы-то наворожили?
- Сказали, будто сегодня помрет.
- А, ну раз волхвы сказали,
значит, так тому и быть.
- Давай завещание, Андрей Яковлевич.
- Держи.
Раз волхвы сказали, так тому и быть.
- Ты... Это что же - убил?
- Тихо. Тихо.
Сам он. Сам преставился.
- Лекарей позвать надо - может,
не поздно еще.
- Не надо никого звать.
Окстись, Бориска.
Нету больше царя. Помер царь.
- Ты его убил. Ты.
- А может... может, это ты убил.
Может, это ты убил.
Окромя нас здесь никого нет.
- Смотри внимательно, лекарь.
Не помог ли кто государю?
- Великий государь совершенно мертв.
Он умер от гнойных язв,
возникших внутри тела.
Гной задушил его.
- Погоди.
Прикажи, князь Никита Романович,
кремль закрыть.
Чтобы до поры до времени
слухи дурные не пошли.
- Добро.
- Ну куда, куда прете?! Назад!
Назад, я сказал.
Поберегись! Куда прешь, собачий сын?!
Назад, я сказал!
Давай закрывай ворота, ребята!
Назад!
"Се аз, грешный раб Божий Иван,
при своем животе целым своим умом
пишу сие завещание душевное.
Сына своего Федора благословляю
всем государством Московским,
и чтоб бояре мои служили бы Федору
верой и правдой, без измены,
а для дел государственных да будут
ему первые советники и помощники.
Главный думный боярин -
Иван Федорович Мстиславский.
Начальный воевода -
Иван Петрович Шуйский.
Верный мой дворянский -
Никита Романович Юрьев
да окольничий мой и шурин сына моего
Федора - Бориска Годунов.
А младший сын мой Димитрий
с матерью своею Марией Нагой
да будут на уделе в Угличе.
А приказываю сие устроение
Богдану Бельскому,
известному нашему слуге и доброхоту.
Боже, милостив буди мне, грешному.
А кто сию мою душевную грамоту
порушит,
того судит Бог и не будет на то
мое благословение".
- Печать царская.
Знать, так тому и быть.
- Под кремлевской стеной
народ собирается.
Надо бы нам грамоту составить
и объявить о смерти царя,
да поскорее.
- Дозвольте отлучусь.
Караулы проверю и вернусь к вам.
- Недолго давай.
Решать всем вместе надо.
- Да я с вами.
Как решите, так и будет.
(Слышен плач младенца.)
- Тихо-тихо.
Ну наконец-то. Тебя все ждут.
Ну что?
- Так, крест мне целуйте:
ежели царевича Дмитрия
посажу на престол,
быть мне при нем первым человеком,
и чтобы опричный двор -
как при царе Иване Васильевиче.
Ну что смотрите? Решайтесь.
- Но другого хода нету.
Ежели что не по-нашему выйдет,
нас, Нагих, шибко поприжать могут.
Да и Марью в монастырь упекут.
- Венчанная я - не посмеют.
- Дура! Еще как посмеют.
Оглянуться не успеешь,
как черную мантию взденут.
- Цыц! Быть по сему.
- Стрельцы - со мной.
Бог нам в помощь. Ждите моего знака.
А ну стой.
Сколько караулов в подклетях?
- Три сотни стрельцов.
- А у Колымажных ворот?
- Две сотни.
- Голова где?
- Вон, в карауле.
- Ивашка, песий сын! Чего расселся?
Собирай стрельцов, выводи во двор.
- Не велено мне
твои приказы выполнять,
а велено только
Никиту Романовича Юрьева слушать.
- Кем велено?
- Бояре приговорили.
- Тьфу!
- Это что же творится-то, а?
Богдан Яковлевич,
заступися Христа ради!
- Куда их?
- В стрелецкий приказ.
Пошли.
- Видал?
- Государи, я на площади царицу
встретил с царевичем Димитрием.
Как будто их кто-то приказал
под стражу взять.
А я как-никак царем к царевичу
в дядьки приставлен.
А меня никто не спросил. И кто
посмел осрамить царское семейство?
- Мы узнали, что злые люди
готовят смерть младенцу Димитрию
и всем Нагим
и разом приговорили
приставить к ним стражу
и перевезти их в удобное
для сбережения место.
- А завтра Нагие поедут
на удел в Углич, и ты с ними,
как ты есть царевичев дядька
по воле покойного государя.
- И чей донос?
- Вот, готово.
- Осталось нам всем
принесть клятву на кресте
новому царю Федору Иоанновичу.
Пока все крест не поцелуют,
никому из дворца ходу нет.
- За Бога избранного
и Богом возлюбленным
царь и великий князь
Федор Иоаннович...
- С Нагими - твоих рук дело, Бориска?
- Впредь не мути воду за моей спиной,
Богдан Яковлевич.
И зови по отчеству.
Не Бориска - Борис Федорович я.
- ...служу верой и правдой.
Богом клянусь!
(Колокольный звон.)
- Сей скипетр для царя -
что пастуший посох для стада.
Символ древний, от начала времен.
Держава - это знак
твоей царской власти над землею.
А это - дар византийского императора
Константина.
Осмотри царские знаки, государь.
Тебе положено.
- Ноги болят.
Борис, ежели что, будь рядом.
- Буду, государь.
- Господин возлюбленный,
сын Церкви и нашего смирения,
Богом избранный
и Богом на престол возведенный!
Властью, данной мне,
помазуем тебя и обвенчиваем.
Отныне ты самодержавец России.
- Борис. Тяжело, подержи.
- Царское яблоко в руках у Бориса.
- А ты не завидуй.
Серия 3
(Звучит тревожная музыка.)
(Беззвучно кричит.)
- Да воскреснет Бог,
и расточатся врази Его ,
и да бежат от лица Его
ненавидящие Его...
- Совсем спать перестал.
- А?
- Ночь напролет все говоришь,
говоришь...
Все гонишь от себя кого-то.
- Каждую ночь один и тот же морок:
по снегу иду, и крови по колено.
- Кровь-то чужая?
Ежели чужая, то к беде.
- Чую, знак это.
К Троице бы съездить, Бог подскажет.
Может, не в Кремле мне место?
- Бог тебе подле царя место указал.
- А может, кровь-то мне
не прошлая снится, а грядущая?
Ведь власти без крови не бывает.
А, Маша?
- И что же теперь, отказаться от нее?
В дьяки приказные идти?
- Припозднился я, идти надо,
поесть не успею.
- Да вот уж еще! Успеешь.
Затемно из съестной лавки
сметану твою любимую прислали.
Сама подам.
Умывайся.
- Тяжело было заутреню стоять?
- Заутреню? Да что ты, матушка?
Государство - вот это тяжело.
Я думаю, может, пущай бояре ходят
в Думу, государственные дела вершат,
а мне бы Богу молиться, а?
Да знаю, что крест мой, знаю.
Хорошо хоть, Борис твой рядом,
как в утешение мне послан.
Он ведь единственный мне помощник.
- А ты верь брату моему, свет мой,
как мне верь.
- А ты что опять загрустила, голуба?
Ничего, ничего,
вымолим мы у Боженьки ребеночка.
Господь милостив, Иринушка.
Окрики: - Посторонись!
Посторонись! Дорогу!
Слышны разговоры:
- ...стрельцы сыночка до смерти.
- А как увидели, что торгование
пошло, достаю крепкое -
тут же глаз положили.
Отобрали, дьяволы!
- Дьяк казенного приказа
вред учинил - так они на меня гонят!
Буду бить челом Годунову.
Говорят, его суд справедлив.
- В кузню он пошел,
обруч править для кружлика,
бондарь он у меня.
А там рядом торговые люди
бунтовать вздумали,
побежали чей-то двор жечь.
Толпа его закрутила и понесла.
А там стрельцы поджидали.
Так они его схватили,
на дыбу вздернули, а он и сознался.
Да кто ж под пыткой-то не сознается?
Случаем он там оказался, батюшка,
батюшка наш государь Борис Федорович!
- Пошлю человека в Разбойный приказ
к дьяку Шапкину. Поди, милая, поди.
- Четыре месяца - четыре! - за одной
печатью в судную избу таскаюсь.
Деньги тянут, воры проклятые.
А где взять мне денег-то
без грамоты, что присудили?
Вот и хожу аки пес на привязи
вокруг избы.
А подьячие рожи наели
да посмеиваются.
Помоги, батюшка,
Христом богом молю, помоги.
- Потороплю судейских. Ступай.
- В Ямском приказе грамоты копят
до морковкина заговенья,
покуда уж места не станет,
а опосля отправляют все зараз
на одной лошадке, а пишут,
будто под каждую бумажку лошадь
нанимали, а денежки - в карман.
- Да неужто кроме меня ворами
в Ямском приказе заняться некому?
- Одному тебе верим, Борис Федорович,
более некому.
(Звучит музыка.)
- В общем, бью челом,
чтобы стоять по правую руку от...
- Кхм.
- Англицкий посол Баус в который раз
просится, Андрей Яковлевич.
Синий, как слива, от злости. Пустить?
- Ох уж этот мне Баус.
Прежние англичане себе на уме были,
а этот - балабол какой-то,
прости ты мою душу грешную.
Что стоишь-то? Давай зови.
- Вы хотите меня уморить голодом?
- Государевы дела надобно
на голодный желудок делать.
Я вон не припомню, когда трапезничал.
Какой вопрос?
- Вопрос-то прежний.
Ее Величество желает знать,
отчего английской торговой компании
больше не позволяют торговать
без пошлин на северных землях?
- Оттого что земли-то эти наши,
а не вашей королевы,
да, при всем моем уважении.
- Но прежний царь Иван Васильевич...
- Прежде вы послабление имели,
потому как прежний наш царь,
царство ему небесное, Иван Васильевич
возжелал жениться
на английской принцессе.
Ну а нонешний-то при живой жене
такое вряд ли позволит.
- Могу я считать ваши слова
официальным отказом
подтверждения наших привилегий?
- Тьфу! А можешь.
- Вы ведете себя безрассудно.
Возможно, ваше низкое происхождение
тому причиной.
Отныне я желаю говорить
только с царем.
- Надоел ты мне, Баус,
хуже горькой редьки.
Савва!
Не пущай его ко мне больше!
Кучер: - Но, пошла!
- Тысячами ходят, с вечера стоят.
В дом ломятся.
Третьего дня забор повалили.
- Сам виноват, Борис Федорович.
Ты зачем объявил, что каждую седмицу
лично будешь челобитчиков принимать?
Любви их захотел.
Ты вот лучше спробуй.
Напиток сей прислан
от нагайского хана,
а пьют они его горячим,
разбавляя кобыльим молоком.
Я перво-наперво опасался,
думал - опойство какое.
Да и вкус диковинный -
ну, вроде как кипяток после веника.
Однако силу дает великую.
Ты спробуй, спробуй.
- Да ежели бы они ко мне по
серьезному делу шли, по государеву.
А ведь они что? Одному нос подотри,
за другого заступись, третью утешь.
- А ты дел государевых захотел?
Так ты вон в Стрелецкий приказ
ступай, посмотри, что там делается.
- А что там?
- "А что там"!
Стрельцы с самого Рождества
жалованья не получают да лапу сосут,
многие вон от голода пухнут.
- А что ж дьяки Стрелецкого приказа
говорят?
- А что они скажут?
Нет денег в приказе, и все тут.
А стрельцы им: "А коли денег нет, мы
Казенный приказ охранять не станем".
Вот помяни мое слово,
быть бунту, быть.
- Сие правда, что казна пуста?
- Казна?
Казна - может, она и пуста.
Только сдается мне, что деньги
казенные по всей Москве разбросаны.
Что глядишь-то? Ты вон полюбуйся,
как иные бояре живут.
Особенно те, которые при этом
в Казенном приказе состоят.
- Так помоги их укоротить,
Андрей Яковлевич.
- Ишь ты!
Нет, это уж ты давай сам,
Борис Федорович.
Я тебе так скажу. Эти-то,
которые при Казенном приказе состоят,
они ни бога ни черта не боятся.
Ты и в заднюю дверь выйти не сумеешь,
как они тебя прибьют. Вот.
Так что пей напиток, Борис Федорович,
пей да думай.
Говорят по-английски: - Меня
мерзкий канцлер Андрей Щелкалов,
можно сказать, выставил вон.
Его купили Нидерланды.
- Зачем вы вообще к нему ходили?
- Вы болван, господин посол.
От вас общему делу никакой пользы.
- Я не возьму никаких грамот
от нового царя. И я думаю,
мы сумеем запугать этих русских.
(Слышны крики толпы.)
- Слышите? Что это?
- Что там происходит?
- Кто эти люди?
- Похоже, это стрельцы,
устали ждать жалованья.
(Недовольный гул, выкрики.)
- А ну прочь с дороги!
Освобождайте улицу, ребята!
- Тпрр, тпрр!
- В сторону, сказал! Отходь отсюды!
Пушками по Фроловским воротам ударим,
разобьем и на казенный двор! За мной!
- Сюда давай!
- Не пора ли нам покинуть Москву?
- Это было бы благоразумно, Марш,
но согласитесь,
до смерти хочется узнать,
чем закончится это дело.
Если кому-то удастся затушить
этот пожар, это будет настоящее чудо.
- Да.
- Мистер Баус, выходите.
Это не за вами, мистер Баус.
(Слышен звон колокола, крики людей.)
Голоса: - Выдавай деньги! Выдавай!
Дети с голоду пухнут, жрать нечего!
- Ну вы, сволота стрелецкая,
бунтуете?
Денег нет в казне.
Вот как придут подати с окраин,
так и станут вам платить.
Расходитесь по домам, ребята.
Царь в Кремле,
кремлевское войско наготове.
Набунтуете себе на дыбу.
- Бей его! Вор!
Ишь пузо нажрал! А ну бей его, бей!
- Э-э...
- На копья его, мужики, на копья!
- А-а-а!
- О боже!
- Кати пушки, ребята!
Стрельцы: - Пушки кати!
- Давай, братцы, пушку подкатывай!
Сейчас как по воротам шарахнем!
- В сторону, в сторону, братцы!
В сторону! Расходимся!
А то в лоскуты порвет!
- Кто таков?
- Годунов это, Борис Годунов.
Слушай его, ребята.
- Говори, боярин, где наши деньги.
- Слушай, стрельцы!
Жалоба ваша справедливая.
Признаю вину, недоглядел.
Дайте мне седмицу,
и будут у вас деньги!
Голоса в толпе: - Да брешет небось.
- А ежели солгу,
сам к вам на бердыши выйду.
Слово вам даю прилюдное!
- Верим, верим! Годуновскому слову
вся Москва верит!
(Одобрительный гул голосов.)
- Верим!
- Верим Годунову! Верим!
- Кто такой Годунов?
- Понятия не имею.
(Крики, свист.)
- Силен ты, Борис Федорович, силен.
- А в честь славного твоего воцарения
вели пожаловать вотчинами и
боярскими званиями верных своих слуг
по спискам Разрядного приказа.
- Великий государь, челом бью.
И ты, Иван Федорович, не гневайся,
но не время сейчас праздновать,
вотчины раздавать да бояр жаловать.
Со стрельцами решать надо.
- Великий государь, как подати
соберем, так стрельцам заплатим.
А ежели бунтовать вздумают,
дворянское ополчение на них подымем.
- Да дворяне уже
последнюю репу доедают,
а иные и сами за соху встали -
в поместьях работать некому,
крестьяне вымерли или разбежались.
- Государь, денег взять
теперь неоткуда.
Ежели токмо в долг брать.
Казна пуста.
Спроси об том казначея -
Петра Головина.
- Не гневайся, великий государь.
Правда, казна пуста.
- А чего это она пуста,
Петр Иванович?
- А от того, что ныне царство наше
в великом запустении.
Ливонская война сколько унесла!
Да тут еще морда опричнина.
- Вели подать списки
Казенного приказа, государь.
- Челом бью, великий государь.
Мне еще батюшка твой,
Иван Васильевич,
царство ему небесное,
как себе доверял.
- Ты, казначей, все описи
Годунову предоставь.
Нонче же. А ты, Борис,
разберись побыстрее во всем.
И мне доложишь.
- Ох... Ох...
Что делать? Что делать? Что делать?..
- Сядь и не мелькая, Петруша.
Ты ж мне родня, я тебя не оставлю.
- Не оставишь?
И хорошо. Я один на плаху-то
не пойду. Не пойду, нет.
И ты со мной, помяни мое слово.
- Так уж и на плаху?
- Ты ведь не хуже меня знаешь,
какова недостача.
Знаешь!
И как до розыска дойдет,
первым меня на казнь присудите.
Откуда он только взялся
на нашу голову?
Дьявол!
Бориска окаянный -
без роду, без племени.
Славен только тем,
что сестру царевичу подложил.
- Не мелькай, Петруша!
Безродный, не безродный, а будет
он у меня завтра гостем дорогим.
- Что?!
У дочки-то моей, Аленки,
крестницы твоей
завтра именины. Забыл?
- Да до именин ли мне,
Иван Федорович, государь ты мой?
- Придешь завтра
и будешь с ним любезен!
Я ему так и сказал: "Добро, мол,
пожаловать, Борис Федорович.
Будь мне гостем дорогим.
Негоже нам,
к одному делу приспособленным,
враждовать да местничать".
- Это что ж такое?
Нас с Бориской за одним столом?!
- Будешь сидеть и любезничать!
И чтоб на виду весь вечер!
Чтоб когда сыщут его,
все могли бы подтвердить,
что ты за столом сидел
да квасом напивался.
- Вон оно как...
- Пропущу его вперед.
Как зайдет боярин - бейте,
покуда дух из него не выйдет.
Только тихо.
Да и вон отседова огородами.
Стражи с этой стороны не будет,
уйдете вольно.
- Добро, князь, сделаем.
- И лишнего не берите.
Ну, урон какой-то нужен...
Мол, воры в кладовую залезли,
а хозяин, как на грех, гостя привел.
- Так и будет, князь.
- Ну а ежели попадетесь,
лучше вам про меня не вспоминать.
Сами знаете, кому поверят.
(Слышны крики скоморохов,
смех, музыка.)
- Бояре, за дочку мою, за Аленушку!
Гости: - За Аленушку!
Эх!
- Хе-хе, ну под осетром-то точно
твои огурцы сегодня лежат.
Ну не хозяйские же!
Я и Ваське сказал, чтоб попробовал.
Давай, племяш, попробуй.
Лучше не ел, я тебе точно скажу.
- Дозволь выпить за тебя,
князь Иван Петрович.
За доблесть твою,
за то, что землю нашу спас,
Псков ворогу не отдал.
- Ну и как бы я его отдал,
если я царю клятву давал,
что не отдам?
Слово мое простое, да верное.
- И мое - верное.
Вот мы выпьем с тобой да подружимся.
- Обойдутся Шуйские без твоей дружбы.
Яблочка моченого дай мне.
О, вот оно есть!
- Ты, Борис Федорович,
на меня зла не держи.
Ты и ко мне в гости пожалуй.
А то, что я вчера
при государе ворчал, -
то от обиды, по-стариковски.
- Борис Федорович,
пойдем-ка со мной,
я тебе занятные вещицы покажу,
каких и царю Иоанну не показывал.
- Царю не показывал, а мне покажешь?
- Грешен. Царя боялся,
а тебя люблю, тебе доверяю.
Я во многих походах побывал,
многие города брал -
у меня в кладовой такое,
что иные иноземные короли
не поскупились бы на выкуп.
- Ну веди, коли так.
Огня бы взять.
- Да в кладовой зажжем свечи.
Тут рядом. Я тебе стекла
фряжского золоченого покажу кубки,
латинских баб мраморных
всех таких срамотных
с чеканкой персидской, искусной -
не пожалеешь!
- А ведь ты никак убить меня вздумал,
Иван Федорович.
Иди первый.
- Кто - я?
- Семен, Степка!
- Звал, Борис Федорович?
- Подвал проверить нужно.
Сдается мне, там убийцы по мою душу.
- Поди проверь.
- О! Ты!.. Ай!
- Эй! Ну что там?
- Не тот.
(Слышен скрип.)
- Никак, воры.
- Ага.
- Ничего там не побили?
- Здрав буде, князь.
Благодарствую за угощение.
Повидаемся вскоре.
- Гречишный хорош. Ох, хорош!
В Москву пошлем.
Хоть бы и Никите Романовичу.
Пусть лакомится.
Цветочный давай, пробовать будем.
- Нет, Федосей,
цветочный своим чернецам скормишь.
Вкуса нет никакого, не удался.
А кто ж это там? О господи...
Поди, поди, Федосей.
Да неужто?!.. Ой, господи! Господи!
Ах ты, гость дорогой!
- Здравствуй, батюшка.
А я смотрю, ты медком балуешься?
- А что уж! Пасека дело богоугодное.
Да мы ж и сами аки пчелки трудимся.
Вот и медок у нас через молитву
да усердие на славу удается.
Да какими ж судьбами к нам,
Федор Никитич?
- По делу я, отче.
- Так.
- Помоги мне, отче. Девицу одну ищу.
Знаю, что из Москвы сюда,
в костромские земли вернулась,
в родительский дом.
Знаю, что Ксения зовут.
В монастыре была, ходила за мной,
пока я раненый был. Не слыхал?
- Ах ты, господи... Да рад я
твоему приезду, Федор Никитич.
Жаль только, батюшка твой
времени не достал
мне хоть пару строк черкануть.
- Да не знает он, что я здесь.
- Так и подумал.
А на что тебе девица та?
Да что ж это я?
Дело понятное, дело молодое.
Знаю я, кого ты ищешь.
То Шестова Ксения, дворянская дочь.
Двор у них в Домнино,
аккурат у церкви.
Только опоздал ты, просватана она.
- Просватана? О горе, горе.
- Да что за горе? И горя-то нет.
Уж Господь-то -
он все верно управляет.
Вот уж коли она была тебе
предназначена, так и была б она твоя.
А нет - так, значит, и не надо.
- За церковью, говоришь? Добро.
Благослови, батюшка.
- Господи...
Побудешь у меня? Новости московские
расскажешь, медку поедим...
- Не могу, отче. - Медку поедим!..
- Дела. Прощай!
- Так а медку-то?
Медку-то Никите Романовичу?
О господи...
- Ой-ой-ой-ой-ой, ой-ой-ой-ой-ой.
Я вот тебе, батюшка Федор Никитич,
наперво так и сказал:
не будет добра
от этой затеи, не будет.
- Да погоди ты, помолчи.
Вот она идет.
Давай ступай, ступай, ступай!
- Эй, постой, красавица, постой!
Да не ты. Ну чего ты вылупилась?
- Москвича первый раз увидала?
- Ой... Да ну, спаси господи.
- С молодца вам
помощь добрым словцом.
- Да ну что вы, батюшка...
- Ты?
Ты зачем здесь?
- За тобой.
- Не могу я с тобой говорить,
просватана я.
- Знаю.
Я сказать хотел.
Глубоко ты ранила меня,
Ксения Ивановна.
- Я твоей не буду,
я слово дала.
- А неужели я не люб тебе?
Знаю, что люб, по глазам вижу.
- Не мучай меня, ради Христа.
Прощай, Федор Никитич.
- Ты куда?
- Барышня!
- Что встал? Поехали.
- Стало быть, убить тебя хотели?
Ты сколько раз в день
Иисусову молитву творишь?
- Сто раз, великий государь.
Больше времени недостает.
- Мало.
Молись больше.
И днем, и ночью.
Тогда и не будешь
ничьей крови у меня просить.
- Я не просил крови,
великий государь.
Я крест целовал,
что крови лить не стану.
Убить они меня хотели, потому что я
на Казенный приказ замахнулся,
воровство ихнее пресечь вздумал.
Дозволь, государь,
довести дело до конца,
а что дальше с ними делать,
сам решишь.
- Ноги у меня болят.
Может, Господь за грехи наказывает?
Мне босому ходить?
- Негоже великому государю
босому быть.
- Спасибо, что напомнил.
А мой народ по Москве
и летом, и зимой босой ходит.
- Государыня Ирина Федоровна
ругаться станет.
- Ай, заладил. Все, ступай.
И про молитву помни.
- Все знаю. Неужели у царя
просил крови?
- И не думал, владыко.
Государь наш крови лить не велит,
а только молитвы усердно
оставлять просит.
- Постриг у царя для них просил?
- Не гневайся, владыко, но невдомек
мне - ты сейчас о ком тревожишься-то?
- О царстве волнуюсь нашем
и о мире в нем.
- И я только об том пекусь.
Благослови, отче.
- Ч-ш-ш.
- Борис Федорович, не гневайся:
не наша вина.
Воры залезли в княжеский подвал.
Мы с князем не знали.
- Да я и не думал на тебя,
Петр Иванович. Бог с тобой.
- Отчего ж тогда все это войско
с тобой пришло?
- А как царь приговорил проверить
твой приказ, я так и сделал.
Ты мне книг разрядных не прислал -
ну так я не гордый,
сам за ними пришел...
По цареву повелению.
Показывай.
Ты тут главный дьяк?
- Я, боярин.
- Сразу все покажешь,
абы сначала поупрашивать тебя?
- Дело государево - стало быть,
мой первый долг помогать.
Перво-наперво в дальний подвал
пожалуйте.
- Здесь.
- Ну так открывай.
- Никак не могу в одиночку.
С давних времен повелось:
казна на три замка закрыта.
Три замка - три ключа.
У каждого ключа свой хозяин.
От воровства придумано.
У меня только один.
- А остальные у кого?
- У меня нет ключей. Потерял.
- Замки крепкие, топором не собьешь.
Хорошо б ключи добыть.
- А что в сундуках?
- Злато, серебро, меха собольи,
каменья драгоценные.
Также посуда иноземная -
литой, кованой великое множество.
Рыбный камень северный - тоже много.
В этом подвале все - налоги
с английских торговцев.
- А вот второй.
- Ты что, пес, до природного князя
дотронуться осмелился?
- Третий у кого?
- Не хочешь - не говори,
Петр Иванович, я и сам догадаюсь.
Придется тебе, Степан,
сюда еще кое-кого доставить.
- Ой, жаль, ты раньше
со мной не посоветовался.
Я б тебя отговорил.
- Ты ж сам его терпеть не можешь.
- Верно, терплю с трудом.
Но пока сестра его царица,
трогать его нельзя.
С нее, с бесплодной,
начинать-то надо!
А митрополит Дионисий поможет.
- Умно.
Теперь, ежели Бог поможет
и государь не накажет,
решать будем по-твоему.
(Слышен громкий стук в ворота.)
- Простите, бояре, что трапезе
помешал - дело государево.
Велено тебе, Иван Федорович,
срочно явиться в Казенный приказ.
- Кем велено?
- Поторопись, князь.
И ключи от замков аглицких захвати.
- Зачем звал?
А государь знает
о твоем самовольстве?!
- Ключ.
- Пожалей меня, старого,
Борис Федорович.
Не срами пред царем.
- Заплатите стрельцам,
сколько казна задолжала.
Дальше скажешь царю,
что постриг принять решил.
- Скажи стрельцам,
пусть везут меня на мой двор,
я расплачусь сполна нонче же!
(Кричит.)
Мужской голос: - Казнокрад!
Петька, говори! Вор зловредный!
Казнокрад! Любуйтесь, православные,
на его срам!
Вор зловредный! Казнокрад!
Любуйтесь, православные,
на его срам!
Петька, говори!
Вор! Петька, говори!
Любуйтесь, православные,
на его срам!
(Петр кричит.)
- До смерти бы не забили, а, Борис?
- Не забьют, велено им, государь.
- Хорошо.
Ну что, князь, пожалею я твои седины,
коли отдашь все, что взял.
- Уже отдал, великий государь,
все, что было.
И поверх того приплатил изрядно.
- Добро, князь, добро.
- Прикажи, великий государь, -
отойду от дел.
Поеду в Кирилло-Белозерскую обитель
грехи замаливать.
- Отправляйся и молись.
Три тысячи молитв в день твори.
Тогда Бог тебя простит. И я прощаю.
- А накажешь - так и постриг приму.
- Ну, коли душа просит,
препятствовать нельзя.
Прими, ежели хочешь. С Богом, князь.
С Богом.
- Доволен?
- Верну, что вы из казны умыкнули -
буду доволен.
- А, так ты не о себе радеешь,
вон оно что.
О государевых делах твоя забота.
- Не веришь?
- Конечно, не верю. Столько лет живу,
и все при власти не встречал таковых.
А те, кто о радении государю
громче всех кричит,
те первейшие воры завсегда и есть.
И ты таков, Бориска.
- Ступай.
- Я страдала год и боле,
А в году столько любови...
Ой ра... Ой ра...
Страдаю я...
Не страдай, король бубновый,
У меня страдатель новый...
Девушка: - Смотри, какая. Нравится?
Ребенок: - Нет...
- Ну что же, выпьем за упокой души
батюшки нашего Григория Лукьяновича.
- Будет он в кущах райских.
- Смилуется над ним Господь.
- Да, грешен был покойник.
А мой-то муженек до сих пор
его боится.
"Аже бы, - говорит, - жив был,
ни за что тебя за Шуйского
не отдал бы".
- А пусть Борису моему
спасибо скажет.
Он царя уговорил.
- Об чем уговорил?
- А ты будто не знаешь? Шуйским-то
царь Иван жениться запрещал.
Знал их породу подлую,
заговоров боялся.
А Борис его уговорил. Для тебя,
невестки своей, постарался.
- Стало быть,
природному князю Шуйскому,
от рода Рюрика происходящему,
следует твоему Борису
в ножки поклониться?
- А давно следует.
- Никогда такого не будет, Марья!
Твой Бориска не в свои сани влез!
А доходы ему идут не по роду,
не по племени,
а по царской только милости!
- Но царских милостей-то
тоже еще заслужить надо.
- Ну правда, Марьюшка,
Бориска твой больно уж выпячлив.
Во все приказы
своих родственничков напихал.
Куда ни плюнь - все Годунов.
И сестрицу, значится, в царицы!
- Ничего, недолго ждать осталось.
Гости и купцы -
все люди московские подымутся,
Бориску твоего из Кремля выкинут
да каменьями побьют.
- Да ты пьяна, Екатерина.
- Пошутила я.
Завидно стало, вот и...
- Говори, не виляй.
Говори, чем мой Борис
перед мужем твоим
да остальными Шуйскими виноват так,
что народ готова подымать
да камнями бить? Говори, стерва!
- Все знают, что Бориска всех,
кто с ним по государеву завещанию
при царе был, извести хочет.
Бельский давно в Угличе,
Мстиславский в монастыре.
Осталось только Шуйского да Романова
от царя отвадить, и дело сделано.
- Какое дело?
- А такое. У Ирины Годуновой
детей нет и не будет. Царь помрет,
ему не долго государствовать.
А твой Бориска захочет
на его место сесть.
- Что?
Борис на царское место?
(Смеется.)
- Змея! Змея подколодная!
Чуть не зарезала!
Помню, ты девчонкой бегала смотреть,
как отец шкуру с людей
крючьями спускал.
Любила слушать их вопли.
Такой и осталась, ведьма!
Пойдем, Анютка,
засиделись мы сегодня у сестренки.
- Мама! Мама! Мама!
- Опа!
- Мама!
- Об чем разговор шел, а?
- Батюшку вспоминали.
- Я все слышал. А?
- Шуйских, весь их поганый род -
всех... Всех убей!
- Убей...
- Чему дите учишь?
Не будет на моих руках крови,
который раз повторять!
- Не будет ихней - получишь нашу.
Серия 4
- Ирина, погляди, что я тебе принес.
- Что это такое?
- Это святыня, Иринушка.
Я хотел, чтобы ты посмотрела.
Вот. Это частица креста, на котором
сам Спаситель наш распят был.
Батюшке из Царьграда в дар прислали.
А вот это...
Это мне сегодня странники привезли.
Мощи преподобного
Пафнутия Чудотворца.
По его молитвам Господь Бог
деду моему наследника послал.
Вот и мы приложимся, каноны почитаем.
Ты что? Ты что, Ирина?
- Да прав батюшка твой:
не годная я тебе жена.
- Да что ты говоришь такое?
Даст Господь ребеночка,
обязательно даст!
Что ты! Мы помолимся.
Воздохнем...
- Так что ты с Шуйскими
делать-то порешил?
Батюшка покойный
никогда б такого не спустил.
- Я не батюшка твой - я Годунов.
Уразумей это, Маша.
- Стало быть, простишь их всех?
Они супротив тебя заговор, а ты...
- А я их одарю подарком дорогим.
Может, сменят они гнев на милость.
Ведь любят же они охоту соколиную?
- Дозволь спросить, владыко Дионисий?
- Спрашивай, матушка.
- Верно ли говорят на Москве,
будто царице Ирине Федоровне
братец ее из Англии лекарей выписал
от бесплодствия врачевать?
- Что? Что за лекари? Не допущу.
В православной государии
латинских знахарей не допущу.
Не позволю!
- Худо без наследника-то.
- Ну, как тебе с женой-то живется, а?
- Да живем, не ссоримся.
- Уж больно она на отца своего,
на Малюту, машет.
Иной раз как глянет -
прям пот прошибет.
Ну точно он, покойник.
Господи, помилуй...
Самому-то не боязно?
- Ой, грешно сказывать, дядюшка:
иной раз поутру просыпаюсь,
голову поворачиваю -
а она тут на подушке лежит.
Так я чудом не вскрикнул.
А так ничего, баба она хорошая.
- Прости, воевода, тебе от царя.
- Трифон? Патрикеев? Ха, живой!
- Как есть живой,
князь Иван Петрович!
Великий государь прослышал,
что ты охотишься.
Вот, велел тебя уважить.
Сам-то он, государь,
видишь, к охоте не способный.
- Вот это царский подарок, а!
Ну иди приготовляй выезд.
Вот подарок так подарок!
Лучший сокольник
на всей земле русской.
- Ой, как подумаю,
что будет при Борискином правлении -
кровь в жилах стынет, дядюшка.
Пока ты в силе, поспешать бы надо.
- Надумал чего? Предлагай.
- Так пока Ирина Годунова в царицах,
нам Бориску не свалить.
Скинем царицу -
Годунова и след простынет.
А она бесплодная,
супротив нее все святители.
А пуще всех митрополит Дионисий.
Может он настоять на разводе? Может.
Митрополит Дионисий -
твой давний и очень хороший друг.
- Добре, добре, я думаю,
за боярами это дело не станет.
- А надо челобитную такую составить,
чтоб они нам в последний момент
труса не дали.
Коли все подпишут, какая сила будет!
- Хм, коль все подпишут
да пойдут с челобитной,
я думаю,
бесплодную мы быстро устраним.
А там, глядишь, и Годунова скинем.
- Загонщики куропаток подняли!
Разреши кречета пускать, воевода?
- Кто боль мою
и вздыхание мое приимет?
Услыши стенания мои.
Услыши боль сердца моего.
Услышь! Не наказывай меня, грешную.
- Вижу, как страдаешь, государыня -
сердце разрывается.
Молюсь вместе с тобой.
- Благодарю, владыко.
Твоя молитва мне силы придает.
- Скорбные мои слова,
но должен я их сказать.
Мы тебя любим и уважаем
за твои благодеяния,
но сама знаешь, матушка: наследник...
- Да знаю, владыко.
Уже много раз государю говорила,
что нужно мне постриг принять,
место уступить.
Да он слышать ничего не хочет.
- Ежели примешь путь к Богу,
он смирится.
Путь трудный, но верный.
Захочешь принять постриг -
благословлю.
- Благодарствую.
Дай мне срок подумать.
(Слышен детский смех.)
Одна побыть хочу. За мной не ходи.
- Как скажешь, государыня.
Мы поблизости будем.
- Мой мальчонка. В деревеньке нашел.
Все заборы местным разрисовал.
Я его и забрал с собой.
Глядишь, толк выйдет.
- Что невеселая? Али горе какое?
- А сама-то ты не больно веселая.
Почему с ребятами не играешь?
- Некогда мне играть.
- Чего же так?
- За тятенькой я слежу:
чтоб не убился.
Я ж Федора Коня дочь.
- Отчего он убиться должен?
- Да он, видишь, главный тут,
на стену лазит да под камнями ходит.
Того и гляди,
глыба ему на темя свалится.
А я увижу - крикну ему,
небось посторонится.
Он же мне обещал
башню построить вместо избы.
Буду жить в ней высоко, выше всех,
как царица на Москве.
- Чего ж ты решила, что царица
на Москве живет в башне высокой?
- Тятенька сказывал.
У нее башня высокая, до неба.
Вот она утром окно открывает,
с птичками божьими говорит.
И смеется. И я так буду.
- А бывает, что и плачет она там,
целыми днями слезы льет и горюет.
- Врешь.
Тятенька, а верно,
что царица в своей башне горюет?
- Может, и горюет. Бывал я на Москве
и палаты царские видал.
Неправильная у царицы башня, кривая,
то-то она и горюет.
Иноземцы строили,
а разве ж для русских государей
они могут с любовью построить?
У них свои царицы есть,
а нашим мы должны строить.
- Вот ты бы и поехал на Москву
и построил бы ей башню, какую надо.
То-то бы она повеселела.
- И поехал бы.
- Великая государыня...
- Государыня.
- Владыка за тобой послал,
к трапезе просит.
- Так что, поедешь на Москву
башню-то мне строить?
- Английские купцы
при Иване Васильевиче
имели большие привилегии
и не платили пошлин.
Теперь же ваши люди
эти привилегии отменили.
Не боятся ли они Московию оставить
без английских друзей?
- А мы ничего не боимся,
но и ссориться ни с кем не желаем.
- Великий государь наш
Федор Иванович к королеве Елизавете
письмо передает и предлагает ей
честное торгование наладить,
кое нас и вас
ко взаимной выгоде приведет.
Сие письмо надлежит
передать королеве лично в руки,
для чего тебе сегодня же
надобно отправиться в Лондон.
- Прими письмо-то, посол, прими.
- Ну вот, посла разозлили.
Довезет ли письмо-то?
- Довезет, государь. Довезет.
- Эй ты, иди сюда.
Скажи дьяку Щелкалову, что я никаких
писем моей государыне не повезу.
- Это дело ваше, посольское,
а валять царские грамоты не советую.
У нас за это головы рубят.
- Поехали!
- Вот на это что скажешь?
- Он безумен, он просто безумен!
Но ежели государь узнает,
то английские купцы будут уничтожены!
- Ты бы лучше об себе подумал.
Тут вот в расходных книгах написано,
как вы вместе с купцом Антоном Маршем
взяли деньги в долг из казны
и прикарманили,
отдав десятину казначею Головину, а?
- Грешен.
- Как деньги в казну
возвращать будешь?
- Деньги вложены в северную кампанию.
А Марш давно в Холмогорах.
- Тогда твоя семья останется тут,
а ты поедешь в Англию
и передашь письмо
от нашего государя своей королеве,
разъяснив ей все выгоды
нашего предложения.
Но прежде напишешь письмо
Антону Маршу в Холмогоры,
скажешь: надо одного человека
надежного в дело взять.
Напишешь, что этому человеку
может доверять как самому себе.
Дальше - не твоя забота. Пиши.
- И еще кое-что.
В Англию свою поедешь через Ригу.
Надо бы навестить там
одну бедную женщину.
- Какую женщину?
- Вдовствующую королеву Ливонскую.
- Королеву Ливонскую?
- Вот. Вот.
Ее Величество Мария, вдова Магнуса.
Самой красивой женщиной Европы
слывет.
Царю нашему Федору Ивановичу
родственница.
А самое-то неприятное:
законное право на престол имеет -
она из Старицких.
- Тогда не навещать ее надо,
а срочно из-под чужеземного надзора
вытаскивать, в Москву везти.
- Вот, верно мыслишь,
Борис Федорович.
Только одному-то англичанишке
с этим делом не справиться.
Тут понадежнее человек нужен.
- Думаю, есть такой.
- А ты, Борис Федорович,
ему доверяешь?
- Ох, не понимаю я,
как вы это носите?
- Князь, я б никогда не стал
унижать русских, но скажу тебе:
то, что вы носите, -
это очень неудобно и смешно.
- Но к королеве я в этом не пойду.
- До нее еще надо добраться.
Полагаю, что кардинал
держит ее под надежной охраной,
так что добиться встречи с ней
будет очень нелегко.
- Ну хорошо.
Только ради того, чтобы взглянуть
на нее хоть одним глазком,
я потерплю.
- Князь, если она хотя бы наполовину
так хороша, как о ней говорят,
у нас обязательно будут проблемы.
(Колокольный звон.)
- Однако это странно,
господин Горсей.
Вы торговец,
на рейде вас ждет корабль,
но с вами нет никакого груза.
- Все мое сейчас со мною,
и я хотел бы преподнести это в дар
Вашему Преосвященству.
- Вы хотите подкупить меня, Горсей?
- Желаю, Ваше Преосвященство,
и очень рассчитываю,
что вы не будете сердиться на меня.
- Ну что ж, говорите, что вам надо.
- Свидания с Ее Величеством
королевой Ливонской,
как говорят,
самой красивой женщиной Европы.
- Вас обуревают страсти, Горсей?
Вас снедает любопытство, а это грех.
- Передо мной сидит человек,
который может отпустить
все мои грехи.
И я прошу не за себя -
я прошу за моего несчастного друга,
который увидел ее портрет
в датском замке Розенборг
и онемел от тоски.
Он влюблен.
И он может пойти
на еще больший грех -
наложить на себя руки, -
если не увидит ее наяву.
- Это невозможно.
- И во что тебе это обошлось?
- В десяток соболей
и миллион учтивостей.
Иди и забери ее, князь Василий.
Дело за тобой.
- Зачем вы хотите видеть
Ее Величество?
- Это не ваше дело.
Граф Радзивилл позволил мне свидание,
так что отведите меня к королеве.
- Что ж, у вас есть
пропуск от кардинала.
Но вы мне кажетесь подозрительным.
- Ну хорошо,
я вернусь к Его Преосвященству
и расскажу,
как вы тут принимаете гостей.
- Пойдемте.
Сдайте шпагу.
Пять минут.
- Государыня, ваш брат,
царь Федор Иоаннович,
проведав о бедственном положении,
в коем вы с дочерью живете,
желает, чтобы вы вернулись
на родину и жили там,
как велит ваше царственное
происхождение и ваш сан.
Царь положит вам приличное жалование,
даст землю и двор.
- Я не знаю вас.
- Государыня, Мария Владимировна,
10 лет назад в Новгороде
на вашей свадьбе
царь Иоанн Васильевич приказал
вашему мужу, герцогу Магнусу,
танцевать срамной танец
под католический Символ веры.
А вы плакали.
- Откуда вы это узнали?
- Я был там.
Я князь Василий Шуйский.
Я обязательно добьюсь
следующего свидания,
и, если вы наденете этот перстень,
я пойму, что вы приняли решение.
Храни вас Бог.
- Аудиенция закончена.
- Тятя, красота-то какая!
Здесь царицын терем?
- Нет, не здесь. Это храм, дом Божий.
- Кто же его строил?
- Великий мастер Постник Яковлев.
- А великий государь Иван Васильевич
мастера того повелел ослепить,
чтобы он храма такого
больше построить не мог никогда.
- Тятя, не ходи к царю:
он тебе глазки выколет.
- Не выколет, Софьюшка.
Враки это все, не было такого.
- Да как же не было-то? Было.
Много ты знаешь.
Ослепили, как есть ослепили.
- Да хватит врать и дочку пужать!
- Что?
- Постник Яковлев после Москвы
в Казани каменный кремль отстроил.
Я у него в подмастерьях учился.
И оба глаза на месте были!
А ты свои-то не пучь, а то лопнут.
- Тьфу!
- Все равно боюсь, тятя.
Не пойдем к царю.
- Теперь царь другой.
Да и не к царю мы - к царице-матушке.
- Готово.
Как просил.
- Что скажешь, боярин?
- Он будто в голову ко мне залез,
мечту мою нарисовал:
Горний Иерусалим в Москве воплотить.
- Раз мечта есть, надобно строить.
- А ты сможешь?
- Смогу.
- А что тебе для этого надобно?
- Вот эту стену из белого камня
перво-наперво строить надобно.
- Ух ты! Как в окошко поглядела.
- Ничего и не как в окошко.
А ну глянь: есть там такой храм?
Нет. А у меня он есть, я его вижу.
- Как это?
- Побожишься, что никому не скажешь?
Ко мне вчера архангел
приходил во сне.
Ставь, говорит, посередь Кремля
громадный храм,
яко в Иерусалиме церковь Соломона.
- А ты?
- А я про то главному боярину
рассказал.
- А он?
- А он говорит: "Рисуй". Ну я и...
Стой, сиди так. Замри, не двигайся.
- Вот еще! Зачем это?
- Парсуну с тебя писать буду.
Или икону. Лик у тебя подходящий.
- Красный, что ли?
- Нет. Более странный.
- Сам ты странный.
Некогда мне, царица меня ждет.
- А стены на сваи ставить надобно,
а те сваи самолично ставить буду.
- Вот ты где!
Пойдем я покажу тебе свою башню.
- А этот боярин моему тятьке
глаза не выколет?
- Да не выколет.
- Ну пойдем. - Пойдем.
- Камень брать будем в Мячково.
В тамошних горах
камень белый и мягкий,
на всю Москву хватит.
А теперь - кирпич.
Как хочешь, боярин,
а на кирпич надо меру вводить общую,
и чтоб кирпичники
других размеров не делали.
- Да у тебя тут иконы только.
А играть где? А песни петь?
И неба почти не видать.
Разве весело тебе тут живется?
- Совсем невесело.
- Много молишься.
- Много.
Только Господь не слышит моих молитв,
не дает мне ребеночка.
- С ребеночком оно бы веселее было.
- Угу.
- А знаешь, давай вместе помолимся.
Может, Боженька тебя одну не слышит.
А я громкая. Двоих Ему слышнее будет.
Давай?
- Давай.
Царица: - Услыши нас,
Милосердный и Всемогущий Боже,
да молением нашим ниспослана
будет благодать Твоя.
Будь милостив, Господи,
к молитве нашей.
Софья: - Матерь Божья,
неужто Ты на царицу обиделась?
Погляди, какая она хорошая,
добрая, красивая.
Пожалей ее, Матушка,
дай ее ребеночка,
а я Тебе свечку поставлю.
(Звучит музыка.)
- Кардинал вытянул из меня
еще двух черных соболей.
Я ему за твои свидания
скоро отдам все, что у меня есть.
О чем ты думаешь, князь?
- Да вспоминаю,
как в детстве нянька рассказывала
про богатырей, про царевну в неволе.
- Конечно, ты же рыцарь,
а там, в башне, - твоя принцесса,
и ты должен ее сейв... спасти
из лап этого... дракона.
Кстати, комендант
очень похож на дракона.
- Я должна быть благодарна вам
за ваши визиты.
Мои тюремщики позволили мне выглядеть
не так ужасно, как обычно.
Пейте вино.
- Благодарю вас.
Скучаете по Москве?
- Скучаю.
Но я знаю московские обычаи -
окажись я теперь в Москве,
сразу попала бы в монастырь.
А ведь у меня дочь.
- Ну что вы!
Сейчас совершенно иные времена.
Все изменилось, государыня.
- Обратите внимание на это издание.
Это все, что у меня осталось
от прошлого.
На нем мой отец клялся
в вечной любви моей матери.
- Это вот этот плащ, да?
Столько хватит?
(Торговка говорит по-польски.)
- Ей сколько, 6 лет?
Завтра здесь будете?
Хорошо? Точно здесь будете?
Хорошо, все, спасибо.
- С вечерним приливом наш корабль
уходит в Англию, Ваше Преосвященство.
У меня осталась последняя просьба.
Мой друг хочет попрощаться
с королевой.
- Что ж, пусть навестит ее
напоследок.
- Бедняжка совсем не выходит
на свежий воздух, как и ее дочь.
У них очень нездоровый вид.
Разрешите ли вы им
прогулку по берегу моря?
- Прогулку по берегу моря?
Вы с ума сошли?
- Ваше Преосвященство,
мой друг смертельно влюблен,
и он не надеется увидеть ее вновь.
Вы ведь дадите им разрешение?
- Дозвольте предупредить вас, Горсей:
комендант Вольпе
уже умирает от ревности.
Если ваш друг позволит себе
хоть что-нибудь подозрительное,
он проткнет его своей шпагой.
- Моя королева ждет меня, а
на твою королеву у меня нет времени.
Я сделал все, о чем мы договорились.
Я могу уезжать?
- Да, езжай с богом,
у меня все готово.
Как же ты уговорил кардинала?
- Еще пару соболей...
К тому же я сказал
Его Преосвященству,
что мой друг страшно влюбился в
королеву и отказывается ехать домой,
пока не повидает ее.
- Влюбился?
- Разве это неправда?
Он просит передать,
что комендант точит зубы на тебя,
так что опасайся его и его шпаги.
- Вот так, Ваше Величество.
Проходите. Вот так.
Вот сюда, аккуратнее.
Вот так. Устраивайтесь.
Вперед, вперед.
Позвольте. Вот так.
Государыня!
Ваше Величество,
я прошу вас снять капюшон.
- Плащи сожгите.
И чтобы я вас больше не видел.
- Марта!
- Все в порядке. Поехали!
Государыня, я не мог
подвергать вас опасности.
- Я понимаю.
Не оставляй нас, князь.
- Великий государь, снова казна
пуста. Земельный налог не собрать.
Бояре, у которых земель даже поболее,
чем у тебя, государь, не платят,
жалованными грамотами
от прежних государей прикрываются.
- Ах ты пес!
Да как смеешь ты на ближних
царских людей пасть свою разевать?
- Дай мне власть, государь,
чтобы с должников
в казну стребовать что следует.
- Лжешь все!
Великий государь,
челом бью на Бориску!
- Сколько с земель платишь?
Все кричишь, а про земельный налог
ни слова. Может, ты мне царицу,
сестру мою, припомнишь?
- Ой, а то честной московский люд
не ведает,
с какой такой благодати ты,
безродный, к царю приближен!
- А ну-ка цыц!
Стыд какой -
при царе-батюшке рядиться!
- Стало быть ты, Шуйский,
челом на Годунова бьешь за то,
что у него власти больше,
потому как сестра его,
Ирина-царица - жена мне, что ли?
- Да что ты... государь?
- Говори как есть, Дмитрий Иванович.
Расскажи, как вы, Шуйские,
другую челобитную по боярам носили,
подписать подбивали, чтобы царицу
бесплодную в монастырь постричь!
Как митрополита Дионисия
к ней подсылали,
чтобы он ее на постриг уговаривал, -
все говори, царь ждет!
Может, и челобитная та у вас с собой?
- Врешь! Врешь, вор окаянный!
Анафемы захотел?
- Довольно, владыко,
пред царем стоим!
Спроси, государь, царицу,
правда ли это,
предлагал ли ей владыка постриг.
- А ну всем здесь быть.
(Смеется.)
- Чего ты?
- А и было что - не докажешь.
- Что? Что случилось, свет мой?
- Скажи, Иринушка, владыка Дионисий
о постриге с тобой говорил?
О том, что тебе в монастыре
будет лучше, чем со мной?
О бесплодстве твоем?
Ничего-ничего, душа моя, ничего.
Это я так спросил.
Шуйские, значит?! Шуйские?!
Ты подписал? Ты подписал?
Сослать из Москвы Шуйских
и митрополита!
А сейчас все прочь отсюда.
Вон, я сказал!
(Плачет.)
Пошел вон!
Шуйский: - Батюшка, за что?
За что, родимый?
- Челобитную! Иринку на постриг...
(Тяжело дышит.)
Разлучить меня с ней хотели.
- Прости, государь, прости.
- Бог простит.
Серия 5
- В том-то и дело,
что богаче наших северных земель
во всем царстве не сыщешь,
а прибыток от них в казну чуточный.
Либо наши воруют, либо англичане.
Либо те и другие.
Потому и прошу тебя
разобраться в этом, Федор.
Самое главное,
чтобы они не поняли, что к ним
царский родственник приехал,
чтобы они тебя за своего приняли.
- По твоему, я только в воры
да казнокрады гожусь?
- Земли дальние - вряд ли тебя
там кто-нибудь в лицо знает.
А по уму и по лихости своей
ты любого разбойника обойдешь.
Не к кому мне больше обратиться,
только тебе доверяю, Федор.
- Ну, коли просишь,
поиграем в разбойников.
А мне сейчас все едино:
хоть в Холмогоры, хоть на войну.
- Э, не, так не пойдет. Тут
не моя прихоть, тут дело государево.
Речь идет об огромных деньгах,
из казны ворованных.
По краю тебе придется ходить.
Люди там лихие,
если почувствуют что-нибудь неладное,
могут жизни лишить. Понимаешь?
- Понимаю.
А мне нравится. Когда ехать?
- Скоро. - Эй!
А ну догоняй!
(Смеются.)
У-у! Давай!
Догоняй!
- Ба, какие гости к нам пожаловали!
Да хоть не на двор,
да на землю отчую.
- Здравствуй, Федор Иванович.
- Не знал, Федор Иванович,
что это твои земли.
- А надо бы знать. Я за эти земли
теперь деньги в казну плачу.
- Чай не обеднеешь?
Твой отец много из казны взял.
- А ты бы не упоминал об моем отце,
Бориска.
А ты думаешь, что ты ровный нам,
али власть твоя вечная?
Ты только оступись - я тебя сам лично
на Лобном месте высеку
как холопа поганого.
- Будем считать,
сих слов я не слышал.
- А хочешь, прям здесь поучу?
- Тихо, тихо, тихо!
Вы что, бояре,
нашли место пузами мериться - в лесу.
Здесь вам не Дума, царь не оценит.
- Живи с оглядкой, Годунов, и помни:
я своего случая не упущу.
Ну, пошли.
- Пошла.
- Но! Пошла.
- Ну так что, когда на север ехать?
- Но, пошла, пошла!
- "Достижения цели для
два способа есть:
законный и насильный.
Первой способ - человечий,
второй - зверя дикого.
Но первОй нечасто удается, поэтому
надобно иногда прибегать ко второму".
Ишь ты!
Макиавелли.
Откуда у нас книга такая мудрая?
- Чего?
- Спрашиваю, откуда книга сия у нас.
- Щелкалов подарил.
- Все о Мстиславском думаешь?
Может, от того они и осмелели,
что не рубишь ты ничьих голов, Борис.
Жалеешь всех. Они-то, вон как,
не пожалеют, ежели что.
- А толку-то?
Тут как в бабкиных сказках:
одну голову отрубишь,
а вместо нее три других вырастут.
- Слыханное ли дело
при прежнем-то царе?
Такие бы, как Федька Мстиславский,
давно бы уже на плахе
кровью плевались.
- Все по царю Ивану скучаешь,
милушка,
то по батюшке своему, грешнику.
- По тебе скучаю, муж мой.
По тебе, веселому, да злому.
- Вечно о тебе буду Бога молить,
великий государь,
за то, что не оставил меня и дочь
своим попечением.
- Рад тебе, сестра.
Ну!
Говорит на иностранном языке:
- Спасибо, государь.
- Милая девочка.
Все лихое позади,
только ты теперь, сестрица,
молись на наш православный лад.
И царевну русскому учи.
А то что она у тебя, а?
- Выучу, государь.
- Борис Федорович, я тебя прошу,
позаботься о сестрице моей
и ее дочери, сделай как положено.
- Великий царь жалует тебя,
государыня, поместьем и людьми
сообразно твоему сану.
- Знаю, что твоими стараниями я тут,
Борис Федорович.
Буду благодарна тебе по гроб жизни.
- Сколько лет прошло,
государыня Марья Владимировна,
а ты все краше и краше.
Я ведь помню тебя,
когда ты такая маленькая была,
на руках у царя,
в Александровской слободе.
А это князь Федор Мстиславский.
Помнишь ли ты его?
- Как же, помню.
- Ну здравствуй, князь. Спасибо за
услугу, жди теперь от царя награды.
Дай же обниму тебя наконец!
- Да погоди, Борис Федорович.
Уместно ли тебе со мной
при людях обниматься?
- О чем ты?
- Я ведь теперь из опального рода.
- Твоей вины тут нет никакой,
ты по цареву делу в отъезде был.
- В том-то и дело, что был.
Ты меня послал.
И покуда не было меня,
весь мой род извел.
- Остынь, Вася. Не я за них
челобитные писал, на я к царю водил,
сами все утроили.
Царь решил их судьбу, не я.
- Как ни спросишь тебя - все не ты,
а вот как людей послушаешь -
все ты один. Как же так?
- Не обижай меня, князь.
Ты мой друг с давних времен.
Я тебя никогда не предавал.
- Бог с тобой, Борис Федорович.
- Так...
Давай ловчее, давай.
Опять несет нелегкая незнамо куда.
Замерзнем ведь по дороге
как пить дать.
Слыханное ли дело... Евдоха!
- А?
- Валенцы уложили?
- Уложили.
- Проверь в избе, дура.
- Ага.
- Ой господи боженьки, не доедем,
чует мое сердце.
- Вроде как готов.
Простимся, батюшка?
- Что ж, может, больше не увидимся.
- Да как же так?
К Рождеству дома буду,
вместе справим.
- К Рождеству, может, твой хозяин
куда подальше косточку забросит,
ты и побежишь язык набок.
- О чем ты толкуешь, отец?
- А толкую я, сын мой разлюбезный,
о том, что ты, царский сродник,
а служишь у Бориски Годунова
на побегушках.
Туда пошлет - поедешь,
сюда пошлет - побежишь.
Ох... Как дворняга, прости господи.
- Ты прости меня, батюшка,
но Борис Годунов
по царскому повелению большой боярин,
и все дела его на пользу государеву.
- Попомни мое слово.
Такие, как он,
свою пользу всего выше ставят:
выше Господа Бога, выше государя!
И дружбы твоей, как время придет,
аки лопухом подотрется.
- Пора мне, батюшка.
Благослови в дорогу.
- Хорошо, мистер Золотов,
что Горсей тебя прислал.
Люди нам нужны. И деньги.
Фамилия у тебя хорошая.
Золото притягивает, а?
- Не сомневайся, Антон Марш,
предложишь хорошее дело -
получишь хорошие деньги.
- На все хорошие дела
нужно разрешение воеводы.
Я надеюсь,
ты сможешь ему понравиться.
- Сведи меня к воеводе,
а дальше моя забота.
- Видишь все это?
Мы можем покупать товар здесь.
но все самое лучшее
сперва отбирают для вашего царя,
нам достаются лишь жалкие остатки.
И мы не покупаем здесь, так как с
каждого товара надо платить пошлину.
- Понимаю: кому охота в казну
свои кровные отдавать.
- Мы нанимаем в складчину
корабль с командой
и отправляем на промысел.
Это незаконно,
но стоит вчетверо меньше.
- А зачем воеводе платить?
- Это все его: и люди, и корабли.
- Останься здесь.
- Подождем немножко.
- Это кто?
- Люди купцов Строгановых.
Нам лучше с ними не пересекаться.
- А чего?
- Да они на все руку наложили:
и соль, и медь, и железо,
и зверь пушной.
И с нами воюют с давних пор.
Раньше у нас хоть грамоты были
от прежнего царя,
могли без пошлин торговать,
а нынче вся надежда на воеводу.
- Попомни мое слово, Семен!
Я бы воровство твое
авось и простил,
кабы старался ты не для англичанишек,
а посему не спущу, раз и навсегда!
- О чем мистер Строганов ругался,
Семен Матвеевич?
- Да ну его. Не впервой.
Ничего, им меня не перекусить.
Пока жирный сохнет, худой сдохнет!
Москва далеко, а я близехонько.
- Да.
- Вот. Фамилия у тебя хорошая.
- Хорошая фамилия.
- Ну что ж, мистер Золотов,
ежели Марш со своими друзьями
за тебя поручаются,
ступай к ним в складчину.
Пушинка к пушинке - и выйдет перинка.
Внесете залог,
я вам корабль побольше определю.
Грузиться будете в гавани
Святого Николая, там глаз поменьше.
- Так не пойдет.
Не хочу в складчину.
Свой корабль хочу.
- А, корабль на одного хочешь?
А денег у тебя на такой залог хватит?
Не суйся в волки,
если хвост как у телки!
- Да тут не на один корабль хватит,
Семен Матвеевич.
- Два хочу.
(Крики людей.)
- Что там такое?
- Правеж.
Должников лупцуют,
покуда долг не накричат.
Кто жальче кричит,
тому больше денег и бросают.
- Идем.
- Эх! - Ой-ой-ой!
- Эх!
(Стон.)
- А-ну расступись!
- Эх!
- А!
- Знаешь ее?
- Прасковья Сычева.
Вдова Фомы-охотника.
- На!
- Фому ошкуй задрал,
сама теперь с артелью на зверя ходит.
Красивая. Жаль девку.
Были б деньги - кинул бы ей.
- На!
- А-а!
- А ну, хватит!
Не тронь.
За что тебя на правеж отправили?
- Спасибо, что выкупил.
Если решил долг мой перекупить - зря.
Отдать не смогу.
- А если честно, за что судили-то?
- Подьячему рожу разбила.
Веслом.
Он под юбку полез, сукин сын.
А я хоть и вдовствую,
да как у нас говорят:
платье черненькое,
да совесть беленькая.
- А чем живешь?
Говорят, ты-де кормчий неплохой?
- А толку-то!
Меня теперь ни одна артель не наймет.
Подьячий постарался, черт блудливый.
- Так пойдем со мной на промысел,
мне на корабль кормчий нужен.
- Тут кормчих - полные Холмогоры.
Я-то тебе зачем понадобилась?
- Понравилась ты мне.
- Приехала я.
- Стой!
- Когда в море?
- С Бориса и Глеба.
Женщина:
- Окаянный, врать мне удумал?!
Гляди у меня! Детей бы постыдился.
(Женщина с мужчиной
продолжают перебранку.)
- Государыня, князь Василий Иванович
Шуйский просит принять его.
- Здравствуй, князь Василий Иванович.
- Здравствуй, сударыня.
- Рада тебе.
Отобедаешь, чем Бог послал?
- Благодарю тебя,
государыня Марья Владимировна,
но не есть я к тебе приехал.
Хочу, прежде чем сватов засылать,
тебя спросить.
- Князь...
Ты мой спаситель,
я тебе век благодарна буду,
и видеть тебя рада неизменно.
- Ну так погляди на меня.
Раньше ты по-другому глядела.
- В нашем положении, князь,
мне теперь аккуратнее должно быть,
много аккуратнее, чем прежде.
- Так ты семьи моей
опальной сторонишься?
- Государя боюсь опечалить. У меня
дочь, мне об ней думать надобно.
Прости, князь.
- "А ежели польский король на русский
престол сесть вознамерится,
то многие бояре отступят
от правителя Годунова,
заявляя открыто,
что сабли против польского короля
не примут
и вместе с другими боярами
хотят согласия и единения".
- Польский посол, говоришь, пишет?
Это о каких боярах речь?
- Да думаю, что о Мстиславских.
Федор-то Иванович - потомок
польских князей Гедиминовичей,
поляки его любят.
А может, и еще о ком.
Многим ты на хвост наступил.
- Узнать надо.
- Узнаем.
- Мария Ливонская сейчас в Москве.
Сам бог велел полякам
ей как наследницей воспользоваться.
Того и гляди, переворот задумают.
- А вот ты бы переговорил с ней,
Борис Федорович,
покуда беды не вышло.
- Государыня Мария Владимировна,
позволь два слова молвить.
Государь Федор Иоаннович поклон шлет
и просит узнать,
нет ли в чем нужды.
- Передай, Борис Федорович, государю
мою великую благодарность во всем.
Всем я довольна, грех жаловаться.
- Не гневайся, Мария Владимировна,
да только твое поведение
может неудовольствие
государю доставить.
- Что?
- Не следует тебе, честной вдове
и царской сестре,
с князем Мстиславским дружбу иметь.
Не полезный он человек, поверь мне,
уж я-то знаю. Плохо кончится.
- Передай великому государю,
я честь свою не теряю,
и доверие его ничем не омрачу.
А про князя Федора Ивановича
ты мне дурного не говори.
Все равно не поверю.
Прощай, Борис Федорович.
- Рад я тебе, владыко Иов.
Отец любил тебя, говорил,
что у тебя такой голос -
как огонь, опалять может.
- И я рад быть при тебе,
великий государь.
- Божьей помощью,
станешь нашим новым митрополитом?
- Ну ежели Господь управит,
буду Ему слугой
и верным тебе помощником.
Только не гневайся, государь, -
чем митрополит Дионисий
обрек себя на гнев твой?
- Вот жена моя, царица.
Больше жизни люблю ее.
Дионисий хотел меня с ней разлучить.
Уговаривал развестись с неплодной
чадородия ради.
- Нет такого церковного канона,
и права такого ни у одного иерарха
нет, чтобы разлучать супругов
чадородия ради. Господь ведает,
кому и когда дитя даровать,
и я верю, царица еще народит.
А венчанных разлучать - великий грех.
- Борис Федорович!..
- Не ко времени, занят.
- Прости, да больно вести необычные.
- Говори.
- В Смоленске объявился патриарх
Константинопольский Иеремия.
- Чего? Да разве мог приехать
патриарх в Россию безвестно?
- Да говорят, заблудился. Ездил, мол,
по Литве, милостыню собирал,
да заплутал и под Смоленск выехал.
- Это знак мне.
К царю.
- С тех пор как пала Святая София,
восточные патриархи
только имя святителей носят,
а власти у них нет никакой.
Зависят от доброй воли султана
турецкого, подаянием живут.
По всеми миру побираются,
а в Россию до сих пор не заглядывали:
дикими нас считают.
- Государь, патриарх
Константинопольский чудом сюда попал,
Божьей волей.
Может, Богу угодно устроить
Патриарший престол на Москве?
- Ведь было же предсказано:
единое царство, Москва - Третий Рим.
Прав Борис, пора нам знамя веры
православной над Москвой подымать,
а тебе, великий государь, остаться
в веках тем, кто это сотворил.
- Как бы там ни было, зовите его
в Москву, примем с почетом.
Будет на Москве свой патриарх,
Божьей помощью будет.
- Что, сыне, что тебя гложет?
- Да вот никак не могу привыкнуть,
владыко,
что всегда есть и будут люди,
которым я вечный враг.
Как бы я ни старался,
как бы ни радел за них,
обернусь - ножи вижу.
Того и гляди, в спину воткнут.
- А ты не оборачивайся,
Борис Федорович.
От ножей вражьих тебя Бог убережет;
сам-то ты не убережешься.
Молись больше да вперед смотри.
Так-то.
А знаешь, как Иоанн Лествичник учит:
будь мужествен во всех случаях,
и сам Бог будет тебе
учителем в молитве.
- Благослови, владыко.
- Ах... Как прекрасно дома,
на свободе. Все здесь прекрасно!
- Да ведь ты прекраснее всего,
Мария Владимировна.
- Князь, не говори ты этих слов.
- Многие тебе это говорили,
многие еще скажут,
а вот только мое слово вернее.
- Почему?
- Потому как я первый это сказал.
Вспомни, королева, как позволил
государь тебе играть с нами
на Масленой, с детьми боярскими,
в Александровской слободе.
Как скатилась ты с горки неумехой,
носом в сугроб,
а я, еще будучи мальчишкой,
схватил тебя за шубку да и вытащил.
А потом вот так стряхнул
с лица снег да и говорю...
- "Красивая ты, Машка.
Выходи за меня".
- Корзину несите в лабаз.
- Давай, давай сюды!
- В лабаз, туда, молодцы, ребята.
Так...
Да осторожно!
Эта корзина стоит дороже
вас всех, оборванцы!
Работаем, работаем! Быстрее!
- Везучий ты, видать.
- Есть такое.
- Расскажи про Москву.
- Про Москву?
Москва большая, взглядом не окинешь.
- Море тоже не окинешь.
Что ж, Москва - она как море?
- Не, море больше.
Москва - она такая, как ты.
Красивая и гордая.
Сильная.
- Рассказал...
- От моржа-одинца рыбий зуб -
весь твой.
Рублей полтораста за него выручишь -
заживешь боярыней.
Ну что ты молчишь?
Не знаю, что сказать тебе.
- Да нет. Знаешь.
- Вечером прийти к тебе хочу.
Пустишь?
- Пущу.
Ждать буду.
- А ты чего скалишься?
- Небывалый успех!
Первый поход - и такая удача.
- Так я везучий.
- Нынче вечером воевода
ждет тебя в гости,
у него серьезное предложение.
- Нынче вечером не смогу.
- Это ненадолго.
Потом благодарить будешь.
- Хочу познакомить, Золотов,
тебя с серьезными людьми.
Уже год мы вместе ведем дела.
Мистер Браун и мистер Ингрим.
Ну, они тебе сами все расскажут.
По английский:
- Марш! - Да?
- Покарауль с той стороны.
- Конечно.
По-русски: - О нашем разговоре
не должен знать никто.
- Вы когда-нибудь слышали
о Великом северном пути в Индию?
- Слышал сказки.
- Не сказки.
- Мы давно составляем карту в Сибирь.
Мы знаем, что этот путь существует.
Если плыть по течению Оби вверх,
то можно доплыть до Индии.
- В прошлый раз из-за короткого лета
наши корабли застряли в льдах.
И нам нужны большие средства,
чтобы снарядить новый поход.
- Почему не пойти южным путем?
- Проклятые португальцы!
- На южных морях мы воюем
с испанцами и португальцами.
Ты можешь нам доверять,
здесь подпись твоего друга -
Джерома Горсей. Он очень много
вложил в нашу кампанию.
Воевода говорит, ты богатый человек.
Мы предлагаем тебе купить и снарядить
корабль для нашего похода.
Согласишься - получишь
200 процентов от дохода.
- Ну что ж... Щедрое предложение.
Мне нужно подумать.
Если все так, то почему бы и нет.
- Если мы найдем этот путь,
Его Величество король Англии
посвятит нас всех в рыцари.
Мы все будем очень, очень богаты.
- Ну что, русский купец,
хочешь быть английским пэром?
- Мне нужно подумать. Поздно уже.
- Ты подумай, Золотов, подумай.
Не торопись. Кто торопится,
тот целый век колотится.
- И не забудь:
про этот разговор никому ни слова.
- Ну и как?
- Поговорили.
- Прекрасно.
Увидимся.
Там Строганов идет.
- Ну, гость не кость,
за дверь не выкинешь. Давай.
- Я смотрю, ты совсем
страх потерял, воевода?!
Знаю я, сегодня два корабля
в Англию ушли,
а в тех кораблях одних шкур собольих
на 6 тысяч золотых!
И все - без царевой печати.
Думаешь, если верхнего боярина
к своим делишкам пристроил,
так и не тронет тебя никто?!
- Какие корабли, какой боярин -
о чем ты, Никита Степанович?
- О Федоре Романове,
который только что,
минуту назад, вышел от тебя.
- А, вот это ты ошибаешься.
Это московский купец Михайло Золотов.
Он дружок ихний.
- Это сын главного думского боярина
Никиты Романовича Юрьева!
Я его своими глазами
в Кремле сколько раз видел!
Не ври мне, воевода.
Молись лучше, Семен Матвеевич.
Или лучше покайся сам перед царем,
пока не поздно.
- Семен Матвеевич, я не знал.
- Я тебя придушу!
- Я не знал!
- Придушу, сволочь! Сгною!
- Неужто мы для того с тобой
и встретились - чтобы грешить?
- Этого я не знаю.
Промысел Господень нам не ведом.
Согрешили - отмолим.
- На тебе места живого нет.
Будто ты не купец, а воин.
На что я тебе?
- Может, я всю жизнь искал такую -
зеленоглазую.
- Зеленоглазую...
Ты меня как-то Ксенией назвал.
Кто она, Ксения?
- Никто. Раньше была, сейчас нет.
Ты лучше о себе расскажи.
- А что обо мне? Я зверь.
Дикий, морской.
А вот ты... Ты другой.
И я не могу понять кто.
- Ну иди ко мне, зверь морской.
Иди ко мне, морской!..
Прасковья, сюда спускайся!
- Еще один факел! Шевелись, идиот!
Шевелись!
- Помоги мне! Помоги мне!
(Прасковья кашляет.)
- Ай!
- Убейте их!
(Кашляют.)
Ты прости меня, что я ненароком
тебя этому вору выдал.
Осерчал, был грех.
- А это не просто воровство,
Никита Степанович, это измена.
Ежели англичане через сибирские земли
торговый путь пробьют,
в Архангельске через месяц
королевский флот будет,
а по всей Сибири -
аглицкие крепости стоять.
Жди приставов из Москвы,
Никита Степанович.
Спасибо, что помог.
- Мы, Строгановы, завсегда
государево дело выше своего ставили.
Это я не для царя говорю, а для тебя.
- Не забуду.
- Мои люди лошадей тебе дадут,
охрану - быстро будешь в Москве.
- Добро. Только заеду кое-куда.
Прощай, Прасковья.
Прости меня, Христа ради.
- Знаю, что не ровня я тебе,
государыня
и что не по обычаю сам пришел,
а не сватов заслал.
Венчаться только тайно можем.
И ничего поделать с собой я не могу.
Нет мне без тебя жизни.
Живота своего не пожалею.
Убью за тебя.
Только слово молви.
- Украдешь меня, князь?
- Украду.
Лишь бы улыбку твою видеть.
- Я согласна.
- Что ж, королева согласна?
- Еще не родилась та,
что мне откажет.
- Добже. Хорошо.
- Я свое слово сдержал -
дело за тобой.
- Будет войско, будут деньги,
будет на русском троне новый царь -
Федор Мстиславский.
Только повенчайся с королевой.
- Худые вести от дьяка Щелкалова.
- Говори.
- Князь Мстиславский
с Марией Ливонской
будут тайно венчаться
в Зачатьевском монастыре.
- Когда?
- Завтра после вечерни.
- Ступай.
Скажи, Мария...
Отец твой, Малюта, лютовал,
сам не гнушался руки марать.
Другой раз лучшего друга
на дыбу отправлял.
Вчера обнимается,
а завтра голову рубит.
Как он спал опосля?
- Как младенец спал.
Головой до подушки доберется -
глядишь, спит.
- И совесть его не мучала?
- Так он же не для себя
головы-то рубил -
для пользы государевой.
- Федор Мстиславский
с Марией Ливонской завтра венчаются.
Понимаешь, что будет, ежели
последний князь рода Гедиминовичей
на законной наследнице женится?
Поляки такой случай не упустят.
- Да изведи ты его.
Сошли. Опалу у государя выпроси.
- Не за что. Царь не позволит.
Да и королеве я слово давал.
Беречь ее поручился.
- А умный-то государь обещания своего
исполнять не должен,
ежели обещание оное вредит ему
и его государству.
- Макиавелли?
Дай-ка.
- Когда-нибудь ты вспомнишь
этот день, моя милая, и скажешь:
"Да, это был самый счастливый день
в жизни моей матушки".
Сколько слез я пролила.
Ведь мы не можем выйти замуж
по любви.
Кровь не дозволяет нам этого.
А вот Господь услышал мои молитвы,
увидел мои страдания.
Говорят на иностранном языке:
- Ты понимаешь меня? - Да, матушка.
- Завтра у меня начнется новая жизнь,
завтра...
Да где же они?
(Мария смеется.)
- Пожалуй, государыня,
князь у церкви ждет.
Дотемна должны поспеть.
Трогай!
- Но! Пошла, пошла!
Но, пошла, пошла!
- Стой! Стой, говорю.
- За великой княгиней
Марией Владимировной
от князя Мстиславского.
(Звучит напряженная музыка.)
- Повтори: князь-батюшка.
- Князь-батюшка.
- Нет, плохо.
Повтори еще раз: князь-батюшка.
- Князь-батЮшка.
- Куда мы приехали?
Где князь?
Серия 6
- Насильный постриг - грех.
- Насильно никто бы не посмел,
великий государь.
Теперь не прежние времена.
Сама не захотела жизни в миру,
подала архимандриту ножницы трижды.
- Ну, если душа ее сама
к Богу устремилась,
то и препятствовать грех.
Но почему же она ко мне не пришла,
коли душа так болела?
- Ой, совесть ее заела, государь,
совесть.
На большой грех готова была пойти.
Спуталась с прелюбодеем и без твоего
разрешения венчаться с ним хотела.
- С кем?
- С князем Федором Мстиславским.
Поляки его на ней жениться подбивали.
Про то у Щелкалова
письма есть перехваченные.
- Стало быть, паны надумали
их посадить на московский престол?
- Все верно, государь, все верно.
- Ну, может, тогда
действительно лучше вышло?
- Прости, великий государь,
скорые вести.
- Говори.
- Патриарх Константинопольский
Иеремия к Москве подъехал.
- Бояре, готовьте встречу.
- И эта та самая дикая Московия?
- Как же ты уговорил его приехать,
Андрей Яковлевич?
- Ну вот, уговорил.
- Видать, дорого встало?
- Дорого. Почитай, всю его свиту
подкормить пришлось.
- Ну наконец-то!
Благослови, Святейший.
- Много лет я мечтал приехать к тебе,
русский царь.
Господь услышал мои молитвы.
- Обставил нас Годунов, переиграл.
Постриг нашу невесту.
- Попадись мне Бориска -
по капле кровь выпускать стану.
- Потерпи, князь.
Есть у меня другая затея,
как сделать тебя главным в Кремле.
Если все пойдет правильно,
посадишь Годунова на цепь
и будешь делать с ним что хочешь.
- Говори.
- Как только умер наш король
Стефан Баторий,
его трон решил занять царь Федор,
чтобы стать и русским,
и польским царем одновременно.
А ты знаешь, что у нас
короля избирает сейм.
Так вот, недавно члены сейма
получили личные грамоты от царя,
который очень убедительно
просил его поддержать.
- Царь тут ни при чем -
Годунов грамоты отправлял.
- В том-то и дело.
Мы не хочем Годунова, готовы
голосовать за другого русского царя.
Тот, кто нам нужен, живет в Угличе.
Законный наследник, сын царя Ивана, -
Димитрий.
- Дитя на трон, при нем правитель.
Хитро.
- Вот мое предложение, князь:
ты ставишь Димитрия
на московский престол,
мы же делаем его польским королем.
Становись при нем
правителем на Москве,
мы же у себя править будем.
- Опасное дело затеяли.
Дорогое.
- Деньги на святое дело добудем.
Стрельцы за тобой пойдут,
бояре поупрямятся и покорятся.
Ведь ты Гедиминович.
Кому как не тебе?
- Довольно болтать, согласен.
- О, да, вот с этим
к Вселенскому патриарху ты и пойдешь.
- Ух! Я такого богатого Евангелия
не видел.
Не жалко такую красоту отдавать,
Андрей Яковлевич?
- А что, ты Его Святейшество
с пустыми руками уговаривать будешь?
- Может, советом поможешь?
- Скажи, платить будем щедро, да.
На турецкого султана надавим,
чтоб не притеснял православных-то.
- Так не будет ведь такого.
- Как не будет? Будет.
Слышал, как предсказано:
"Москва - Третий Рим".
А главное, ты будь с ним поласковее.
Он ласку-то любит.
- За подарок богатый спасибо, боярин.
Сие Евангелие будет как жемчужина
в моей библиотеке.
Хорошо мне в Москве.
Принимаете по-царски.
Только просьбу твою выполнить трудно.
Утвердить Патриарший престол
без согласия остальных патриархов
невозможно.
- Странно. Не гневайся, Святейший,
но в Литве ты с панами обсуждал,
как бы в Киеве
Патриарший престол учредить.
Киев уже давно униатством грешит,
и Святому престолу там не место.
А быть ему на православной Москве
должно.
И сделать это тебе, великий господин,
посильно.
- Я бы рад, но что делать
с остальными иерархами?
- Уговори их.
И тогда русский царь
не оставит их в помощи
и защитит от басурман.
- Я буду думать.
- Добро.
А, сестра моя,
царица Ирина Федоровна,
просит общую молитву в ее покоях.
- Это благое дело. Я буду у нее.
Для одной ли молитвы ты позвала меня,
великая царица?
- Нет, Святейший. Сказать тебе хочу,
пока одни мы здесь.
Знаю я, что и муж мой, государь,
и брат, и бояре -
все просят тебя об учреждении
на Москве Патриаршего престола.
- Просят, просят.
Про Третий Рим говорят,
про веру крепкую, православную,
про храмы и монастыри русские.
Знаю, все правда,
нужен свой патриарх на Москве.
Москва достойна иметь свой Престол.
Но где взять такого,
чтобы остальные патриархи
не спорили про него?
- Сам оставайся у нас.
- Что?
Что ты такое говоришь, матушка?
В Константинополе ждут моего
возвращения, там жизнь несладкая.
- Оставайся на Москве Святейшим.
Сам знаешь, Федор Иоаннович
для этого ничего не пожалеет.
- Давай помолимся вместе, государыня.
Господь направит на путь истинный.
- Ну что?
- Согласен он остаться.
Будет у нас свой патриарх.
А дальше уж ваша забота.
- Ай да сестрица!
- А ты что думал?
- Ай да умница!
- Ты что? Пусти!
Пусти, Борис, ты что?
Я ж царица.
- Ох.
(Слышен женский плач.)
- Митюшка, Митюшка...
Кровинушка моя...
Ну что?
- Дядька Богдан...
Привез ты мне ножичек?
- Привез, привез.
Ты что ж не спишь, царевич?
Идем, отнесу тебя в постельку.
Тихо-тихо. Что ж ты, ворона,
царевича не смотришь?
- Помилуй, Богдан Яковлевич,
как тут уследишь-то?
Ведь каждый раз ни с того ни с сего.
(Мария рыдает.)
- Уж третий раз за месяц.
За что это Бог моего Митеньку
падучей наказал?
Мало ли с него горя?
- Пройдет. Вырастет - само пройдет.
- Не до этого мне теперь, Богдаша!
Уж и лекарей всяких звали, уж и бабки
заговаривали, прости Господи.
Все впустую.
Богдаша, Богдаша, горе мне без тебя.
- Да что за горе, матушка?
- Беда с тобой.
- Что за горе? Вот я здесь.
- Да руки свои прибери!
Ну не до того мне теперь.
- Чего звала так срочно?
Насилу коня не загнал.
- А не я тебя звала.
Там внизу человек гостюет.
Братья попросили позвать.
- Что за человек такой?
- Здорово, государи.
- Здравствуй, Богдан.
- Ждали тебя.
- Это кто такой?
- Чернец Андрюшка,
ведун-кудесник великий.
- Это ничего, при нем можно.
Блаженный он.
- Будет нынче ночью нам ворожить.
- Знаешь ли князя Федора?
- Виделись.
- Князь у нас не просто гостюет,
с делом к нам приехал.
Так что ты садись, садись, слушай.
- Не знаю, Богдан Яковлевич,
можно ли верить тебе.
- Богдан Яковлевич - человек верный,
от Бориски Годунова пострадавший.
Говори без опаски, князь.
- Ладно. Время дорого.
Скоро царю Федору конец.
У нас все готово. Захватим Кремль.
Царское семейство в монастырь
на постриг и Бориску Годунова с ними,
пущай вместе грехи наши замаливают.
- От тебя таких слов ждали, Богдан
Яковлевич, а слышим от князя Федора.
- Вся Москва выйдет
царевича Димитрия встречать,
все церкви в колокола ударят.
- А ну как не выйдет вся Москва
и не возьмем мы Кремля?
- Выйдет. За мной сила большая стоит
и деньги немалые.
Войдем в Кремль.
- А дальше как?
- Дальше повенчаем Димитрия
на царство.
- А дальше?
- Что же дальше тебе?
- Царевич Димитрий невелик еще,
царских дел не разумеет.
Кто же за него все дела решать будет?
- А вот кто на престол возведет,
тот и будет.
Кого от Нагих в совет хотите?
- Михайлу, Михайлу в совет хотим.
- А меня куда?
- А ты с нами будто родственник,
дядька царевичев.
Будешь спальником или окольничим,
из одной миски
с царем хлебать будешь.
Ну, и прочее.
- Вот что.
Посадите царевича на престол -
дальше буду вашим.
- Скажи, чтобы схватили.
Нельзя его отпускать - предаст.
- Нет, он против Нагих не пойдет.
Царицу любит больше жизни.
- Ну что, Андрюшка, готово у тебя?
- Готово. Уже глотну.
- Ну, давайте-ка за наше дело.
- Ну как ты, князь, мыслишь,
будет ли нам удача?
- Мне почем знать?
Я волховать не обучен.
Пущай вон ваш Андрюшка скажет.
- Тушите свечи.
- Что вы узнать хотите?
- Скоро ли наше дело сладится.
- Упреждь лета ничего не будет.
- А что так долго?
- Царь занеможет вскорости.
- Помрет?
- Нет.
- Будет ли царевич Димитрий
русским царем?
- Будет в Москве на царство...
...на царство посажен
Димитрий царевич.
- Андрюшка!
- Ваше Величество, я снова рад
видеть вас в полном здравии.
- И ты здрав будь.
- Письмо сие, что ты привез
от королевы вашей Лизаветы,
предерзкое. По нему выходит,
что не царь наш хозяин земель своих,
а королева ваша Лизавета.
- Ее Величество хотела послать
военные корабли в Белое море,
но я ее отговорил и помогал вашему
человеку с миссией на север.
- Вот его и послушаем.
- Ну рассказывай, вор,
как ты свои корабли по сибирским
рекам до Индии довести хотел
и захватить сей путь
для собственной торговли.
- Вы ошибаетесь.
- Врешь, пес!
Я твою подпись на карте видел.
- Притворялся другом, а был шпионом.
Стража!
- Послушайте, Ваше Величество,
я тут совершенно ни при чем.
- Взять его!
- Я ни при чем здесь!
Они... Вы... Просто... Послушайте!
- Федор Никитич, батюшка твой
может гордиться тобой.
А что с севером да с англичанами
делать будем?
- Великий государь, я думаю,
грамоты нужно разослать
в Архангельск и в другие города
воеводам,
чтоб береглись англичан.
И следить за всем этим
поручить Строгановым.
- И в Сибири больше крепостей
ставить, великий государь,
и наших людей держать.
- Так тому и быть. Готовьте указы.
- Дождались наконец,
вернулся ваш батюшка.
Приехал ваш заступник.
Да, дождался Никита Романович сынка.
- Ну здравствуй, Федор Никитич.
Рад тебя видеть во здравии.
- О, Федя. Федя... Вернулся.
Дождался я все-таки тебя.
Теперь и помереть можно.
- Да Бог с тобой, Никита Романович.
- Царь-то хвалил тебя за службу?
- Хвалил, батюшка, хвалил.
Думного боярина пожаловал.
- О! Я всегда верил,
что из тебя толк выйдет.
Теперь ты вместо меня...
Теперь ты вместо меня
в Боярской думе будешь.
Иди, с отцом Варламом побудь,
неловко.
А знаешь, я чуток посплю.
Иди, мой дорогой, иди.
Федя...
- Спаси Христос.
Вызвал он меня письмом:
мол, сил моих доехать уже нет,
а причаститься перед смертью
у тебя хочу.
Запряг я саночки и поехал в Москву.
А как приехал, изумился:
новый город белокаменный встает.
Вот где диво, вот где чудо Господне.
- Хорошо, что успел вернуться.
До последнего часа буду с отцом.
- У отца твоего, Федор Никитич,
силы душевной много.
Бог даст, еще поживет.
Оно ведь всегда как Бог даст.
Вот иной человек и сильный,
и молодой, а душонка слабая.
Он чуть-чуть прихворнет,
да и помрет вдруг.
- Бывает.
- Еще как бывает.
Вот у нас под Рождество Митька Турчин
после бани квасу студеного выпил,
а наутро и помер.
А ведь еще молодой был.
На зимний мясоед
свадьбу должны были играть,
с этой, Ксенией Шестовой.
Авось знаешь ее.
Беда с девкой - упрямая!
Опять из дома сбежала,
в Москву вернулась,
в тот же монастырь,
к матушке Феодосии.
Постриг решила принять.
А ты чего, сыне, чего?
- Не дам я тебе своего благословения,
Федька.
Ветер в голове так и гуляет.
Ты думный боярин,
а Шестовы испокон веку
на наш двор молоко поставляли.
Не ровня они нам, подумай сам.
- Ну что же, покорюсь твоей воле,
отец.
Но знай, что без нее
мне счастья в жизни не будет.
Один раз я ее уже упустил.
Бог сжалился - вторую попытку дает.
Неужто не отступишься?
- Никита Романович,
не бери грех на душу.
Ведь сколько он уже мучается.
А раз не забыл, может,
она и есть его судьба?
- Да я...
Да я его матушке-покойнице,
Евдокии Александровне, поклялся,
что женю его только на царевне,
никак не меньше.
- А в народе говорят:
хорошую невесту и на печи найдут.
- Позови его.
- Федор Никитич, иди, отец кличет.
- Поезжай за ней.
Да привези поскорее,
хочу полюбоваться.
Что за заноза, любопытно мне,
что ты из сердца вынуть не можешь.
Федя, Федя...
(Кашляет.)
- Ты?
- Измену, Борис,
князь Федор Мстиславский с Нагими
против тебя
и великого государя затевают.
- Откуда знаешь?
- Своими ушами слышал.
Мстиславский Нагих подбивал.
Говорил, что за ними сила большая
и деньги на подкуп стрельцов.
Хотят бунт учинить
и Димитрия венчать на царство.
- Когда?
- Не знаю.
Как услышал - на коня и в Москву.
Они ведь и меня на это звали.
- Почему я должен тебе верить?
- А я ему верю.
Ты Мстиславского в грязь
перед царем втоптал,
так он теперь вам обоим
смертельный враг.
А Нагие...
А Нагие, паразиты и разбойники,
смуту кровавую развяжут,
лишь бы в Кремле сидеть.
Я Бельскому верю.
И ты поверь.
- Вот что, Богдан Яковлевич,
в Угличе больше не кажись,
я тебе другое место сыщу.
Укажи мне только верного человека,
чтобы смотреть
я приведу тебя к царю и скажу,
что это ты его спас.
- Помяните мое слово, стрельцы!
Еще на рассвете,
а уже всех до полусмерти перепорют!
А тому псу, что мою саблю
фамильную трогал,
я этой саблей башку сниму!
Ах вы, сучьи дети, на кого?!
На кого руку подняли?!
Я вас рвать буду! А?! Кто здесь?!
Кто здесь? Не молчать!
Ну!
Мешок!
Ты! Раздавлю!
(Кричит.)
- Видал кто-нибудь, как вы его вели?
- Никто не видал.
Взяли тихо на Угличской дороге.
- Я тебя допрашивать не буду -
и так все знаю.
Ты предатель, а предателю смерть.
- Царь тебе голову снимет.
Я самый знатный из бояр.
- Дыба у тебя перед носом,
а ты все местничаешь?
Прощай.
- Постой, Борис! Постой.
Что мне... Что мне сделать,
чтобы царь меня помиловал?
- Миловать тебе или нет -
я решать буду.
Такая власть мне государем дана.
Со мной и торгуйся,
боярин, какого знатнее нет.
Я все расскажу.
Кто со мной в заговоре был -
все расскажу.
- И без того мне
каждый твой шаг известен.
Все знаю: и про Углич,
и про царевича Димитрия,
и про Нагих,
и про заговор польский.
- Чего ты хочешь от меня?
- Хочу, чтоб ты знал:
я твою жизнь в кулаке держу.
Ежели узнаю,
что ты снова воду мутишь
и супротив государя замышляешь, -
сгинешь в одночасье.
Выброси его отсюда.
А ты, Михайло, поезжай-ка в Углич.
- На содержание двора патриаршего?
Щедро!
- Что поделать? Все как решили.
- Все, да не все.
Патриарший престол на Москве -
дело великое, -
а русского патриарха
как не было, так и нет.
Скажешь, не так?
- Все так, государь, все так.
Народ его не принял,
святителЯ ропщут.
Да что поделаешь-то?
- А вот ты и придумай.
Речь идет о судьбе церкви нашей.
Придумай.
На то ты и есть мой ближний человек.
(Вздыхает.)
- Эй, кто там! Девки!
Раздеться пособите, сил нет.
- Ступайте.
Сами.
- Ой...
Ой, неуместно верхнему боярину-то
перед женой спину гнуть.
Смотри, Борис Федорович,
девки-то по Москве растрезвонят.
- И пускай трезвонят.
И так уже вся Москва знает,
что верхний боярин жену свою любит.
Ну-ка...
Сын. Сердцем чувствую,
сын у нас будет.
Наследник.
Эх...
- Что опять не так?
Беда какая случилась?
- Да так, сложности.
Маху мы дали с патриархом Иеремией.
Царь теперь зело недоволен.
- Отчего ж плохо-то?
Свой патриарх на Москве.
- Да тем и плохо. Не свой он нам.
Обычаев здешних не знает.
Вот бы нашего Иова, митрополита,
да на его бы место -
был бы настоящий русский патриарх.
- Так прижмите вы этого грека
посильнее, покрепче.
Коли ему небо с овчинку покажется,
сам уедет, -
и будет у нас Престол на Москве-то,
и станет наш Иов патриархом у нас.
- Да что ты такое говоришь? И о ком!
О патриархе Вселенском.
Не хочу и слушать не буду.
- А не хочешь - так не слушай.
- И ты об том не думай: дите носишь.
- Эй, девки!
Огурчиков соленых подайте мне.
- Горько, владыка.
В иных странах вот уже более века
книги печатают во славу Божию
и на пользу людям, - а у нас что?
Все чего-то боятся -
то ли ереси, то ли дурости своей.
Вот хочу я печатное дело
на Руси возобновить.
Жаль только, умер на чужбине
печатник наш Иван Федоров.
Я б его вернул.
- В Александровской слободе
и станок, и монахи-печатники есть.
Я их к тебе пришлю.
- Хорошо, хорошо. Ага.
И еще, владыка. Патриарха русского
нам надобно на Москве ставить.
Что думаешь?
- Народ захочет -
Господь управит.
- Ага...
- Патриарх Константинопольский
к тебе.
Шибко сердится. Пускать?
- Проси.
- А, оба тут. Хорошо.
Ты ставил мне условия, Борис.
Я все выполнил - а ты мне вредишь.
- Не посмел бы я тебе вредить,
владыко.
- Не я, а митрополит Иов
служит литургию для царя,
потому что царь не хочет
слушать по-гречески.
- Это не я, это государь так велел.
- Ты просил меня стать
патриархом Московским.
Я остался.
А теперь по твоему наущению
царь велит мне быть во Владимире,
а не в Москве.
- Владимир - древняя столица Руси.
- Владимир теперь деревня.
Место патриарха Московского -
в Москве, рядом с царем.
Все, я решил:
я еду домой.
Прикажи собрать
мои подарки и подаяния
и дай мне охрану.
- Неволить тебя не можем, владыка.
Только вот подарки
царь подарил не тебе,
а патриарху Московскому -
для Московского престола их мыслил.
Это наши святыни.
А подаяния - это можно.
Сколько их там набралось?
И в трех мешках увезти нетрудно.
- Я не могу вернуться
с пустыми руками,
и ты это знаешь, боярин.
- Оставайся патриархом
во Владимире, владыка.
Другого пути я не знаю.
- Угу...
Я знаю.
(Колокольный звон.)
Из толпы: - Благослови!
- Слава Тебе, Господи!
(Народ ликует.)
Рассказчик: "В 1589 году стараниями
Русской православной церкви,
царя Федора Иоанновича
и его верного сподвижника
боярина Бориса Годунова
Московское государство обрело
своего первого патриарха.
На смену Второму Риму,
Константинополю,
пришел, как было предвещано,
Третий Рим - Москва.
Первым Московским патриархом
стал митрополит Иов".
Народ: - Владыка! Владыка!
- Что стряслось?
- Сын у тебя, Борис Федорович.
С сыном!
- Слава Тебе, Боже наш.
Слава Тебе всяческих ради.
Серия 7
- Будь здрав, боярин.
- И ты здрав будь, Федор Никитич.
Поклонитесь, дети.
Ну а вы что же, голубки,
когда на вашем дворе
детишки возиться будут, а?
- Уж не волнуйся, скоро.
Ну что, Акся, принимай дары.
Опа!
- Идем в горницу,
в зеркала смотреться.
- Идем.
- Ступай, Федюшка, ступай.
- Пойдем.
- Ступай.
Ну как тебе моя Ксения?
- Хороша.
Слыхал, государь тебя воеводой
полка правой руки сделал.
Скоро ли соберешься?
- Жаль, отец не дожил до этого.
По душе ему пришлась бы Ксения.
Верно?
- Ну пойдем в дом, потчевать стану.
- Борис Федорович!
- Что?
- Царь захворал, тебя кличет.
- Борис...
- Тише, тише.
Божьей милостью обойдется.
Как ты, великий государь?
- В грудине болит, не прокашляться.
Видать, помираю.
- Господь милостив.
Пройдет хворь, пройдет.
- А как там крестник-то мой?
- Федюшка... Бойкий мальчонка.
- Вот ведь счастье - сын.
Страшно мне, Борис, страшно.
Не помереть боюсь,
я же знаю, что Господь
каждого в свой срок заберет.
Я за трон боюсь - кто после-то, а?
- Ты же сам повелел в душевной
грамоте, чтобы Ирина была.
- Повелел.
Так я тоже надеялся,
что у меня сын будет.
Теперь по-другому велю.
- Как - по-другому?
- На мне Рюриков род закончился.
Верно батюшка Иван Васильевич
гневался.
- Гони от себя дурные мысли,
государь.
Родит тебе Ирина наследника.
- Борис... Борис...
Верни мне на Москву Димитрия-братца.
В нем батюшкина кровь,
он законный наследник.
Я, пока жив, передам трон ему.
- Сам знаешь, государь,
Димитрий прав на престол не имеет -
от незаконного брака рожден,
не признают его.
- Признают. Борис, он Рюрик.
А если незаконный государь
на трон взойдет,
так ведь беда будет,
черные времена настанут,
смута ведь, Борис.
- Как скажешь, великий государь.
А Ирина?
Что с ней будет?
(Кашляет.)
- Ну, что скажешь?
- Честят тебя Нагие на все лады.
Говорят, ты им денег за удел
тратить не даешь.
А еще доносчиком тебя кличут -
дескать, ты об каждом их шаге
Бориске Годунову докладываешь.
- Так затем и поставлен. Что еще?
- Федор Нагой с сыном Михайло
каждый день пьянствует.
А Михайло пьяный в церкву ходил,
я видела.
Колдун этот, Андрюшка,
давеча опять с ними ворожил.
Что еще?
Царице от Бельского вестей не было,
я бы знала.
- Ну ясно. Слушай меня.
Едет к нам из Москвы
важное посольство -
царский шурин и правитель
Борис Федорович Годунов.
- Сам?
- Сам. Зачем и почему - не ведаю.
Нагим о том завтра скажу.
А ты слушай меня внимательно:
ежели вдруг, не дай бог,
замыслят что дурное,
сразу ко мне беги, поняла?
- Господи...
Если что прознаю, то сразу.
- Засветло поеду. Царь очень плох,
как бы не опоздать.
- А ты опоздай, Борюшка, опоздай.
Может, оно и к лучшему.
- Что ты городишь, Маша?
Он мне верит.
Может, я его последнюю волю выполняю.
- Ты же знаешь, что будет,
когда Нагие в Москву вернутся.
Помнишь, как они тебя ненавидят?
Царь преставится - тебя на плаху,
сестру твою и меня с детьми.
Ты о них подумал?
- Угомонись, Марья.
- Отчего ж? Сам ведь все знаешь.
Может, к Федюшке и Аксе пойдешь
в спаленку да придушишь их сонными?
Чтобы опосля не мучились
в этой башне пыточной.
И меня заодно прибей!
- Успокойся. Опомнись.
Мне не крик твой нужен, а помощь.
Ну же, Маша... Ну?
- Поди, ведь уже решил все.
Поедешь в Углич?
- Поеду.
- Поклонишься Нагим?
Унизишься перед псами сими?
- Другой дороги нет.
- Тогда и я с тобой.
- Вымерли они тут все?
Не встречает никто.
- Здравствуй, Борис Федорович.
В храме все, на обедне.
Нагие, подлецы, нарочно об твоем
приезде запретили говорить.
- Ладно, мы не гордые.
Поедем к храму.
Нарочно все устроили.
Хотят, чтоб я им поклонился.
- Не ходи. Пусть сами тебе кланяются.
- А, явился, Бориска, царский холоп?
- Здравствуй,
государь Димитрий Иванович.
Здравствуй, матушка царица.
- Вот так поклон государю!
Да ты, поди,
разгневать желаешь наследника?
- Я покамест
не в твоей власти, боярин.
- Да долго ль до того ждать?
Приехал на поклон - так кланяйся,
не кобенься перед царскими особами.
- Фу ты! Колючий.
- Я здесь по цареву наказу.
- А, знаем, знаем.
Есть на Москве верные люди, упредили.
Сказывай.
- Прямо здесь, на паперти?
Царь велел мне царевича в Москву
доставить, про вас разговора не было.
- Не было - так будет.
А без нас царевич не поедет.
Вот так.
- Уразумейте, бояре:
государь сильно нездоров,
хочет видеть подле себя
младшего брата как можно скорее.
Пущай царица с царевичем налегке под
моей охраной в Москву сейчас едет,
а вы как только соберетесь,
догоняйте.
- Нет, Бориска, не пустим мы с тобой
ни царицу, ни царевича.
Езжай назад, доложи государю -
дескать, в срок приедет царевич
на Москву, как положено,
и устрой все яко же подобает:
чтоб и колокольный звон,
и крестный ход,
и ковры чтоб до самого
Красного крыльца.
- Царскому указу перечить вздумали?
Не рано ли вы себя вознесли, бояре?
- Царь-то, поди, помирает?
Иначе бы не приполз сюда,
как собака побитая.
Стало быть, и грозить тебе нам
более нечем.
Значит, самое время пришло,
Бориска, тебе по носу дать.
- Ну как знаете.
Я к вам по-хорошему приехал,
а вы, видать, по-хорошему не умеете.
Ума не хватает.
Ладно.
- Ха-ха-ха!
- И то хорошо.
- Почему здесь, почему не во дворце?
- Царицей не велено пускать.
Сказала, неуместно Митеньке
с Годуновыми на одном дворе играть.
- Садитесь, уезжаем.
- Акся.
- А ты вот что, Михайло, -
останешься с Нагими.
(Говорят вполголоса.)
- Вон, вон они, темные...
Замышляют против невинного.
Знаю, знаю, что задумали, демоны!
Знаю!..
- Уноси ноги, пока цел!
В другой ряд увижу - убью.
Пшел!
- Хей! Хей! Хей!
- Батя, а батя!
- Ну?
- Старались-старались,
а видишь, как Господь управил?
Само в руки пришло.
- Проспись иди, да собираться будем.
Ехать пора править на Москве.
- Государь Димитрий Иванович,
пойдем-ка на двор погуляем.
- Хочу гулять!
- Ладно, ступайте на двор.
А ты смотри за ним хорошенько!
А я скоро приду.
- Мамка, орешков!
- Ах ты господи, позабыла, не взяла.
Государь Дмитрий Иванович, вон там
мальчишки у церквы играют.
Поди к ним, а я в два счета обернусь.
- Я с ними играть стану.
Мальчик: - Ну-ка давай.
- О, царевич.
- Заново давайте. Никитка, кидай.
- Захлебнулся.
- Захлебнулся.
Теперича служи, Никитка. Моя очередь.
- И ноет, и ноет...
На погоду, что ли?
Ой, где ж я орешки-то эти?..
- Матка! Еще разик.
Покатилось! Лови его!
- Никитка, подсобляй, не найду!
- Ну где вы там? Чего копаетесь?
Осерчаю!
Нарочно вы, что ли? Высечь велю!
- Насилу каленых нашла.
Надо девкам сказать, чтоб калили еще.
Ох, и ветер поднялся.
Неужто обратно дождь?..
Что затихли-то?
Мальчик: - Несем, царевич!..
Под лопух закатилась, а я сыскал!
- Господи, сынок, что там? Что там?
А Митенька где? Где он?
(Слышен крик.)
- А-а-а!
Убили!
Ох, мой маленький...
Митенька, да как же так!
Митя! Митенька!
- Митенька, вставай!
(Звучит трагичная музыка.)
(Звон колокола.)
- Господи, помилуй!
- А мы-то думали, пожар!
- На кого ж ты нас покинул...
- За что вы ее бьете?
- Убивица она!
Забей ее до смерти!
- Да уймитесь! Ейный сын Оська видел,
как царевич сам на нож пал.
Падучая приключилась, ну!
Вон и пена у рта.
- Он им сродственник, убивец!
Толпа: - Убийца! Он убийца!
- Убийца!
- Убийца!
- Убийца!
- Держи его!
- Цареубийца!
- Душегуб!
(Толпа негодует.)
- Убийца!
- Держи его!
- Убийца!
- Не уйдет! Некуда ему деваться!
- Он там, держи его!
- Стой!
- Попался, ирод!
Куда?
(Стук в дверь.)
- Что случилось?
(Тяжело кашляет.)
- Государь.
- А?
- Царевич Димитрий
вчера к Господу отошел.
- Так ты его не привез?
Я же тебя за ним посылал.
Он здесь быть должен.
- От раны истек царевич кровью.
- Как? Убили?
- Не знаю. Разное докладывают:
одни - что убили, другие - что сам.
- Как же? У кого...
У кого же рука поднялась?
- Великий государь...
- Поди... Поди прочь.
Не могу я... Иринку покличь.
- Федор Нагой челом бьет. Винит
в смерти царевича Бориса Годунова.
(Бояре переговариваются.)
- Пишет, что по приказу Годунова
царевича зарезали.
Приказной дьяк Михайло Битяговский
и его родственники.
Бояре: - Да нет. Не верю, не верю.
- Великий государь!
Так от Нагих других слов
нельзя и ждать было.
Ежели правда, что царевич в падучей
из-за судороги на острие накололся,
так сами они тому и повинны.
По их недосмотру царевич погиб.
А теперь они свои вины
на Годунова складывают.
- А ежели неправда,
и царевич не сам себя убил?
- Так зачем Годунову смерть царевича?
Нагие сами всех поубивали,
кто с ним в ту пору был.
Не для того ли, чтоб правду сокрыть?
Нужен сыск, государь.
Все: - Верно! Верно!
- Сыск нужен!
- Верно, сыск нужен!
- Сыск нужен!
- Молчать!
А ты что скажешь, владыко?
- Государь, назначь для разбора
умных людей.
Пусть едут в Углич
и дознаются правды.
- Так тому и быть.
От святителей
ты сам человека назначь.
А от Боярской думы велю ехать
командовать дознанием
князю Василию Шуйскому.
- Как прикажешь, великий государь.
(Годунов тяжело дышит.)
Господи...
- Сил нет смотреть,
как ты убиваешься.
Ведь ни при чем ты.
- Найдется на Москве
еще хоть один человек,
который скажет, что я ни при чем?
И не об том я думаю.
Ведь кто-то на страшный грех пошел.
Дитя невинное загубил. Зачем?
- Может, Господь так управил.
Может, болезнь падучая
на него напала?
- Падучая болезнь?
Да при ней человек и птичье перо
в руках не удержит,
а тут тяжелый клинок.
- Как бы то ни было,
может, оно все и к лучшему?
Царевич погибелью нашей был,
теперь нет его.
Хвалу Господу возносить будем.
Дети наши живы будет.
- Стой-ка.
Погляди на меня.
Нет, гляди на меня.
Да неужто?
Неужто ты?
- Да ты в своем уме-то?
- Маша! Маша!
Зачем?
- Да ты что? Грех-то такой, а!
Как ты мог на меня-то подумать?
Не я это!
Не я.
- Малютино отродье!
Вижу тебя насквозь. Ты!
- Не я...
- Ты!
- Батюшка, не убивай мамку!
- Господи, прости!
Не наказывай детей моих!
Пощади, Господи.
(Плачет.)
Зачем пришел?
- Подумал, может, ты меня
о чем просить хочешь?
- Не о чем просить,
я перед Богом чист.
- Ну это да, это как всегда -
ты ни при чем.
Но хочу, чтобы ты знал,
что если хоть что-нибудь
на тебя найду,
следок маленький, ниточку аль какую,
я все на божий свет вытяну.
Ты мою семью не жалел,
и я тебе не помилую, так и знай.
- Дурные вести, Борис Федорович.
Казы-Гирей с большим войском
на Оке лагерь разбил. Война.
- ...и Святого Духа. Аминь.
Что скажешь?
- Великий царь? У Казы-Гирея войско
в сто тысяч сабель,
а мы в 5 раз меньше едва ли соберем.
Прикажи увозить тебя в Троицу.
- Ты что, забыл, как мой отец сбежал,
Москву ордынцам оставил,
и как они ее дотла спалили?
Одни кости да пепел остались.
Я такой грех на душу не возьму.
Здесь буду.
Что еще?
- Воеводу главного выбрать нужно.
- Решил уже. Федор Мстиславский
будет главным воеводой.
- Государь!..
- А ты ему помощником.
Понял меня?
- Понял, государь.
- Эх, да если бы человеков так
наряжали, то и не убивали бы никого.
Виданое ли дело - скотина,
а на ней кольчуга!
Если бы Федор Никитич наш
себя так берег,
а то ведь лошадку бережет,
а себя нет.
Ну стой, стой, стой. Не буровься.
- Ведь только нашлись.
Неужто опять потеряемся?
Борис Федорович, ты прикажи ему,
пусть возьмет меня с собой.
Я за ранеными могу ходить,
глядишь, и за ним пригляжу.
- Не гневайся, Ксения Ивановна,
не по чину тебе
по военным лагерям мотаться.
Ты теперь боярыня Романова.
- А я о чем.
- А за Федора не бойся,
я за ним пригляжу. Не успеешь
оглянуться, как дома будет
целым и невредимым.
- Ну все, Ксенюшка, прощаться пора.
- Храни тебя Господь.
- Вот смотри, Федор, войско у нас
намного меньше, чем у хана крымского.
Можно ли выстоять?
- Если бы псковское и новгородское
войска подошли,
тогда б устояли.
- То-то и оно - устояли бы.
Только оттуда дружины снимать нельзя,
сразу шведы полезут.
- Тогда будем биться до последнего,
а там как Господь управит.
- Ну да, ну да.
Вот ежели бы Казы-Гирей
все-таки узнал,
что к нам псковские да новгородские
дружины на помощь идут...
- Как - узнал, от кого?
- В свое время
воевода Воротынский таким образом
хана вокруг пальца обвел -
дал перехватить царского гонца
с подметными грамотами,
дескать, идет к вам новгородская
дружина, стоять крепко.
- Но только другой раз
он на эту удочку не клюнет.
- Был бы у нас такой человек,
которому бы они поверили.
А мы со своей стороны
пальбу из всех пушек открыли
во славу дружин наших,
что на помощь пришли.
- Только кого им подсунуть-то?
Хотя погоди!
На днях казаки самого Бахты-Гирея
в плен взяли.
Может, он сгодится?
- Надо Мстиславскому
об этом рассказать.
- Борис Федорович, беда.
- Что случилось?
- Романова в плен взяли.
- Как?
- Мы в засаду попали.
Всех перебили, а его в плен взяли.
Он меня к тебе отослал, велел
передать, что разговор ваш помнит.
Моя вина, моя...
- Мне сказали, что ты, едва придя
в себя, много моих воинов побил.
- Так они ограбили меня, хан,
унесли зерцала батюшки моего,
в которых он 20 лет назад
твоего родителя от Москвы гонял.
- Мой родитель 20 лет назад
Москву в пепел превратил.
Сейчас у меня вдвое больше войска,
чем было у отца,
и в семь раз больше, чем у вас.
Но я сделаю лучше:
я не только сожгу Москву,
я разнесу ее пепел по всей земле.
Вот так.
- Не будет этого, хан.
Посада вам не поджечь
и Москву вам не взять.
Царь в Кремле сидит
и никуда оттуда не уйдет.
- Мне сказали,
что ты хороший воевода.
Я не люблю убивать умелых воинов.
Дай мне клятву на верность,
и тебя вытащат отсюда.
- А мне и здесь хорошо.
А тебе все едино день-два - и конец.
Подмога к нам идет, и великая.
- Откуда подмога, воевода?
- С севера, хан.
- Ты лжешь.
Если бы с севера ушли ваши дружины,
мой союзник, шведский король,
дал бы мне знать об этом.
- А что, его гонцы
до тебя не доехали, хан?
(Смеется.)
- Так ты говоришь, вы с Романовым
у меня за спиной сговорились?
Выходит, он сам
в лапы к хану поехал, так?
- Опомнись, Федор Иванович.
С боем его взяли, понимаешь? С боем!
А он через человека успел передать,
что в силе наш уговор.
Нужно действовать по нашему плану,
и тогда сработает.
Прикажи палить из пушек,
будто подмога с севера пришла!
- По твоей вине брат царя
к хану в плен попал.
А теперь ты хочешь нас оставить
без единого огневого заряда?
Вот ты и оступился, Бориска.
- Не время, князь.
Прикажи открыть пальбу!
- Огневого заряда тратить не дам.
Поутру отправлю челобитную к царю,
мне такой второй воевода не нужен.
Пускай он решает, что с тобой делать.
- Шевелись, тетехи!
Откатывай от бойниц,
картуз забивай, да плотнее!
Пыжа суй, пыжа давай.
Вот, ядро пошло! Эх, корова!
Давай-давай, трави.
Трави и сыпь ядреней!
Накатывай!
- Готово.
- "Готово"! Худо дело.
Пока вы тут вшей ловили,
татарин уже за спину зашел.
- Чего здесь?
- Так вот, молодых раззяв
обучаю пушкарскому делу.
- И порох зарядили,
и пыж забили, и ядро?
- Все как есть, будто в бою.
- Пали!
- Не губи, Борис Федорович.
- Борис Федорович!
- Тревога!
- Враг идет!
- Пали! Смирно!
Басурмане идут! А ну пали!
- Пали!
- Пали, мужики!
- Перезаряжай!
Живее, ну!
- А как вырвался да побежал дьяк,
тут я топор и кинул.
Признаю, кинул топор-то.
Как люди кричали, что он убивец
царевича, я и кинул.
Иной раз кабан на двор придет, а под
рукой окромя топора и нет ничего.
Так я привычный, вот и кинул.
- Так ты не знаешь наверняка,
что Битяговский царевича убил?
- Люди кричали.
- В острог его.
- Помилуй, боярин!
Деток малых не сироти!
- Государи мои, на сегодня все.
Завтра продолжим.
- Видать, и вправду царевич
сам себя умертвил невольно.
- Да уж. Все одну сказку говорят.
Может, и правда?
Ох, горе, горе.
(Слышен шум.)
- Кто там?
Матушка? Здравствуй.
Я тебя, государыня,
допрашивать права не имею.
- А я не для допроса сюда пришла.
Сама спросить хочу.
- Ну, спрашивай.
- Ты зачем сюда приехал, боярин?
Чтобы убедиться,
что Митенька мой по недогляду
жизни себя лишил?
Или все-таки правду знать хочешь?
- Правду, но такую, чтобы в Москве
отбрехаться не могли.
- Подь сюда.
Тогда вот его спрашивай.
- Видел, как убивали царевича?
- Ну, сказывай!
- Как убивали, не видел.
Но знаю, кто убил
и как сговаривались.
Сам слышал.
- Кто?
Серия 8
(Слышны пушечные выстрелы.)
- Мой тебе добрый совет -
спасай свое войско.
Уходи, пока не поздно.
- Как смеешь ты так говорить
с великим ханом, презренный шакал?
- Зачем они стреляют?
Их ядра все равно не долетят
до нашего лагеря.
- Так ведь радуются, хан.
Псковичи с новгородцами встретились,
и палят в их честь.
(Пушечные выстрелы.)
Вот!
А вот новгородские пушечки
заговорили.
Уходи, хан. К утру будет поздно.
- Собирай совет.
- С ним что делать?
- Не до него. Пусть здесь подыхает.
- Кто приказал палить из пушек,
оставив нас без единого
огневого запала? Ты, Сабуров?
Голову с плеч.
- Так ведь враг пошел.
- Враг? Какой враг?!
Твои забавы?
Взять его под караул.
Отвести в мой шатер,
и чтобы ни шагу оттуда!
- Меня под караул?
- Бунтовать?!
Я здесь первый воевода! Увести!
Ты! Возьми людей, проверь, что там.
Мигом!
- Гляди в оба, ребята!
Может, обман какой.
Неужто пальбы нашей напужались?
Братцы, здесь наши люди! Пособляй.
Федор Никитич!
- А?
- Живой.
- Дайте воды, демоны.
А то ждешь вас, ждешь...
- Из-за тебя мы истратили весь запас
огневого зелья.
Теперь как голые перед неприятелем.
Из-за тебя погиб Федор Романов.
Вот челобитная царю.
После нее не отвертишься.
- Мы с тобой, князь, как в шахматах:
две фигуры на одной клетке.
Либо ты меня сожрешь
и на мое место встанешь,
либо в сторону отойдешь,
чтобы самого не сожрали.
- Об чем толкуешь, не пойму.
- А об том: пока ты меня
в пыточной башне
в кандалах не увидишь, не радуйся.
Всяко оно может повернуться-то.
Мужской голос: - Стой! Не велено.
- Воевода идет, прочь с дороги!
Государево дело!
- Жив! Слава богу!
- Тихо, тихо.
- А воевода тебя уж похоронил.
- Как же ты вырвался, Федор Никитич?
Где басурмане?
- Ушли басурмане, и след простыл.
- Как - ушли?
- В лагере пусто.
Ни души.
(Кашляет.)
Перехитрил Годунов хана.
Как услышал Казы-Гирей наши пушки,
так сразу воевать передумал.
Понял, что нахрапом
в этот раз не взять, и сбежал.
Все, конец войне.
- Недруг наш,
крымский хан Казы-Гирей,
прислал грамоту,
в коей просит от нас замирения
на долгие годы
и обещает земли наши
больше не тревожить!
Конец войне, государь.
- Слава Богу. Слава Богу.
Бояре: - Слава Богу!
- Не зря я денно и нощно молился
святой Донской иконе Божией Матери,
когда-то Москву от Мамая оберегшей.
Стараниями вашими будет мир
на нашей земле.
Ссоры свои забудьте.
Здесь, при мне обнимитесь.
Ну же!
Бояре: - Ну слава Богу...
- Слава Богу!
- Слава Богу!
- Ну-ка, Аксюшка, примерь.
Вот...
Ой, ой... Ксенюшка, краса.
- Шуйский меня у церкви остановил.
Он только что из Углича.
- Пойди, Аксюшка, поиграй пока.
- Сказал, будто был у царя,
и тот велел ему нынче же
на Лобном месте всю правду
о смерти царевича кричать.
- А зачем он тебе-то это?..
- Сказал: "Передай Бориске,
я все знаю.
Пусть придет слушать меня".
- Расспросили мы по этому делу
140 человек, простых и знатных.
И разыскали, что царевичу Димитрию
смерть учинилась Божьим судом.
Зарезался он сам ненароком
во время падучей болезни.
В энтом по царскому велению
перед тобой, люд московский,
крест святой целуем.
Клятва моя для тебя ничего не значит.
Я теперь тебя в любой момент
уничтожить могу,
есть у меня донос на дьяка твоего,
Битяговского.
И про Марью Григорьевну.
- Зачем же солгал,
да еще крест целовал?
- А вот хотел на тебя
вот на такого посмотреть.
- Посмотрел?
- Посмотрел.
Любишь ее по-прежнему?
- Прощай, Василий.
- Вот и я люблю.
- Ать-два...
- Осторожно.
- Чудо. Чудо, Иринушка.
В тебе два сердечка бьется.
Смилостивился Господь над нами.
- А я, грешница, не верила уже.
- Знаешь, а я теперь думаю,
как сына назовем?
Как батюшку, Иваном, или как деда -
Василием звали?
- А как не сына Бог пошлет?
- А кого, ежели не сына-то?
Да мне все в радость, Иринушка.
Все в радость.
- Ты все-таки подумай, государь,
как назовем, ежели дочь родится.
Рассказчик:
"Долгожданная и единственная дочь
Федора Иоанновича царевна Феодосия,
не прожив и двух лет,
скончалась в 1594 году.
Царь, сломленный горем,
тяжело заболел".
(Царь тяжело дышит.)
- Государь...
- Батюшка бранится, к себе кличет.
Страшно мне к нему идти.
Он... Он ведь в аду.
Наказывает Господь
род наш за грехи его.
Дочку вот забрал.
Жалко мне, Борис, что не увижу,
как дела наши прорастут.
Много мы с тобой посеяли,
а урожай убирать не мне.
Ты поклянись мне,
поклянись,
что не оставишь чаяний наших.
- Великий государь...
- Поклянись!
- Клянусь.
- Жалко мне вас, бедных.
Помилуй вас Господь.
А теперь оставьте меня с женой моей.
Оставьте.
Рассказчик: "В 1598 году
скончался Федор Иоаннович,
царь Всея Руси
и великий князь Московский.
Наследников он не оставил,
с его смертью закончилась
московская линия
династии Рюриковичей.
Перед страной встал вопрос:
кому быть на московском престоле?"
- Владыка?
- Я пришел с тобой
о делах поговорить.
Как объявим тебя царицей,
надобно будет...
- Не гневайся.
Благослови, владыко, постриг принять.
Пускай собор решает,
кому быть следующим царем.
- Чтобы на Руси государя
на соборе выбирали?
Такого не бывало.
Зато другое было.
Правила нами святая княгиня Ольга.
И ты сможешь, дочь.
- Бесплодная я,
ничего после меня не останется.
Сначала дочку Господь прибрал,
теперь мужа.
Пусто вокруг меня.
И внутри тоже пустота.
- А как Елизавета аглицкая сказала?
"Я, - говорит, - замужем за Англией".
Так и ты. Стань женой
да матерью нашему народу,
всему люду московскому.
Твори добро, не допускай
зла на своей земле.
Это ли не смирение перед Господом?
- Нет таких сил.
Благослови, владыко.
В Новодевичий поеду.
- Не могу, матушка.
Это малодушие, а не смирение.
- Да как же так можно-то?
Ведь все же было уже решено
еще покойным государем:
она царица, я при ней,
все как раньше.
Ну как так?
Почему со мной не поговорила?!
- Она знала, что ты не поймешь,
уговаривать будешь.
- Степан! Едем!
- Посол свейский дарил государю
готовальню немецкую, полукруглую.
Поволочена сафьяном
червчатым с золотом.
В ней: зеркало, 5 бритв,
двое ножниц, 3 зубочистки,
уховертка, щипец, мусат,
рылец, пила, свайка,
топорик жильный, две склянки
хрустальные долги с водки,
двое ножниц - свечные,
все сверху обняты серебром.
У готовальни замочек медный.
- Ты скажи,
чтобы в Казенный приказ снесли.
Авось новому царю-то и пригодится.
Что еще?
- Клавикорд, Андрей Яковлевич.
Поднесен аглицким купцом Горсеем
при восшествии на престол
царя Федора Иоанновича.
- Ага.
- Золочен, финифтью украшен.
Стоял в царицыных покоях,
а теперь снесен в потешную избу.
- Вот. Пускай он там-то и останется.
Все ли?
- Более подарков заморских
не значится.
- Здравствуй, Андрей Яковлевич.
Дурные вести.
Царица Ирина постриг принять решила.
- Значит, понимаешь,
что теперь будет.
- А ну-ка, ступайте, отдохните пока.
А что теперь будет?
Кликнут они на соборе другого царя -
Шуйского или, не дай Бог,
Мстиславского.
А Ирина Федоровна его благословит.
Нам-то с тобой до этого
никакого дела нет.
Давай, садись-ка, лучше сыграем.
- Да что с тобой? Какие игры?
Действовать надо.
- Вот ты и действуй.
Только уж без меня.
- Как - без тебя?
- А я ведь знаю, что ты задумал.
Только я ведь в такие игры
с тобой играть не стану.
- И что же я такое задумал,
по-твоему?
В какие такие игры
ты со мной играть не желаешь?
- А вот, видишь, пешец?
И вот шел, шел этот самый пешец.
И решил не то чтобы даже ферзем -
целым королем стать.
А вот это, Борис, неправильно.
Не может пешка королем стать.
Не по правилам это.
Кровью все закончится, смутой.
В этом деле я тебе не помощник.
- Я в короли не мечу, я правила знаю.
Мне бы семью спасти
и дело начатое не загубить.
- Ой, не верю я тебе.
Я ведь тебя давно знаю.
Недаром сам из тебя правителя сделал.
- Да, ты мне помогал.
Отцом мне был, научил всему.
Теперь почему сторонишься?
- А хочешь, правду скажу?
- Да.
- Старенький я.
Видать, скоро пред Господом Богом
предстать придется.
Так вот не хотелось бы душу пачкать.
Со старыми грехами рассчитаться
бы времени хватило.
- Андрей Яковлевич, скажи мне прямо.
Ты мне друг по-прежнему?
- Скажу.
Скажу, что решил я постриг принять.
А друг я тебе по-прежнему.
Только помогать теперь стану в том,
что Богу угодно.
- Не ты ли мне, богоумный,
книгу латинянина Макиавелли подсунул?
Забыл, о чем там сказано?
- И чего же ты теперь
от меня хочешь?
- Совет хотел. Ну да ладно.
Хочу напоследок пару
богоугодных дел сотворить.
Зови писцов, диктовать стану.
- Что ж ты сам, великий боярин?
Кликнул бы.
- Некогда. Держи указ о помиловании.
- Всех отпускать?
- Окромя убийц - всех.
- Прекращай пытку!
От боярина Годунова милость великая!
- Здорово, воевода.
- Ой!
- Как тебе новая должность?
- Здравствуй, Борис Федорович.
Обвыкаю. Низкий тебе поклон.
- Как там мой крестник? Как жена?
- Переживает,
как теперь все сложится.
А ну как новый царь
да новые порядки заведет?
- Все может быть.
Потому бери свиток, охрану
и беги в Казенный приказ.
Заберешь там жалованье
за полгода вперед
для кремлевских стрельцов.
Это вам мой подарок.
На прощание.
- Куда теперь?
- Домой. Домой.
(Слышны женские всхлипы.)
(Причитания, всхлипы, детский плач.)
- Я здесь, родненький!
- Слава тебе, Господи милосердный.
- Лишнего б не взяли
твои молодцы, воевода.
- Сколько боярин Годунов сказал,
столько и возьмем.
Из моих ребят его никто не подведет.
Он нам - как отец родной.
Стрельцы: - Давай, этот берем.
- Ой, Иринка... Ой, дура упрямая.
- Квохчешь про государыню...
- Ксенюшка, поди. Дай нам поговорить.
- Я с просьбой. Больше не к кому.
Ты думный боярин,
за тобой знатные стоят.
А это сила.
- Думаешь, меня на царство крикнут?
- Могут.
Подхвати наше дело.
- Говори, что делать.
- Что в первую очередь?..
В Архангельск воеводу
нового назначить.
Разросся край,
воровать приспособились.
В Сибири три крепости поставить,
засечную черту на 30 верст сдвинуть.
Людей послать,
чтобы ногайцы не совались.
Князю Имеретинскому
войско послать в помощь.
На юге, в три новые крепости -
Саратов, Воронеж да Царицын -
надобно...
- Погоди, погоди! Ты что?
У меня уже голова вспухла!
- А ты запиши.
- Ксения! Неси перо!
- Дай мне копейку, боярин.
Убиенный царевич Димитрий
завсегда сирым и убогим давал.
А как убили его вороги -
некому за нас,
несчастных, заступиться.
А кто убил его?!
Кто его убил? Кто?!
- Тихо, тихо, тихо...
- Это кто?
- Пес мой.
Из Углича.
Захватил секреты мои стеречь.
Да и правду сказать, не только мои.
Все, пшел отсюда.
- Что, настало время
долг с меня получить?
- Да. Хочу, чтоб ты меня
царем кричал.
Крикнешь - будем в расчете.
- Ладно. Я свое слово сдержу.
- Вот и славно. И еще.
Хочешь, поклянусь, что не трону тебя,
как царем стану?
- Не хочу.
Я твоим клятвам цену знаю.
- Так, вот сюда.
- Палочки у снеговика будут ручки.
Сюда?
- Да.
- Батюшка! Батюшка!
- Играй, Аксюшка. Играй, милая.
Играй.
- На, отнеси.
- Постой, Марья!
Собери наскоро детей.
Возьми самое нужное.
Слуг не бери, никому ни слова.
Как стемнеет,
Степан отвезет вас в Кострому,
в Ипатьевский монастырь.
- Надолго?
- Как Бог управит.
Надеюсь, приеду за вами вскорости.
Ступай, не мешкай.
Ступай!
Ну, с Богом.
С Богом, Федюшка. Садись, Акся.
Ну-ка. Опа!
Ну... С Богом.
- Не поедем мы.
- Как так? Поедешь, я решил.
Садись в сани!
- Хоть силой сажай - не поеду.
И детей не повезу. Акся, ну-ка давай!
- Мама! - Иди ко мне.
- Опять норов свой кажешь!
- Давай, сходи.
- Не то время выбрала.
- Ну-ка убери руки!
- Не видишь, что вокруг творится?
Неровен час, приду за мной.
Хочешь себя с детьми загубить?!
Да я тебе не дам. Степан, увози их!
- Нет! Не поеду!
- Уезжай, Марья.
- Не поеду, сказала.
Без тебя не поеду!
- Делай, что велю! Степан!
- Это что же? Мою жизнь спасаешь?
А на что она мне без тебя?
- Что?
- Где ты, там и я. И дети наши.
Перед Богом - все вместе.
С тобой будем.
(Марья плачет.)
Слышишь ты?
С тобой.
- Государыня царица Ирина Федоровна
в Новодевичьем монастыре
и примет постриг.
Теперь нужно, чтобы вы, бояре,
назвали имя нового государя.
И тянуть с этим нельзя.
В стране без государя мира не будет.
Скажи ты нам, главный боярин,
что думаешь?
Пока Земский собор
царя нового не утвердит,
сестра моя остается правительницей.
Я к ней в услужение еду,
и там, в Новодевичьем,
до вашего решения пребывать буду.
Так что решать вам без меня,
а голос мой...
за князя Василия Шуйского.
(Хлопает в ладоши.)
- Ловко.
Шуйского.
Правда! Шуйского на царство!
Бояре: - Шуйского! Шуйского!
- Шуйского на царство!
- Шуйского!
- Эй, да какой он царь, православные?
- А кто ж еще? Шуйский народу мил.
Дядька его - великий воевода,
спаситель Пскова.
Его любой из народа добром поминает.
Бояре: - Шуйского на царство!
Шуйского!
- А еще деда вспомни, деда,
Андрюшку Шуйского!
Первым при Иване-царе казнили, а!
Ха-ха-ха!
- Э!
Мы, Мстиславские,
от Гедиминовичей род свое ведем.
Однако понимание имеем,
кому и где место.
И потому на трон не лезем.
А у Шуйских в роду Рюриковичи -
потомки суздальских удельных князей.
Кому, как не ему,
быть на русском троне?
Шуйского на царство!
Бояре: - Шуйского!
- Шуйского!
- А я так скажу:
брат царя при нас сидит.
Федор Никитич Романов!
Вот кто должен царствовать! А?
Бояре: - Верно! Верно!
- Шуйского!
- Романова!
- Шуйского на царство!
- Романова!
- Шуйского!
- Романова на царство!
- Шуйского на царство!
- Кто? Кто брат царя, а?!
- Прекратите! Позор вам! Позор!
- Шуйского!
Доносятся крики бояр:
- Романова! - Шуйского!
(Ворона каркает.)
Голос Ивана Грозного:
- Все про тебя знаю.
Чувствую, что скоро погонят тебя
из Кремля.
Как пса погонят.
Да хоть бы не убили. Если не самого,
так хоть бы деточек, а!
- Что тебе, зачем пришел?
- Это ты пришел.
(Посмеивается.)
Знаю, царем хочешь стать.
Думаешь, любить тебя станут?
Не станут.
Не простят тебе того,
что мне прощали. На куски разорвут.
Не природный ты,
кровь у тебя дворняжья.
(Воет.)
- Открывай!
- Открывай!
Торговка: - Куропаточки, цесарочки!
Подходим, берем!
- Ой...
- Ты куда пошла-то?
- Больше полпуда в одни руки-то
не отпускай!
Чтоб всем хватило, вешай!
- Чего навалились-то?
Соли много, торгуем как всегда.
- Новый царь на Москве сядет,
так вы цены вздуете до небес!
- Цены мы поднять не могем,
потому как приказ
верхнего боярина Годунова.
- Да где Годунов-то?
При новом царе его и близко не будет!
Что, бабоньки, не права я?
- Да! - Да!
- Вот! - Скока вешать тебе?
- Полную сыпь!
- Что мне сказать вам,
бояре и святители!
На своей шкуре я узнал
милость и немилость государеву.
Скажу просто: стану царем -
милость узнаете неслыханную.
Вдвое, вчетверо богаче станете!
- Это дело! Вот это дело!
Тарханы верну,
отменю запрет на Юрьев день!
(Одобрительные возгласы.)
- Каждый возвысится при мне,
в этом поклянусь и крест поцелую.
И не забывайте,
Годунов за меня кричал.
Бояре: - Помним! Помним!
Шуйского на царство!
Шуйского на царство!
Шуйского на царство!
Шуйского!
- Ну что ж, князь Василий
мне старинный товарищ,
да и Годунов за него опять же.
А то, что он вас сейчас,
не боясь греха, покупает,
так в этом ничего нового нет.
Я спросить вас хочу,
родовитые да именитые,
самые достойные люди земли русской.
А зачем вам царь надобен?
Милости царские вымаливать?
Чтобы жрать сытно да спать мягко?
Или нам такой царь нужен, который
судей да дьяков таких поставит,
что воровать не станут?
Чтобы от ворога
крепостей да стен настроить,
чтобы с иноземными королями
да султанами вровень был
и торговал с ними прибыльно.
Чтобы веру нашу православную
с патриархом Московским
на новых землях укреплял.
Мне от государя польза нужна -
только не себе, а царству.
Шуйский все про вас, разлюбезных,
а я вам - про землю нашу святую.
- Верно стыдишь нас, Федор Никитич.
Только ты будешь нашим государем.
Бояре: - Правда!
- Вот такой царь нам и нужен!
(Одобрительные возгласы.)
- Романова на царство! Романова!
(Одобрительные возгласы.)
- Так есть же такой человек.
Неужели вы не поняли, о ком я?
- Годунов.
Посад московский за Бориса.
- Разве худо при нем было?
Зачем нам другой царь?
Борис - наш царь!
- Годунова на царство!
(Одобрительные возгласы.)
- Э-э! Эй!
- Бориса на царство!
- Кого? Бориску безродного?!
Не было никогда такого на Руси.
Смуты хотите? Народ взбунтует.
Крики: - Все одно! Годунова хотим!
- Хотим Бориса!
- Бориса хотим!
- Бориса!
- Ты! Пошел вон!
- Бориса хотим!
(Одобрительный гул.)
- Площадь полна народу, бояре.
Кричат: "На царство Бориса Годунова".
- Почему стрельцы не разогнали?
- Патриарх с ними.
- Здорово, истома.
Давненько не виделись.
- И тебе, Иван, не хворать.
Опять к Годунову?
- То не твоего ума дело.
- Да я понимаю.
Любопытно, что там Годунов порешил?
Неужто не уговорили?
- Не хочет он царем быть.
- Сам-то что слыхал?
- Слыхал, что говорят,
будто взял он кушак и говорит:
"Повешусь, а на царство не пойду".
- А Святейший что?
- Святейший корить начал:
"Анафеме, - говорит, - предам".
- Ловко. Что же теперь будет-то?
- А кто его знает.
Я к тебе с приказом. Открывай дорогу,
нынче Святейший
в третий раз к вам едет.
- Один?
- Ха! Смотри, как бы не затоптали.
(Читают молитву,
слышно церковное песнопение.)
- Помнишь, вы с мальчишками
ненароком амбар подожгли?
И прибежал ты тогда
ко мне в горницу прятаться.
И сел точно так же.
Напуганный, растрепанный...
- Всыпали мне тогда -
неделю ходить не мог.
Сейчас страшнее.
- Чего же ты боишься, братик мой?
- Я ведь батюшку нашего
не помню почти,
совсем мальцом был, как он помер.
Но один разговор
мне в памяти застрял.
Помню, как-то ребята
меня трусом дразнили,
а я от них в сарайке схоронился.
Так отец услыхал,
нашел меня за бочками, говорит:
"Что прячешься? Меня позоришь".
А я ему: "Батюшка родименький,
ребята в лес зовут на старое капище
идолов рубить, а мне боязно.
Как решиться, если до ужаса страшно?"
- А батюшка что сказал?
- Говорит: "Запомни, Бориска,
ежели стоишь на распутье
и не знаешь, как поступить,
думай так: помрет кто-нибудь оттого,
что ты так сделаешь, или нет?
Ежели поступок твой
для кого-нибудь смертью обернется,
не делай, отступись, не бери греха.
А если нет - делай
и опосля никогда не жалей".
Слышны крики толпы с улицы:
- Бориса на царство!
Я же зарок дал крови не лить.
А царское место кроваво.
Невозможно на троне усидеть,
никого смерти не предав.
Вот чего я боюсь, вот чего я не хочу.
- Правда.
Но я знаю, что Господь тебя довел
до этой черты и поставил на распутье,
и дальше это Его воля, не твоя.
Ты Его услышь.
- Как я Его услышу?
Он со мной не говорит.
- Ты знаки Его увидь.
Слышишь, как кричат тебя на царство?
Уже который раз.
Ты что, думаешь,
среди этого крика Его голоса нет?
- Прости меня, сестра,
Христа ради прости.
- Да за что?
- За то, что гневался на тебя.
Думал, будто предала ты меня,
струсила и сбежала. Прости.
- Бог тебя простит.
- Без твоего благословения
никуда не пойду.
- Мое благословение с тобой.
Встань и иди к ним.
Ты уже русский царь.
Рассказчик:
"Взойдя на престол в 1598 году,
Борис Годунов дал зарок
не проливать крови,
запретил бессудные казни,
снизил подати,
приглашал на Русь
иностранных мастеров,
посылал дворянских детей
учиться за границу,
развивались ремесла и торговля,
строились новые города.
Московское царство
укреплялось и богатело.
Но через три года на страну
обрушилось небывалое бедствие:
бесконечные дожди сменились
ранними морозами.
Урожай пропал.
Начался Великий голод".