«Пассажирка» (пол. Pasażerka) — кинофильм польских режиссёров Анджея
Мунка и Витольда Лесевича, экранизация повести Зофьи Посмыш «Пассажирка
из каюты 45». Два приза на Международных кинофестивалях.
Все фразы и цитаты
ПАССАЖИРКА
Анджей Мунк, не успев
закончить этот фильм,
погиб в автокатастрофе
20 сентября 1961 года.
Мы не собираемся рассказывать то,
что не успел рассказать он сам.
Не ищем решений, потому что не знаем,
были бы его решения такими же.
Не пытаемся восполнить пробелы,
оставшиеся после смерти режиссёра.
Хотим прочитать только то,
что было снято,
со всеми пробелами
и недоговоренностями.
Попробуем вникнуть в смысл повествования,
во всё то, что было в нём живым и важным.
Анджей Мунк был нашим современником.
Его тревоги и надежды близки нам,
однако мы не будем гадать
над ответами на вопросы,
которые он хотел поставить.
Эта история начинается сегодня.
Но там, где не существует прошлого и
будущего, есть только настоящее.
Этот шикарный пароход –
остров в океане времени.
И каждый его пассажир –
тоже остров.
На время путешествия все связи разорваны,
заботы и амбиции отдалились.
Пассажир перестает быть
частью общества,
нации или социальной группы –
у него нет биографии, он свободен.
Мир оборачивается к нему
с благожелательной улыбкой и радушием,
готовый к услугам
и не интересующийся,
откуда он прибыл и куда направляется.
Но мы не будем разделять
равнодушие мира к этой идиллии.
Присмотримся к пассажирам.
Эта пассажирка – немка.
Много лет она не видела
свою родную страну и Европу.
Сейчас она возвращается из
путешествия со своим супругом,
за которого вышла замуж на чужом,
гостеприимном континенте.
Это уже Европа.
Последняя стоянка в английском порту.
Что увидела Лиза ?
Её муж не понимает,
почему её так взволновала эта встреча.
Не называй меня "бедной малышкой".
Ты ничего об этом не знаешь.
Моё пребывание в лагере
было не таким, как ты думаешь,
мой дорогой Вальтер.
Я не была узницей.
Я была надзирательницей.
Не смотри на меня так.
Я никому не сделала ничего плохого.
И если Марта выжила,
то только благодаря мне.
Я многого не рассказывала о своей
молодости. Ты – эмигрант,
и никогда не поймёшь, как мы
жили и подчинялись вождям.
Но, может, лучше для нас обоих,
что наконец-то ты всё услышишь.
Меня послали в Освенцим
летом 1943 года.
Я проходила стажировку в рабочей команде,
обслуживавшей большие склады за пределами лагеря.
Я не имела дела с узниками,
только с их вещами.
Всё принадлежало Рейху,
и я обязана была следить, чтобы
ничто не пропало и не было испорчено.
Шла война, и каждый из нас
чувствовал себя солдатом.
Некоторые упивались властью,
но я только исполняла свои обязанности.
Я без колебаний старалась облегчить
участь этих женщин, если только могла.
Я должна была выбрать помощницу
среди прибывших с очередным транспортом.
Работа в моей команде
была легче, чем где-либо ещё,
и обращение было более человечным.
Я увидела Марту. Она была
хрупкой и похожей на ребёнка.
Это вызвало у меня сочувствие.
Марта стала моим писарем.
Было приятно наблюдать,
как она постепенно оттаивает,
становится обычной девушкой, девушкой на свободе.
Я надеялась, что однажды она
станет по-настоящему свободной,
и старалась сделать всё,
чтобы она выжила.
Я узнала, что в лагере
содержится её жених, Тадеуш,
и под предлогом, что нам нужно навести
порядок в бухгалтерии, перевела его к себе.
Благодаря мне, они снова
стали встречаться.
Однажды она заболела и в бессознательном
состоянии была отправлена в лазарет.
Условия тут были не лучшие,
не хватало лекарств.
Мы не знали, что делать.
В конце концов, нашим солдатам
на фронте было ещё хуже.
Я решила забрать Марту
обратно в барак.
Здесь я могла обеспечить ей лучший уход,
проследить, чтобы её осматривал врач.
В аптеке СС я достала ей
сульфаниламиды и витамины.
Я спасла ей жизнь.
Я не требовала от неё благодарности,
но ожидала хоть немного доверия.
Но она не пожелала его оказать.
Когда она выздоровела, то
замкнулась ещё больше, чем прежде.
Она что-то пережила, но я
не догадывалась, что именно.
- Смирно!
Когда я сообразила, что происходит,
было слишком поздно.
Она подошла к нему сама,
без приказа.
Она должна была ожидать этот визит.
Я не догадывалась, что произошло.
Но я знала, что если
унтерштурмфюрер Грабнер сам
приходит за своей жертвой,
ничто на свете не может её спасти.
Марту увели в блок смертников.
Я хотела ещё раз увидеть её.
Перед возвращением в Рейх
я попросила показать мне блок смертников.
Это было ужасно.
Там я увидела Марту.
Я, надзирательница СС, была
столь же бессильна, сколь она.
До сих пор я была уверена,
что Марта разделила судьбу Тадеуша.
Можно надеяться, что, услышав эту историю,
растроганный Вальтер повторит: "Бедная малышка!"
Но чувства мужа, слишком поздно
узнавшего о прошлом жены,
в действительности не очень важны.
Вероятно, режиссёр хотел дать Лизе возможность
рассказать кому-нибудь первую,
возвышенную и благородную версию о ней и Марте.
Вторую, несколько иную версию,
она хранит для себя.
Здесь в фильме пробел,
который должны были заполнить различные
события, происшедшие на корабле.
Мунк начал снимать эти эпизоды,
но не успел довести задуманное до конца.
Переход от современности к событиям
в Освенциме должен был быть более
мотивированным и детальным.
Остались фрагменты:
счастливые пассажиры
и среди них Лиза...
Вот она замечает Марту и пытается
убедиться, что это именно она.
Напряжение нарастает. Под впечатлением от
увиденного оживают подлинные чувства Лизы тех лет.
Я ей сочувствовала.
Как же я была наивна!
Она не нуждалась в моём сочувствии.
Я, немка, отказывала себе во всём.
У меня не было ни личной жизни,
ни любви, ни отдыха от службы.
А она, полька, отправленная в лагерь
за политическое преступление,
имела то, чего я была лишена.
Моя благосклонность не была нужна ей для счастья.
Тадеуш оказался здесь не случайно
и не с моей помощью.
Узники преступно злоупотребляли нашим
доверием и делали, что хотели.
Они втирали нам очки на каждом шагу.
Даже некоторые немцы-капо
были с ними заодно.
Ну?
- Его нет.
- Как это нет его?
- Капо послал его в лазарет.
- Капо!.. Ха!
- Это кто?
- Он может его заменить.
- Ещё одна ваша проделка?
- Нет, подозрение на тиф.
- Тиф? Настоящие немцы сражаются
на фронте, а не прячутся в лагере.
Ты вонючий трус!
- В 1936 я воевал в Испании.
Эту робу на меня надели не за трусость.
- Подойди!
Знаешь, что нужно делать?
- Да, знаю.
Я всё-таки позволила им общаться.
Я отдавала себе отчет, что
в той битве, которую мы ведём,
снисходительность более эффективна,
чем жестокость.
Они любили друг друга, полагая, что никто
об этом не знает. Они не имели на это права.
Но я-то знала, что тот,
кто может дать или отнять самое дорогое,
становится хозяином положения.
- Я получаю рапорты о кражах.
Конфискованные вещи – собственность Рейха.
Заключённые их крадут, продают, меняют.
Вчера одна узница была поймана,
когда выносила туфли со склада.
Сегодня нашли золото, закопанное узниками.
Начальница принадлежала к поколению беспомощных идеалистов и её удивляли
такие вещи.
Но под конец она сказала нечто разумное.
"Мы должны завоевать доверие избранных узниц
и с их помощью навести в лагере порядок.
Только лучшие надзирательницы,
опираясь на лучших из числа заключенных,
способны привести лагерь в надлежащий вид".
Эта мысль не была мне чуждой.
- Надзирательница Венигер хочет
сдать дежурство.
К сожалению, и у меня
бывали минуты слабости.
И Марта однажды имела возможность это заметить.
Даже собаки не всегда выдерживали.
Майор, пёс Инги, очень любил сыр.
Он не знал, что скоро
заплатит за это жизнью.
- Ребёнок!
- Этого не может быть. Я посмотрю.
- Ты ей доверяешь?
- Лучше проверю сама. Майор, лежать!
- Какой симпатичный малыш!
Посмотри!
- Глупая шутка зондеркоманды.
Я была опозорена.
Пользуясь моей слабостью,
Марта втянула меня в грязное дело.
Я оказалась её сообщницей в
попытке спасти еврейского ребёнка.
Битва за Марту, битва против Марты
стала захватывать меня.
- Сегодня у меня день рождения.
О моём дне рождения
здесь никто не помнил
и никто не дарил такие цветы.
Розы были из оранжереи СС.
Там работали заключённые
из мужского лагеря.
Я решила перейти в наступление.
Пусть Марта знает,
что я могу дать ей Тадеуша,
как конфетку девочке за примерное поведение.
- Спасибо, госпожа надзирательница,
но это невозможно.
К тому же, я не стремлюсь
сейчас её увидеть.
- Всё ещё здесь? Тебя ждут!
Скорей! Скорей!
- У него срочная работа на вилле коменданта.
- Вы не ожидали, госпожа, увидеть здесь
художников со всей Европы?
Это его девушка...
Он сделал несколько эскизов медальона.
Он тоскует о ней, но, насколько мне
известно, они не могут встречаться.
Я была близка к господству над Мартой.
Я приказала ей записать номера тех,
кто стоял у проволоки. Она не реагировала.
Тогда я сказала:
"Тадеуш".
Она всё поняла.
Если бы не эта история с собакой,
Марта была бы моя.
Я ВСЁ ОТДАЛА МУЖЧИНАМ
Я не любила такие зрелища,
они дискредитировали нашу борьбу.
Разумеется, наказание необходимо, но...
- Анна!.. Анна!..
Жест Марты мне скорее понравился.
Я не предполагала, что он больше, чем
неосознанная реакция.
- Швейцарский сыр?
- Да.
- Это сделали мужчины из лагеря.
Кто в мужском лагере мог знать
о пристрастии Майора к сыру?
И кто мог так отомстить
бедной Венигер?
Я решила прижать Марту к стенке...
Но в это время...
- Разрешите доложить!
В строю 53, в лазарете двое.
- В лагерь приезжает международная комиссия.
Ваша команда выглядит лучше других.
Можно подсунуть им заключённую, которая
должна отвечать на вопросы так, как нужно.
- Ваша помощница?
- Она в лазарете.
- Тиф?
- Нет.
- Так может, вернуть её обратно в блок?
Индивидуальный уход... хорошее впечатление.
Займитесь этим!
Одной из двоих была Марта,
но я ещё не отказалась от борьбы за неё.
- Я готов к наказанию.
Я должен был её видеть.
- Здесь вы видите типичный
барак для женщин. Прошу!
- Это одна из наших выздоравливающих.
- Она поправляется, не так ли?
- Да, со вчерашнего дня она
регулярно получает лекарства.
- Только со вчерашнего дня?
- Как долго она лежит?
- Неделю.
- Идёт война, даже нашим солдатам
на фронте часто не хватает лекарств.
- Вы давно в лагере?
- Около двух лет.
- Болеете здесь впервые?
- Да. Я проверил её медицинскую карту.
- И за два года Вы ни разу не болели?
Ни гриппа, ни простуды?
- Вы регулярно получаете письма из дома?
- Разумеется. Мы не ограничиваем
их переписку.
- Это не противоречит правилам.
- Свидания с родственниками разрешены?
- Это запрещено во всех странах.
- Здесь содержатся политические заключённые.
- Разумеется, мы иногда разрешаем
заключённым посещать друг друга.
- Когда именно?
- Например, в случаях болезни.
- Значит, Вас кто-нибудь проведал?
- Её жених, тоже заключённый.
- Ещё один "политический". Он посетил
её несколько дней назад.
- Так что, Марта? Тебя посещал жених?
- Да.
- Поздравляю! Повышение обеспечено!
Начальница была довольна
мною и моей протеже.
Она говорила о повышении,
возможно, даже о переводе в Рейх.
Я тоже торжествовала.
Наконец-то мне полностью удалось подчинить себе Марту!
Я намеревалась взять её с собой, когда меня переведут отсюда,
чтобы она стала моей правой рукой.
Тем временем жизнь в лагере
продолжалась,
и в будни, и в праздники.
Мой триумф был преждевременным.
За моей спиной они вели себя так,
как будто лагеря для них не существовало.
А может, они предчувствовали,
что видятся в последний раз?
Но какое мне дело
до этих сантиментов?
Я должна была её остановить.
Я только ждала удобного случая.
В тот раз я по-настоящему спасла ей жизнь.
Но я обманывала себя, полагая,
что она будет хотя бы благодарна
мне за это.
- Здесь.
- Комендант хочет Вас видеть.
- Я займусь этим.
- Всех на плац!
- Плац! Плац! Плац!
Быстрей! Быстрей! Шевелитесь!
- Найдена записка.
- Кто её написал?
- Марта, выйди из строя!
- Переводи! Ну!
- Любимый! Я тоже в мыслях с тобой.
Я всегда с тобой.
- Громче!
- Мне даже не надо закрывать глаза,
чтобы представить тебя рядом.
Мы вместе, наши руки сомкнуты.
Я люблю твои ладони... твои руки...
Дорогой мой... возлюбленный мой...
Ничего, что ты не можешь
разговаривать со мной.
Я помню твой голос.
И хотя тебе не позволено
быть рядом со мной,
я могу с тобой говорить.
Мы можем разговаривать,
общаться друг с другом.
Любимый, сейчас осень.
Я лежу рядом с тобой в траве,
среди золотых и красных листьев...
Скоро пойдет дождь...
Ты укроешь меня от дождя,
закроешь мои волосы.
Я иду по грязи, листьев нет.
Любимый, ты ли это...
Как хорошо, что ты есть...
Я целую твои губы,
чтобы они не были грустными.
Я целую твои глаза, чтобы они
сказали мне: "Спокойной ночи!"
Конец.
- Возвращайся на место.
- Записка глупая и бессмысленная.
Если автор признается сам,
я не подам рапорт.
А если будет выжидать,
то отправится в исправительный лагерь.
Если никто не признается,
вы все туда отправитесь!
- Госпожа надзирательница,
комендант хочет Вас видеть.
- Если потребуется, будете стоять
так всю ночь! Хоть до утра!
- Тебя тоже вызывали?
- Да, меня тоже.
- Она в бешенстве. Её назвали
военной преступницей.
Лондонское радио передало
подробности о последних транспортах.
Интересно, как они узнали,
что здесь творится?
Чего она от нас хочет?
- Инга, зайди. А ты, Лиза, подожди.
Я не понимала языка,
на котором была написана записка.
Но в любовном письме не должно было быть
цифр и хорошо известных немецких названий.
- Твоя служба здесь окончена.
Через два дня будешь в Берлине.
Тебя переводят в Центральное управление.
Тем обиднее, что сперва мы должны обсудить
один неприятный для тебя вопрос... Знаешь, о чём речь?
- Нет.
- О еврейском ребёнке, которого
твоя команда прятала в лагере.
- Этого не может быть.
- Надзирательница Венигер была на дежурстве
и подтверждает, что это было возможно.
- Ну, если Инга подтверждает,
что это произошло в её дежурство...
- Но ты должна помнить. Ты тоже была там тогда.
Я сказала, что слышала плач ребёнка в коляске,
а она принесла куклу!
- Я не помню.
В моём присутствии такого не могло случиться.
- Лиза, как ты можешь!..
- Твоего слова достаточно.
Твоя команда хорошо дисциплинирована.
- Я знаю, надзирательница Лиза
призналась бы, если бы была виновна.
Офицер СС никогда
не уклоняется от ответственности.
- Я не уклоняюсь. Если команда
провинилась, должна быть наказана.
Прошу отправить всех
в исправительный лагерь.
- Хорошо. Подготовьте рапорт.
- Госпожа надзирательница, старшая по блоку
просит Вас подойти к команде.
- Дела команды
меня больше не касаются.
- Тогда, может быть, надзирательница Инга...
Потому что одна созналась...
- Что?
- Марта.
- Да, это я.
- Вы все отправитесь в исправительный лагерь.
- Но я созналась...
Пожалуйста, сдержите своё слово.
- Лжёшь. Ты не могла её написать.
- Вы знаете: я могла.
- Не знаю. Ничего не знаю.
Там были любовные глупости.
- Нет. Вы знаете, что там было.
Она вынудила меня к этому.
Она хотела меня уничтожить.
Я должна была защищаться.
Последняя фраза не совсем понятна.
Как защищалась Лиза от компрометации,
как повлияла она на
дальнейшую судьбу Марты;
судьбу, о которой рассказала
в первый раз мужу,
а теперь предпочла обойти молчанием,
оставляя историю неоконченной.
Не будем требовать от надзирательницы
слишком многого.
Она и так во многом призналась,
а перед тем, вполне по-человечески,
попыталась себя оправдать.
И всё же, это воспоминание об игре между
надзирательницей и выбранной ею узницей
не является ли оправданием и
попыткой бегства
в сторону гуманности и людских
мотиваций от жестокости и зла,
которые тоже присущи людям?
В туманном призрачном мире люди
умирали молча, случайно, анонимно,
а она исполняла свои обязанности,
не замечая втаптываемых в грязь жертв,
по которым она шагала.
Эта история, начавшаяся на лайнере,
острове в океане времени,
может быть завершена просто.
Встреча с прошлым длилась недолго.
Вот Марта (или пассажирка, похожая
на погибшую много лет назад Марту)
сходит на берег.
Корабль плывёт дальше.
Вряд ли эти женщины
встретятся когда-нибудь вновь.
И, тем более, никогда не восстанут из
мёртвых погребённые в освенцимской
трясине, чтобы обвинить Лизу.
Ничто не омрачит её жизнь среди людей,
безучастных не только ко вчерашним
преступлениям, но и к сегодняшним.