Спасите Наши Души (1 сезон, 2008 год). Цитаты и фразы из сериала

Режиссёр: Марк Гресь

1942 год. Великая Отечественная Война. Самый тяжёлый, переломный период для нашей страны. Действие разворачивается в северном порту на полуострове Таймыр, рядом с которым должен пройти конвой наших американских союзников с помощью. На борту кораблей: продукты, одежда, оружие… Здесь же и промежуточная база для транспортировки заключённых на фосфоритные рудники. Холод, голод, злость, жизнь по законам «сильнейшего» иногда не оставляют человеку никаких шансов… По агентурным данным в Москву поступили сведения, что в порту среди «своих» появился немецкий резидент, который руководит немецкими подводными лодками… Прибывший из Москвы старший лейтенант НКВД Кроткий расследует серию непонятных смертей, он почти догоняет убийцу, но в последний момент человек в плаще мистическим образом уходит от погони… Времени катастрофически не хватает… Шторм… Конвой вышел в заданный квадрат… С глубины моря поднимается перископ немецкой подводной лодки…

Все фразы и цитаты

Серия 1

Чего, товарищ Опикушин, намахались?
Есть немного.
Не надо было сюда ходить,
плохое место, плохое.
Ты что, Моляев? Столько рыбы взяли,
трюм не закрывается.
Эй, дядя Вася. Гляди, чего нашёл, а.
Дядя Вася, гляди,
только что из рыбы достал.
Ух ты.
Жрут, что не попадя, а.
Он что, тундрика проглотил?
Двенадцатое августа тысяча
девятьсот сорок второго года.
Четыре часа утра.
Экипаж закончил вести промысел
в четырнадцатом квадрате.
И взял курс домой.
Ого.
Товарищ Опикушин, товарищ Опикушин!
Слышу, слышу.
Похоже, прямо по курсу кит!
Полный вперёд!
Что сидишь? Кит на горизонте,
готовь гарпун! Все по местам!
Я в машинное.
Андреич, подкинь уголька. Кит на горизонте.
Хорошо.
– Вахта!
– Дядя Вася.
Сволочь.
[Принимай конец!]
[Швартовый крепи! Крепче! Крепче!]
Давай, давай вяжи. Вяжи, давай быстрее.
Ну, что там, приплыли?
Или опять будем уголь грузить?
Не видно ничего, туман.
Да хоть бы уж всё! Может, разрешат
парашу вылить, переполнилась вся.
А то мочи нет терпеть.
А ты в штаны сцы. Тут пол баржи
с мокрыми штанами стоят.
У меня, прости господи,
подрясник уже выжимать можно.
Проклятый капитан, кто ж
так людей-то везёт?
А мы не люди, забудь.
Да, что ж вы такое говорите? Так можно
и о людстве своём позабыть окончательно.
Не мути воду, поп. Доберёмся до лагеря,
забудешь и святое писание,
и маманю с папаней. Отче ты
наш, иже еси на небеси.
Да, что же вы такое говорите?
Типун вам на язык.
Молчать! Разговорчики.
Товарищи, морем пахнет. Прям, как
в Ялте зимой. Куда же это нас?
На край земли, на Таймыр.
А запах этот с Енисея.
Старший лейтенант Кроткий.
Проходите. Фадей Дородный —
капитан буксира.
Что-то я раньше вас не видел!
Я только второй день в городе. Ну, и где?
Васька Опикушин с китобоя
"Шахтёр Бобков".
Я баржу от фосворитов тянул,
гляжу, болтается на волне.
А, что у него с лицом?
Не знаю.
А команда где?
На берег отправил.
Я товарища Гульда привёз.
Он пока партию не наберёт, назад не пойдём.
Ладно, помоги мне его до мотоцикла донести.
Не могу. Честное слово не могу,
радикулит проклятый замучил.
Не согнуться, не разогнуться.
А вы на берегу посмотрите,
может быть, шляется кто-нибудь.
Ладно, я сейчас.
Товарищи! Есть тут кто-нибудь?
О, товарищ, товарищ. Вы что, обнаглели
что ли, к вам сотрудник органов обращается.
Ну-ка предъявите документы. Стоять,
стрелять буду! А ну, стоять!
Ищете кого?
Человека тут не видел, в плаще?
Я бы видел.
– Ладно, пойдём подмагнёшь.
– Да, я же…
Да без разговоров только.
Куда же он делся?
Ну, ладно.
Пошли.
Раз, два, три. Левой, левой. Раз, два, три.
Левой, левой. Раз, два, три.
Бодягин. Стоять!
Совсем тебя распустили здесь.
Ты кто такой есть?
Заключённый Бодягин, восьмой отряд.
Вот, заключённый — это тот, кто прибывает
в заключении. А ты? Почему не на месте?
Я, гражданин начальник, не шалопай
какой-то, я ж по покойницкой части,
а потому всё время должен
прибывать в движении.
Это кажется, что мертвец простак,
а он всё время норовит спрятаться
в отчётности, а то и вовсе убежать.
Как это убежать?
Понятное дело, ногами. Тут раньше была
такая неразбериха по линии умерших.
Так много живых попривозили,
что до мертвецов никому и дела не было,
пока не случилась неприятность.
Какая неприятность? Бери, давай!
Да, до Гульда, был здесь, тут один
замначлага. Случился у него роман
с одной зечкой из блатных.
Ох, и красивая была.
Мучила его страшно,
но он решил ей свободу дать.
Записал, как умершую и под видом
племянницы отправил в Красноярск.
Бери, бери.
Ох, морячок. Ну, вот.
Там поселил её на квартире,
хотел с ней жить гражданской семьёй.
Выправили документы, когда
какая-нибудь из вольных помрёт.
Она возьми, да и свяжись с местными
мазуриками. Ну, при налёте её и взяли.
Ну, и что?
Ну, следователи раскусили девку по полной.
Ну вот, всё наружу и вышло.
Ну, начлага того, по трибуналу и фить.
Ну вот, а начальству неприятность.
Ну и решили они, видать,
всё дело под контроль взять.
Правее.
Вольники не хотели мертвяками заниматься.
А мне это дело привычное.
Бери правее.
Вот и маюсь.
Бодяга, ты ж в НКВД до посадки работал?
Суд… судмедэксперт высшей категории.
Это очень хорошо, осмотришь его.
За что ты здесь?
Шпионаж в пользу Германской разведки.
В составе шпионской диверсионной
группе в системе НКВД.
Пятнадцать лет без права переписки.
Счастливо отделался.
Так ведь чистосердечно признался,
выдал сообщников.
Чем заслужил снисхождение. Хорошие.
– А что это он такой жёлтый?
– Не знаю.
Прям, как с морковной фабрики.
У тебя хотел спросить.
Просто "Витязь в тигровой шкуре".
Никогда таких не видел.
Не желаете нервы поправить?
Денатурат?
Для начальства продукт перегона.
Органическая химия на службе человека.
Чудесное превращение технического
спирта в спирт пищевой, путём…
Кончай балаган. Тоже мне тут
винокурню устроил.
Исключительно для важных персон,
а также для нужд медпункта.
Ты причину смерти мне можешь назвать?
Мертвецов таких уже видел?
Нет. Ну, тут смерти разные бывают,
разве ж всё упомнишь,
разве всему поверишь? Так, так, так.
Вот это подойдёт.
Сейчас мы это… Вот так вот.
Мутный ты человек, заключенный Бодягин.
Товарищ, вы хотите узнать, что
в переводе с латыни означает…
Да. А как вы узнали?
Молчание никому не вредит,
вредит болтливость. Хотите чаю?
Наверное, чай мы с вами
попьём в другой раз.
О, ёлки.
Очнулся, смотрю, рядом ты лежишь.
Я ещё сразу подумал…
Кто такие?
– Рядовой Вяткин.
– Рядовой Ягубкин.
Чего как девочки жмётесь?
Докладывайте быстро и по уставу.
Мы в увольнительной прибывали.
Гуляли в порту, кранами любовались.
Кранами? Рыбой, небось, хотели
у рыбачков поживиться?!
По делу давайте.
Идём по порту, видим,
человек в плаще у угольных складов.
– Человек в плаще, говоришь?
– Ага.
А ну за мной, бойцы.
Вот туточки мы его видели,
товарищ старший лейтенант.
Чего грузим, бабы?
"Ревтрибунал" на треску идёт, мужик.
А лейтенантик-то ничего.
Поселенки Саша с Машей.
С ними договориться можно.
[Молчать!]
Слезай, давай.
Вот тут это было! Ну, мы идём,
а он, а он в лотках копошится.
Ну, я сначала подумал этот,
Бодяга, он тут частенько крутится.
Ну, я кричу, Бодяга, а он будто испарился.
Бодягин? А что ему тут делать?
Да, кто его, зэка знает?
– Точно Бодяга был?
– Точно.
Да, ну. Бодяга сгорбленный сморчок,
а этот статный детина был.
Мы того, за ним, а он в склад скользнул.
– Показывайте.
– Ага.
Ну, вот сюда мы и зашли.
Думали задержать расхитителя.
– Ну?
– Ну, а потом не помним.
Очнулись, а у меня под челюстью болит,
а у товарища Вяткина под ребром.
Да, вот.
Герои.
Бронхи замучили.
Сейчас, Борис Никитич.
Сейчас вам полегче станет.
Ой, ой. Боюсь, как бы
в чахотку всё не переросло.
В Ялту бы вам, Борис Никитич.
Там хорошо, я в кино видела.
Да, Олюшка. Хорошо в Ялте,
да плохо нынче в Ялте.
Немец нашим целебным воздухом дышит.
Боюсь, как бы до Сочи не добрался.
– Оль, кто там?
– Я, Борис Никитич.
А, Кроткий. Закрывай дверь, сквозняк.
Познакомьтесь, это Айлун Иляевна.
Я зову Олечка, просто.
Александр Фомич.
Айлун.
Очень приятно.
Плохо. Ой, Кроткий, плохо всё.
Китобой у нас пропал.
Я знаю. Буксир труп в море подобрал.
Только какой-то не такой этот труп.
С ним сейчас криминалист и зэк возится.
Ага! Это кто же,
Бодягин криминалист? Смешно.
Ты в нашей системе человек новый,
так послушай моего совета,
ты никому не верь, ни зэкам,
ни поселенцам, никому. Они всё врут.
А потом сами, кто про что врут — верят.
Он знаешь, кем до отсидки был?
Он работал в НКВДвском морге,
трупы выдавал.
Может, ему и давали что-нибудь
в руках подержать.
Но только думаю, ничего не давали.
Оленька, ты бы шла отсюда, мы всё-таки
про военные тайны, про всякие говорим,
а ты тут со своими причиндалами шаманскими.
Ну и чахотка будет.
Сплюнь. Тьфу, тьфу, тьфу.
Что-то палёным так воняет.
У нас в Бийске от кожевенной
фабрики так пахнет.
Тьфу, тьфу, тьфу.
Спасибо тебе. Ушла?
Слушай, тут у нас третье
судно уже пропадает.
Первый, "Тольятти" — лесовоз.
Потом — сухогруз. И все вот в
четырнадцатом квадрате. Понимаешь?
Вот, здесь. Боюсь, как бы
ни немецкие подлодки.
Да, нет. Ну, не стали бы немцы в эти
рисковые воды свои лодки слать.
Ну, что им китобой да сейнеры наши нужны?
У нас за последние полгода в два раза
количество кранов увеличилось.
Это вот к чему?
К увеличению грузооборота.
Так.
Неужели, товарищ Буртасов,
американцы решили
транспорты по Севморпути пускать?
Нет, не решили, а уже пустили.
Вот, у пролива Вилькицкого, смотри,
вот здесь вот собрался весь конвой.
Понимаешь? Только ждут-дожидаются, когда
ветер льды погонит, а там этих кораблей,
как килек в бочке. Не дай бог!
Тьфу, тьфу, тьфу.
Так это многое объясняет.
Ну вот, что тебе это объясняет?
В порту неизвестный человек шлялся,
Вяткин с Ягубкин его видели.
Так он их двумя ударами погасил, а мы
такие удары в разведшколе изучали.
Эти двое твои, мастера…
Да нет, я лично всё проверил. И синяки
от ударов остались, как раз в тех местах,
что мы на чучелах отрабатывали.
Только я решил, что диверсанту в этой дыре
делать нечего, а оно во как. Ну всё, надо
гарнизон по тревоге поднимать и
прочёсывать район за районом.
Экий ты прыткий, хоть и Кроткий.
Это всё твои домыслы.
Даже если не домыслы, у меня людей
на прочёсывание нет. Понимаешь?
У меня сегодня баржа с зэками
прибывает и все свободные люди
будут переброшены
на конвоирование. Вот и всё.
Кстати, Бодягин мне этот не нравится,
он мне тут одну фразочку завернул
на древне-латинском языке.
Я в библиотеке, в общем, означает она:
«Молчание не вредит, вредит болтливость».
Так, так, сейчас.
Сейчас. Так.
Что за моряцкая привычка, золото
во рту не держать? Одно железо поганое.
Нет, моряк, жить надо так, чтобы
и после себя людям чего-нибудь оставить.
Ну, упокой душу раба твоего грешного
Василия Опикушина. Аминь.
Вот так вот.
Вот так вот.
Вот так. Ну, пусть вечная
мерзлота будет тебе пухом.
Ух ты, какой цветной получился.
Морда жёлтая, глаза красные, прямо семафор.
Что, морячок, не можешь последний
раз на белый свет налюбоваться?
Нет, брат, глазки закрыть надо.
Вот так вот.
Значит, говоришь, Опикушин?
Опикушин Василий Игнатьевич.
Пойдёшь в гости к Господу богу
под номером 6136.
Шестьдесят один тридцать шесть.
Так вот.
Вот, как хорошо. Вот так вот.
С пополненьицем тебя, полуостров печали.
Ну, проходи. Давай шевелись! Сидеть!
Дезертиры?
Да, дезертиры, мародеры.
Так, всякая мелочь.
Сейчас с уголовниками-то особенно
не церемонятся. Раз, два и вон, к стенке.
А ну, сидеть!
А, что блатных с политическими не замешали?
И бабы с мужиками по отдельности?
Ну, так это распоряжение Гульда.
Борис Никитич, я, конечно, здесь
человек новый, только объясните,
он ведь просто начлага.
Таких лагерей в округе с десяток.
Почему он везде как хозяин?
Знаешь, Кроткий, я думаю,
что хозяин нужен везде.
Здесь хозяин Гульд. Он сам всё назначил.
Почему не вы?
Ну, этот вопрос себе задаёт здесь
каждый. Почему Гульд, почему не я?
Кишка у нас тонка, Кроткий.
Тонкая кишка. Ты его ещё не видел, вроде?
Не, я не видел, но…
Вот увидишь, всё сразу поймёшь.
А теперь посмотри.
Да, это ж Хруничева, певица.
Она самая.
Красивая, даже лучше, чем на карточках.
Да, история. Она там с кем-то
спать отказалась.
Он ей и говорит: со мной не хочешь,
будешь с Гульдом.
Ну, разумеется она не знала,
кто такой Гульд и говорит:
уж лучше с Гульдом, чем с вами.
А он ей: ну и будь по-твоему.
Прямо как в сказке — и раз, она и здесь.
Назад!
Таймыр — это тебе даже не Колыма.
Место не обжитое.
Помню, хаживал я тут по молодости.
Ножками хаживал-то дедок,
ножек-то не отморозил?
На кораблях больших и малых.
Два десятка лет назад тут беглых брали,
паспортов не спрашивали.
А ты часом не Боцман? Слыхал я о тебе.
Для кого Боцман, а для кого дядя Коля.
Север-то большой, Боцман? Али врут люди?
Большой, сынок, большой.
Для кого сынок, а для кого и Бегунок.
Бегунок? Уж не ты ли в Новой Пиховке
на три рывка за два месяца ходил?
Хаживал.
На фронт?
Да, пущай на фронт, меньше народа,
больше кислорода.
А вчера, после вечернего развода, эти
две поселенки, Саша и Маша, мне говорят…
– Товарищ Мылов.
– Да.
Что вы людей-то бездельем мучаете?
Давайте зэкавню собирайте
в свои зелёнки. И побыстрей.
У нас хоть и сентябрь, а всё-таки Таймыр.
Товарищ полковник, в этой партии
четыре инженера, целых четыре.
Ну, и что из того? Чего вы хотите?
Так ведь опять же товарищ Гульд
их на свою душегубку заберёт.
Знаете, дорогой мой, стране фосфор
нужен, и спички делать, и порох.
Так я же, тоже, за наше общее дело,
но ведь какая разница кому каём пахать.
Либо блатному, либо кандидату наук.
Всё одно, через месяц-второй
они концы отдадут.
Да, пошёл ты.
Товарищ полковник, ну поймите,
мне без инженеров нельзя,
работа встанет, ну совсем труба. Может,
вы поговорите с товарищем Гульдом, а?
Храбочков, я тебе.
Что ж за бабалюбивое создание такое?
Вот на каждой бабской ноге может висеть.
Вот, чем война страшна? А тем, что
хороших людей на фронт забирают.
А мы с кем остаёмся, вон с Храбочковым.
Тьфу ты провались.
Так что, на всём хозяйстве ты
да я, да мы с тобой.
Ну и ещё вот, Васька Малодечна.
И того, что-то к спецам забрали.
Капитан Чурбанов, давайте,
начинайте перекличку.
Есть, начинать.
Все встать!
Каренов!
Я.
– Рамзаев!
– Здесь.
– Прихотской.
– Я, сыновен.
Я тебе не сын, а ты мне папаша,
фашистское отродье.
Да, не наступит на меня нога гордыни,
рука грешника. Да, не изгонят меня…
Просто терпение вы себе
испытываете, батюшка?
Испытую. Гордыня внутри так и
колотит, так и тянет за язык сказать
что-то другое, громко сказать,
во всеуслышание.
А что не говорите, али боитесь?
Коли б боялся бы, сюда б не угодил.
Служил бы и далее в Ельске.
Приход мой не трогали, с начальством,
с горем пополам, уживался,
а вот лукавый обольстил гордыню.
Забыл я слова Христовы про богу богово,
а кесарю кесарево.
И развязал свой язык почем зря.
Штольц!
Да и не на самого худого человека развязал.
Штольц!
Я.
Прокляните их, батюшка, всех до единого.
Быстрее прокляните и
детей до седьмого колена.
За что? За то, что мы здесь? Неужели
каждый из нас в жизни не свершал
проступка, за который можно
было бы угодить в каторгу?
Бросьте вы вашу демагогию.
Философия, "каратаевщина".
Я здесь потому, что мои идиоты предки
двести лет тому назад осели в этом аду.
А я мог убежать в восемнадцатом
и не убежал.
Я никчёмный, если у меня и есть грехи,
то только перед научным сообществом.
Уважаемые, товарищи, извините,
вы не подскажете,
когда тут можно будет по нужде сходить?
Идите вы со своей нуждой. Я профессор
Университета народов Севера
хожу в штаны, а вы всего
лишь приват-доцент.
Видит бог, я не могу.
Гордыни бойтесь, а не мокрых штанов.
Штаны-то высохнут,
а грех всю жизнь грузом давить будет.
Не могу. Товарищ, товарищ.
Гражданин любезный, где здесь
можно по нужде сходить?
– В штаны!
– Я не могу в штаны.
Встань в строй, морда фашистская!
Да, какой же я фашист? У меня сын
на фронте. У меня дочь на военной фабрике.
Господи, за что, за что?
Я не могу, не могу.
Меня зовут товарищ Гульд.
Не гражданин начлаг,
не гражданин Гульд, а товарищ Гульд.
Ибо, не взирая на то,
что вы все человеческое отрепье,
а вы человеческое отрепье!
Человек, человеку товарищ. В то время,
когда славные сыны нашей
Родины громят врага,
вы мочите штаны за десять тысяч километров.
Опустите, опустите взгляд, не вводите
его в искушение еще раз согрешить.
Может быть, вы надеетесь, товарищи,
что немцы дойдут до Карского моря
и дадут вам свободу? Преступно ошибаетесь!
Мы не позволим врагу топтать нашу
землю и заставим вас работать,
дать Родине и фронту всё,
что вы можете дать.
Никель, мрамор, уголь, рыбий жир, фосфор.
Вы больше не карманники,
не мародеры, не проститутки,
не фашистские предспешники,
не шпионы и не враги народа.
Вы бойцы Северного Трудового фронта!
Может быть, товарищу Хруничевой
не интересно слушать товарища Гульда?
Тогда товарищ Гульд с большим интересом
послушает товарищу Хруничеву.
Сижу за решеткой в темнице сырой,
вскормлённый в неволе орёл молодой.
Мой грустный товарищ, махая крылом,
кровавую пищу клюёт под окном.
Чего тебя всё корёжит.
Да, не корёжит. Борис Никитич,
я всё про склады думаю и про Бодягина.
Он там часто шляется, может,
видел он там чужака?
Ты знаешь, у нас в городе
народу-то всего тысяч десять,
все знают друг друга, как облупленные.
Ну откуда тут чужак может появиться?
Что его, с парашютом, что ли заслали?
Сюда ни один немецкий самолёт не долетит.
А может, с подводной лодки
высадили где-нибудь в пустом месте.
Это тебе только кажется,
что тундра пустая, она не пустая.
Тундряк знаешь,
за три версты чужака увидит.
А может, это и не чужак был,
Борис Никитич?
Тряхану-ка я Бодягу, с пристрастием, а?
– Делай, что хочешь.
– Ага.
Я сейчас.
В сторону! Дорогу!
Мы вольные птицы, пора, брат, пора.
Туда, где за тучей белеет гора.
[Туда, где синеют морские края.]
[Туда, где гуляем лишь ветер да я.]
Стоять, тихо! Движение и я стреляю.
Туда, где синеют морские края.
Туда, где гуляем
лишь ветер да я.
Великолепное исполнение, товарищ Хруничева.
Великолепная музыка, великолепные слова.
Товарищ Пушкин как будто
описывал наши края.
Туда, где за тучей белеет гора.
Туда, где синеют морские края.
Туда, где гуляет лишь ветер да я.
Вы увидите этот край, товарищ
Хруничева. Край полярного дня,
полярной ночи и северного сияния.
А теперь пора, брат, пора.
Ой. Как же плохо-то, Олюшка. Ой,
как плохо-то, а. Больно, наверно, будет?
Да разве это больно?
Как ветрище-то задул, я как начал
кашлять, думал, лёгкое выплюну.
Ничего. Сейчас пенициллина вколем,
и всё хорошо будет.
А откуда ж у тебя сокровище такое, а?
И, Малодечна Васенька,
так это ты добыл? Ой, ой.
Моя работа, моя. Я тут с американцами
сдружился в Архангельске,
ну, что сюда с инспекцией пожаловали.
Ох, и попили мы, Борис Никитич,
с полковником ихним и его переводчиком.
– Ну, вот и всё.
– Спасибо.
Время, сами понимаете,
за картишками коротали.
Ну, вот целую упаковку пенициллина
в очко и выиграл.
Они вон, вторые сутки в себя прийти
не могут, всё пьют после путешествия.
Попали в шторм, сильно их трясло.
Ну, а как от болезни-то, от
морской лечиться? Вот только это.
Это верно.
– Спасибо тебе, душа моя.
– Да, не за что.
Я сейчас после пенициллина-то
в себя приду.
Ух, держись, враг. Тебя-то,
что туда посылали, а?
– Да, худо дело, Борис Никитич, худо.
– Чего?
Тут пеленгаторы с месяц назад
сигнал мощный засекли из Архангельска
и Мурманска, до финских станций
наверняка дошёл.
По всему понятно, что от нас он исходил.
Дело плохое.
Тут, чтоб до Финляндии добить
надо знаешь какую бандурищу с антенищей?
А таких только две у нас в округе.
На Диксоне одна, да у нас вторая.
Да, я обо всем этом уже очень подробно
доложил. Тамошние товарищи к делу
очень серьёзно подошли,
направили к нам они майора Рыдванова.
– Познакомился я с ним.
– И что?
Вот такой мужик. Большой специалист и
у них он там не последний человек.
Ну и, когда же его ожидать-то?
Не знаю, и спрашивать как-то неловко.
Секретность у них там.
Я его с неделю назад последний раз видел.
Ну, и что? Это что? Олюшка!
А?
А, Олюшка, у нас видишь, секреты.
А я тебе сколько раз говорил, чтоб…
Кто вот у тебя опять?
Да, это Бодягин за горчичником пришёл.
Да, гони ты его к чёрту отсюда.
Ну, уходи, иди.
Бодягин, что это у тебя с рожей-то?
Антисанитария какая-то, давай-ка
иди отсюда, иди, иди, иди.
Что это с тобой, Бодягин?
Спасибо.
Вот оборзел зэк.
Ни здрасти, ни до свидания.
– Распустили вы его, Борис Никитич.
– Ну…
Ну что, сынок, обознался?
Ага.
С кем не бывает,
тут такие плащи у каждого.
Ветер с Енисея дует холодный, а я каждый
день мотаюсь из порта туда и обратно.
То уголёк подвести кораблям,
то рыбку отвести.
Кушай, сынок, рыбку, рыбка меловая.
Спасибо, а скажи, отец,
а сколько кораблей на углях ходит?
Да, почитай все. У нас тех,
кто на мазуте, раз-два и обчёлся.
А "Шахтёр Бобков", сейнер "Суриков"
и лесовоз "Тольятти", они на угле ходили?
Так точно.
Ясно.
Товарищ Кроткий, товарищ Кроткий!
Чего тебе, Бобриков?
ЧП у нас, товарищ старший лейтенант.
Войдем?
За мной!


Серия 2

Так вот вы какой, товарищ специалист.
Ну, что ж очень приятно.
Лейтенант Малодечна.
Да, товарищ Малодечна, в лихом месте
знакомство наше свелось.
Ну что, место как место.
Тут и так сплошная мертвецкая.
Ну, давай, голубь, рассказывай.
Вдвоём мы шли. Ну, заходим,
а он готовенький.
Докладывать, кто побежал?
Оба побежали.
Вот она, отвага-то безмерная.
Да, уж.
Страна второй год воюет, потери
многотысячные каждый день несёт,
а они вдвоём мёртвого зэка испугались.
Так, значит, помещение минут
десять без присмотра было.
Это всё от безделья. Ну, ничего,
архаровцы. Придётся заняться уставом,
изучением марксистско-ленинской теории.
Хотя нет, отправлю я вас
к товарищу Гульду. А?
А что, там воздух чистый, восемь
километров до рудника, восемь обратно. А?
Так, а ну, бойцы, давай-ка взяли
его и туда положили.
– Есть.
– Живо, живо.
Взяли.
Да, интересно.
Айлун Иляевне бы его показать.
Можно и показать.
Товарищ Бобриков, товарищ Бобриков.
А, тебе чего, доченька?
Тут никто не проходил?
Да, я же всё время бодрствую.
Я к вам заглянуть хотел, Айлун Иляевна.
Да?
У меня, кажется, эти, цыпки.
– Да, какие у вас цыпки?
– А, что?
Вашим рукам любая девушка
может позавидовать.
А мне нельзя по-другому.
Искусство фотографии
нежности пальчиковых подушечек
требует. Вот, доченька,
вот закончится война,
праздников людям захочется.
Заработает моё ателье и
я вас с цветами изображу.
Да?
И подарю фотокарточку на память.
В красивой золочёной рамке.
– В рамке?
– Совершенно верно, дочка.
В золочёной рамке.
Айлун, Айлун Иляевна, я за красками пришёл.
Мне товарищ Мылов поручил нарисовать
афишу к празднику Воздушного флота.
А красок не дал, а в Ленинской комнате
полно, целый ящик гуаши. Вот.
Храбочков, вы что умеете рисовать?
Буквы плакатным пером.
А, в радиошколе стенгазету рисовал.
В Ленинской комнате надо Ленина изучать.
Ну, стой, куда?
Ай!
А что это вас так мёртвый зэк цепанул?
Если бы этот зэк где-нибудь на руднике
кончился, мне бы до него и дело не было.
Но умер он не где-нибудь, а возле
штаба НКВД. Это большая разница.
Да, морда жёлтая. Ну, по всему понятно,
что Бодяга себе печень добил окончательно.
Печень? Два покойника за день
с одной и той же картиной?
Ну, эпидемия, может быть.
Нет, если бы болячку какаю
мёртвый китобой с собой притянул,
я бы на этом столе первее Бодяги был.
Знал он что-то. И не просто знал, язык
у него чесался мне что-то сказать.
Молчание не вредит, вредит болтливость.
И тут вдруг на тебе. Ох и не верю
я в такие совпадения.
Ладно, вернётся Борис Никитич с совещания
может быть, что-нибудь и отсоветует.
Подожди-ка.
Да. Нет, что они о себе думают, а?
Напихали в Уськом проливе два
десятка судов, и вот шторм.
Это сейчас пять баллов, а если шесть,
а если восемь? Побьёт, как пить дать.
Побьет…
Кто принял преступное решение
прекратить отгрузку угля на мой буксир?
Товарищ Гульд, баржа и буксир в такой
шторм не могут покинуть акваторию порта.
Товарищ Фурман,
на барже тонны продовольствия,
а у меня две тысячи голодных ртов.
Товарищ Гульд, думаю, если баржа
затонет, лучше не станет.
Потерпите до утра.
Я вижу, в рядах товарищей
безволие и расхлябанность.
Да, да, да-да. Есть.
Самолёт товарища Иванова на подлёте.
Я попрошу никого не расходиться.
Расслабленные они здесь.
А что напрягаться-то? Тундра большая.
Она крепче любого засола держит.
Да, нет такого засола, который
умеющего человека удержит.
Короткое здесь лето.
А у Гульда на фосфоритах вообще
лета нет. Там зима вечная, безнадёжная.
Да, ладно.
Работаем, зэки.
Что за баклан летит?
Здравия желаю. С приездом.
Здорово.
Ну, мы там все собрались.
Всё, так сказать, ждём, волнуемся.
Как долетели-то, а?
Что этих гавриков не попрятали?
Так, а что их прятать-то? Американцы
нажрались и носу вон не кажут из номеров.
Мы ж им из неприкосновенного запаса
икорочки банку и спирт. Поди, и гудят.
– Гудят?
– Ну, да.
Давай, давай ровнее! Давай на меня!
Притормози-ка здесь.
Вон, вон там мы их расселили.
Полковник каждый день невменяемый,
ему только подливай да подливай.
Ну, переводчик наш человек,
своё дело туго знает.
А вот этот газетчик Хантер,
что за препаскудный товарищ.
Уже третий раз тут с инспекциями
приезжает и везде нос суёт, везде.
Сволочь он. Только ты сам понимаешь,
мы потакать и угождать должны.
Ну, да.
Оттелефонируют, что порт не готов
и уйдут кораблики обратно
в американские штаты.
Давай, поехали в штаб.
Ну, а помещенице для проживания
мы вам организовали.
Ну, меблишко не обессудьте, как
говорится, чем богаты, тем и рады. Ну а…
Да, что ты мне про мебелишко,
Борис Никитич? Тут дела совсем паскудные.
Ты про сигнал-то знаешь?
Агент у вас здесь засел.
У него не только рация имеется,
но и доступ к секретам.
Расшифровали московские
товарищи вражицу думку.
Здравствуйте, товарищи.
Здравствуйте.
Знакомьтесь. Уполномоченный
из Москвы, товарищ Иванов.
Будет руководить всеми мероприятиями
по встрече конвоя. Пожалуйста.
Рассусоливать не буду. В ближайшие
сутки ветер должен смениться
и лёд погонит к полюсу.
Как только акваторий очистится,
сразу пойдёт конвой.
Маршрут следования изменён.
Так что, лоцманов держать на изготовке.
К чему хитрить? Со времён Беренга,
корабли ходили одним и тем же маршрутом.
Есть сведения, что в Карское море
вошли вражеские подлодки.
Так все новоземельные проливы
заминированы были.
Товарищ, как вас там не знаю.
Фурман.
Я прошу лишних вопросов не задавать,
а чётко исполнять приказы.
А приказ будет таким: с 21:00
сегодняшнего дня ни одно судно
из порта не выйдет, пока в порт
не прибудет конвой. Вот так.
А у меня "Ревтрибунал" готов к отплытию,
а волна раньше завтрашнего не спадёт.
Подождёт.
А треска ждать не будет. Уйдёт под лёд
и холостой рейд. А у меня план.
Наш генеральный план — это приём конвоя.
Ясно? Как вас там? Фурман.
Что это?
Не знаю. Подожди, подожди.
Да, покойник охоч был в сортире посидеть.
Да, нет плотновата. В нашем сортире
подшивка славного севера,
а эта мелованная, толстая.
Плотновата, говоришь? Ну-ка, погоди.
Это мертвецкая книга.
Сюда Бодягин покойников записывал.
Да, похожа. Очень похожа.
Угу.
Первый сигнал пеленгаторы
засекли ещё пятнадцатого мая.
Только тогда код взломать не удалось.
Его приняли за атмосферную помеху,
такое иногда случается.
Оттого и шухера не поднимали.
А вот второй, месячной давности, дал ключ.
Как получили расшифровки,
сразу волосы дыбом.
Ты помнишь, что тогда в мае,
три месяца тому назад было.
Ну, так эти два решения были, один о
конвоировании по морскому Северному пути,
а другой о минировании проливов
на Новой Земле.
От об этом всём в донесении речь и шла.
Я думаю, что именно тогда, немец
в наше море и просочился.
А во втором послании вся информация.
И о транспортах, и о дислокации,
и о прикрытии. Да…
В пролив я думаю, подлодки
сунуться побоятся.
Наверняка будут готовить засаду
по маршруту следования конвоя.
Но мы тоже не лыком шиты.
Тральщики начали метать мины
в герле Енисея и в этих районах.
Ну, что-то как то не густо.
– Не морской ты человек, Борис Никитич.
– Нет.
Это только так кажется,
что море синее да бескрайнее.
А там ледовые поля,
там буруны, там мелководье.
Не так много в море свободной воды.
А чтоб подлодке развернуться
и подавно. Конвой пойдёт вот так,
прикрытый минами со всех сторон.
Так что, дорогой вражина,
дулю тебе, а не конвой.
Ого. Ничего себе.
Ты смотри-ка, прям свечной
заводик зэк себе устроил, а.
А он по городу огарки собирал, переплавлял,
фитиль ставил и продавал потом.
– Торговал?
– Ага.
Ты, урод!
Так, отставить. Дай сюда.
Ну, товарищ лейтенант.
Сейчас я тебе как вставлю,
по самое не хочу. Уйди отсюда.
Опа. Антифриз Бодяга перегонял.
Технический спирт чистил.
Бытовая химия.
Накрылся, сынок, ну и правильно.
И правильно, Илья Ильич,
идите вы на пост спать лучше, а.
А то без вас тумбочка, не тумбочка.
Есть.
Айлун Иляевну позовите.
– Отставить смех.
– Есть.
Дай сюда.
Так чего мы ищем-то? Скажите толком.
Записи в учётной книге нет.
Даже мёртвого китобоя Бодяга
не оприходовал, а губа синяя.
След от химического карандаша,
слюнявил он его, значит, что-то писал.
Скорее всего на листке, вырванного
из этой книги. Не исключено, что
клочок оторвался в ходе борьбы.
Только, что он писал?
Ну, может быть, письмо.
У него пятнадцать лет без права переписки.
Хотя в почтовые ящики, что для
откровений в наше ведомство предназначены,
писем никому кидать не возбраняется.
Вася, возьми-ка мотоцикл и перешерсти их.
Есть.
– Айлун Иляевна.
– Да.
Там в тридцать шестой бокс
товарищ Кроткий зовёт.
Илья Ильич!
Да. Что, доченька?
Илья Ильич, скажите, пожалуйста,
вы ведь здесь сторожил?
С тридцатого года. На вольном поселении.
И всё время фотографом работали?
Да, и для газеты, и
на паспорта фотографировал.
И художественные композиции.
Меня даже в «Огоньке» печатали.
А вот это не вы случайно фотографировали?
– А, старуха?
– Ага.
Колоритная старуха. А, помню,
снимал её для "Славного Севера".
И кто она? Для меня это очень важно.
Не помню, да это чёрте когда было.
Лет пять, шесть, может даже, восемь назад.
Тогдашний начлага, не помню,
как его, ко мне её притащил.
А она слепая, глухая и по нашему
не бельмеса. Намучался я с ней.
Сегодня что, не доносный день?
Ой.
Вам это знакомо, на отраву похоже?
Нет, нет-нет.
Может, зараза какая-нибудь?
Да, нет.
Откуда это у вас?
Да, у мёртвого китобоя было.
Творчество народов севера, наверное.
Что с вами? Айлун Иляевна!
Да, какая она странная, Олюшка наша?
Ну, что ты? И скрывать ей нечего.
Что ей скрывать? Ну, просто
тундрики, другие люди, ты понимаешь?
У них везде душа. У них вон душа
у чайника есть. И детки есть у чайника.
А главный — шаман Он такого нашаманит,
что не один марксизм ничего не изменит.
Ну, она сама из каких, из ненцев,
долган? Или каких других?
Ну, кто знает-то, ну? Она сама ничего
не знает, видишь, ей в детстве память
отшибло начисто. Ну, по физиономии-то
она, конечно, тундрячка. Ну, так сам видел.
Вот говорит, что где-то воспитывалась
в детдоме, потом окончила медучилище,
в Белоруссии что ли. Ну, врачевала, а
сюда-то она с эвакуированными приехала.
Но язык вот свой запомнила.
Хотя тарабарит, тарабарит, а вот
из местных никто её не понимает,
что за язык, чёрт его знает. Поэтому
мы в графе национальность написали
русская и всё. Вот, что за погода,
ты посмотри. То солнце, то мрак.
Ладно, давай про серьёзное. Что, говоришь,
по углям диверсант здесь шляется? Да?
Так вы ж в него не верите, Борис Никитич.
Веришь, не веришь — игра есть такая.
Только два раза в эфир с нашего района
выходила рация, вот. А вот
теперь верь или не верь.
Ох, дела, дела. И что здесь вражине
в нашем порту делать, ума не приложу.
Диверсию, наверное, какую-нибудь
задумали. Лоток свинтить.
Или вагонетку с рельсов сбросить.
Ага, ну вот подъехали.
А мысль у меня такая, Борис Никитич.
Корабли пропали, даже
тявкнуть в эфир не успели.
Какой эфир? Эфир. Ты что веришь, что у
них действительно там связь какая-то есть?
Этим посудинам уж век.
Не важно. Но первая мысль — торпеда.
Но торпеда хороша, когда хотя бы
в эсмине светишь, а если в китобой угодишь?
Это всё равно, что из пушки по воробьям
стрелять. Я думаю дело в другом.
Вот. Мы в разведшколе метод
маскировки фугасов изучали.
Ну.
Мину можно и под кусок угля замаскировать.
Бросил пару таких прям в порту в лоток,
из лотка попал в бак.
Потом кочегар сам мину в топку забросит.
А кораблики-то не большие,
раз и в щепки.
А Бодягин часто в порту крутился,
может, и заметил какого-то
подозрительного или даже узнал.
Складно рассказываешь, да.
Говоришь, он здесь с утра ошивался?
Да, с утра.
Он знает, что "Ревтрибунал"
сегодня с утра углём грузился,
а ему как раз в четырнадцатый
квадрат направляться, а.
Так надо бы проверить твою эту, теорию.
Да, нет. Куда торопиться-то?
Шторм ведь, какой сен…
Да, какой к чёрту шторм? Ты, что
капитана Поветкина не знаешь?
Им этот шторм твой, знаешь, как…
По боку! Понимаешь? Нептун, его мать.
Лидер соцсоревнования, он с этой своей
треской на любую волну пойдёт.
Давай-ка, дуй на пирс, слышь,
и постарайся их предупредить.
– А я в рубку побегу. Давай!
– Ага.
Тридцать восьмой, это Буртасов.
Слышишь меня?
Да, Борис Никитич, слышу.
Саньков, срочно передай капитану,
чтобы крупные куски угля
в топку не бросал, если
жизнь дорога! Слышишь?
Выполняйте приказание! Как понял?
Понял, понял. Передам.
Всё, бывай!
И здесь пусто.
Да, что все сговорились, что ли?
Есть.
Ладно, у нас ещё один предупреждён,
а предупреждён, значит, что?
Предупреждён, значит, вооружён.
Молодец. Слушай, ответь-ка мне
вот на что, душа моя.
На сколько эта твоя хреновина
дострелить может?
Триста километров. А при хорошей
погоде, может и дальше.
А Диксоновская?
Ну, эта аппаратура серьёзная,
та и до Архангельска достать может.
А до Финского пицама?
Нет, слишком далеко. Храбочков хвастал,
ваша штабная может достать.
Только там лампы попаленные,
а такие днём с огнём не сыскать.
А, что за лампы?
Немецкие. БР-3 и БР-7 Сименс.
Такие лампы на радиобуи ставят.
Их нам из Германии доставляли.
Каждая на вес золота.
Борис Никитич.
Что тебе? Ну.
Там тебя срочно Малодечный к телефону.
Продолжайте.
След обрывается у линии узкоколейки.
Видимо, в вагонетку скакнул сволочь.
– Ах ты, моя умница. Луша, хорошая.
– Молодец, молодец.
Хорошая была б Луша твоя, если бы
догнала сволочь, да арестовала,
вот тогда была бы хорошая.
Ну, Борис Никитич, это вы загнули.
Тогда б не мы с вами полковника и
капитана носили, а Луша бы генералом была.
Ох ты, моя мордаха. Пошли, Луша,
за мной. Пошли.
Обиделся. Ох.
Эх, товарища Рыдванова бы сюда. Он бы
вмиг бы всё раскусил бы и догнал бы всех.
Ты в своего Рыдванова
влюблённый что ль, прям?
Ну, что в том такого?
Если у человека есть чему поучиться,
я бы ему и в рот заглянул,
и на побегушках бы побегал.
Ну, так и бегай за ним на побегушках.
Где он только твой Рыдванов? Нету.
А на чём же ты держался?
Хантера там поселили,
газетчика этого американского.
Везде нос свой поганый суёт.
Ну, да чёрт с ним. Что у тебя-то?
Вот этой штукой гад замок заклеил,
чтоб взлом не обнаружился.
А, что это?
Это каучук. Его спецы в пальцах мнут,
от такой гимнастики товарищ Брагин
говорит, что пальцы,
как железные становятся.
Да, у нас у каждого пацана
этого каучука полные карманы.
Вон, год назад сухогруз затонул, а потом
три вот таких головы мужики выловили.
Ну и, мальчишки мячики из него лепят,
он только замерзает зимой.
Ты молодец, всё замечаешь.
Нам только от этого, какой толк?
Нам-то от этого толк есть. Он слепок
замка сделал, мы на правильном пути.
То, что он ящик взломал, подтверждает
нашу догадку о том, Бодягин кого-то
узнал и донос написал. Вот только
успел он в ящик положить или нет?
Ну хорошо, если ты говоришь,
что он, он что-то узнал,
а почему тогда не пришёл,
не доложил, не сообщил?
Испугался, что вы ему не поверите.
Вы же сами говорили: Кроткий,
не верь никому, ни зэкам, ни ссыльным.
Вот он и пошёл кривым путём.
Ну, значит, ты точно понимаешь,
что кто-то из своих. Да?
Из слишком своих, Борис Никитич.
Если успел Бодягина прямо
перед самым нашим носом ухайдокать.
Ну, ну.
Выходи.
Сесть.
Как думаешь, что с девкой-то будет?
Встать!
Эх, красивая.
Если б ко мне попала,
красивей бы стала. А с Гульдом…
Эх, хороша.
Товарищ Гульд, как обычно?
Выдайте им двойную пайку,
завтра с утра уходим в болтанку,
а на барже они есть не смогут, а мне
нужны живые. Стране нужны живые!
Угу, ясно.
Забирай.
Миску.
Жратва тут не последняя. Жить можно.
Ага.
Ты бы не о жрачке думал, а о том,
что с фосфоритов живыми не возвращаются.
[Миску.]
Поговорил я тут кое с кем, есть
человек пять, которые на всё готовы.
Я смотрю, тут ложки без счета выдавали.
Скажешь своим, пусть прихватят.
Отче наш, иже еси на небеси.
Да святится имя Твоё,
да приидет царствие Твоё, да будет
воля Твоя, яко на небеси и на земле.
Хлеб наш насущный дашь нам днесь…
Хлеб насущный даёт вам не
Господь бог и даже не я.
Хлеб даёт нам Родина и вы, отец,
посылайте свои молитвы тем,
кто проливает кровь, чтоб мы ели этот хлеб.
Чем мы можем отплатить Родине?
Мы отдадим свой долг светом.
В каждой спичке горит
наш Таймырский фосфор.
Его священный огонь в каждом патроне,
в каждом снаряде,
в каждой бомбе, нещадно разящая врага.
Священный огонь вашего маузера,
сразил не врага, а несчастного профессора.
Он покинул строй.
Родина может простить многое,
но в часы тяжелейшей из войн, Родина
не может простить разрушения строя.
Никому и никогда не позволено
покидать строй!
Можете есть.
Храбочков, Храбочков, ну, где
ты там, приём. Храбочков.
Опять жухаешь? Приём!
Е-4, как слышишь меня?
Приём. Е-4, приём.
Е-4 зацепил.
А, что у тебя с голосом, Храбочков? Приём.
Так, простыл я, душа моя. Узнал?
Узнал, товарищ Буртасов.
Саньков, а тебе Родина, вот эту
дорогую технику-то зачем доверила?
Чтоб ты в детские игры, что ли играл,
а, засранец ты.
Каждый час выходи в эфир.
Слышишь меня? И без всяких глупостей.
Иначе скажу капитану Поветкину, он
тебя вон, на разделку пошлёт. Понял меня?
Понял, Борис Никитич.
Больше не буду, честное слово.
Ну, вот другое дело. Всё.
Понял он.
А где же это чудо?
Храбочков.
Хороша бандура. Такая до Финляндии добьёт.
Добивала когда-то.
Этот, горе луковое, Храбочков,
вылил на неё водку, все лампы попалил.
А когда это случилось?
Месяца три назад.
Так ведь три месяца назад
была отправлена первая шифровка.
Ну правильно, ты ж самый умный,
а мы дураки, ничего не понимаем.
– Шифровка была отправлена пятнадцатого мая.
– Ну.
А Храбочков когда станцию попалил?
Ещё на первомайские. Понятно тебе?
Иди сюда, герой-наблюдатель.
Ну, что такое, что случилось?
За Олюшкой в душе подсматривал.
На самом интересном месте сученка изловил.
Храбочков, ну ты понимаешь,
что не хорошо подглядывать,
за голым Секретарём комсомольской ячейки.
– Ну, понимаешь?
– А?
Давайте его пропесочим в боевом листке.
Вот, вот у нас тут замечательный
художник прозябает.
Вот он и изобразит всё в красках.
Да, она там пережитками занималась.
Чем она там занималась?
Я тебе сейчас так…
Да, шаманка она. Вот, у неё вся шея
вот такими увешана. А ещё комсомолка.
Я тебе сейчас такую комсомолку покажу.
Храбочков, ты мне прекращай эти
безобразия творить, я тебе.
Всё, иди сюда.
Храбочков, слышь, послушай,
душа моя, канифольная.
А вот нельзя те лампы, что ты попалил,
ну, как-нибудь, как сказать, потырить?
Никак нет, товарищ Буртасов,
товар штучный, подконтрольный.
Такие и сгоревшие даже,
под расписку сдают.
Вот, видишь, что ты натворил?
Убить тебя мало.
Давай иди, связывайся с "Ревтрибуналом"
и, чтоб мне без этих вот, как они?
– Есть.
– Е-2, Б-8.
– Есть, есть.
– Ну, иди.
"Ревтрибунал", "Ревтрибунал",
приём. Саньков, приём!
Ну, что не сходится плюс с минусом-то,
а потому, что не могли они отсюда
сигнал послать, там в этих лампах
мыши норы уже свои свили.
Ну, рация вопрос, конечно, важный, но
меня сейчас больше личность врага
интересует. Айлун Иляевна
в каких детдомах содержалась?
Я же тебе рассказывал, в Белоруссии,
там же медучилище закончила.
А, значит, проверить нельзя,
Белоруссия в зоне оккупации. Понятно.
Скажи, душа моя, не сильно рано ты
гонорку-то чекистского понабрался, а?
Так, мысли вслух.
А ты держи их лучше при себе,
мысли-то свои, а то, как-то в твоём
исполнении хреновато они звучат. Иди.
Вот чёртова проводка, вот здесь
в этом крыле всегда что-то летит.
Ну, что ты будешь делать?
А почему здесь всегда пусто?
А было когда-то густо,
это сейчас ветер гуляет.
А куда же все подевались?
Тут ещё задолго до меня начштаба был,
так он обнаружил айхонское стойбище.
Ну, айхоны, народ такой здесь жил.
– Жил?
– Да.
– Куда делся?
– Ты, знаешь, сгинул.
Мёртвые все там оказались. Вот ненцы
говорят, как будто их какой-то
шаман Мерген всех со свету сжил.
Ну, это такая легенда.
Мерген? Но ведь Мергеном
была шифровка подписана.
Да, Мерген-то знаешь, что в переводе
означает? Охотник.
Тут Мергенов этих, как Ивановых,
в кого не плюнь.
Начштаб был больно суров,
не разбирал, Мерген не Мерген.
Выставил вот так всех шаманов
и перестрелял.
И те, что остались, прокляли штаб-то
наш до седьмого колена. Вот так.
Да мракобесие.
Может, ты и прав, душа моя.
Только, что-то за пару лет
всё обезлюдило. Вот так.
Шесть, четыре, рыба.
Да, привидится же.
О, ты, Кроткий. М-да.
Это сумеречное состояние души.
От вечных сумерек здешних.
Что это за такое состояние?
Ну, когда и есть не хочется,
и подвиги совершать.
Ну и, что с этим состоянием делать-то?
Доктора рекомендуют игру в городки.
Ну, можно книжку какую-нибудь
смешную почитать.
Или подшивку "Крокодила" пересмотреть.
Тут север. Тут никакой
Кукрыникс не рассмешит.
– Буртасов?
– Да, да, товарищ Иванов.
Ну, что там у вас?
Сейнер "Ревтрибунал" покинул
зону минирования
и взял курс на четырнадцатый квадрат.
Мне докладывают постоянно.
Добро.
Я к вам направил стрелков,
чтоб взяли под охрану штаб конвоя.
Это ещё зачем?
Ну, всё-таки сейф не такое уж
надёжное сооружение.
Ну, хорошо.
Спокойной ночи.
– Будь здоров.
– Спокойной ночи.
Уж лучше б нас на фронт,
а то забросило в края вурдолачьи.
Да ну, на фронте вон,
великие тыщи каждый день гибнут.
Уж лучше пуля, чем как Бодяга.
Да, ну. Ты чего?
А вот со спиртецом разобраться бы
надо. А то без нас разберутся.
Сегодня кто, Бобриков на часах сидит?
Нету.
Ага, как бы не обогнал, а то дедуля
любитель из себя больного построить,
а сам глушит по-тихому.
Аккуратнее.
Ну, иди. Чего встал-то?
А, что я-то?
Я старше.
Старше он.
Иди.
Иди.
Погоди, здесь где-то керосинка была.
Ага, давай.
Сволочь Бобриков, обогнал.
Ага.
А-а-а-а!


Серия 3

Ну вот, посмотрите, товарищ Кроткий.
А ведь при жизни они не похожи были,
Бодяга с Бобриковым. А сейчас лежат рядом
и похожи, как братья.
А, что этот Бобриков из интеллигентов был?
Фотограф, он для газет работал,
для милиции, для нашей организации.
Руки холёные, как у девки. По крайней
мере, правая, а вот левая.
Я думаю, вот этой самой рукой,
он убийцу своего и держал.
А почему это убийца-то его
такой грязный был?
Это не грязь, Вася. Бобриков сюда
шмыгнул за спиртиком
и застал убийцу за поисками Бодягиного
письма. Крепко Бобриков ухватил его
за плащ, за прорезиненный
рыбацкий макинтош. Зажги спички.
Вот эта гумма, у него
под ногтями и осталась.
У кого из наших такие плащи есть?
Да, почитай у каждого.
У меня, у Храбочкого, у Борис Никитича.
А у Айлун Иляевны?
Есть. Но не она же.
Почему?
Что, Вася, амуры что ли?
А ты кого больше любишь, Родину или амуры?
Родину.
Я тут шпиономанию не развожу.
Просто бдительным нужно быть
и не просто бдительным. Инициативным
нужно быть в бдительности.
Присмотри за любимой, Вася.
Присмотрю, обязательно присмотрю.
Так.
Ну, где, где, где?
Ну, где?
Из бездельницы шаманки в трудовые прачки.
Что с тобой, Олюшка?
Тут статья должна быть —
прогрессивное лечение.
Меня кашель бьёт.
Ты мне ничего не хочешь сказать?
Зачем ты меня сюда привёз, ты посмотри.
Сырость, она для меня, хуже смерти.
Так Фурман сказал, что поведёт
американцам пирс показывать.
Какой к чёрту пирс, американцы не мы,
они вон люди нежные, как рафинад,
плюнь и растают. А ты посмотри
с реки-то вон, холодом каким тянет.
Я тебе рубль за сто даю, они сейчас
вон там, на четвёртом причале прячутся.
Чёрт, что за погода такая, посмотри?
Меняется каждую секунду, то дождь,
то холод, то солнце.
Будь ты всё неладно.
Д-5.
Д-5? Д-5 или Д-6?
Д-5.
– Приём.
– Д-5, Храбочков.
Д-5. Змей ты, Саньков, чистый змей.
Убил. Моего однопалубного убил, радуйся.
– Отлично.
– Приём.
Отлично, Г-8.
– Что?
– Г-8!
Г-8?
Да.
Мимо, Г-8.
Врёшь, небось, Храбочков.
Вот уж хрен тебе.
Храбочков, приём.
Ну, что там у вас? Меня Буртасов
уже замучил. Говорит, чтоб я
каждые два часа с вами
на связь выходил. Приём!
Всё в порядке. Нагнали косяк трески!
Малодечна, сволочь.
Храбочков.
Подслушиваешь?
Храбочков, приём! Не слышу, приём!
Зараза, а.
Обратите внимание, обратите внимание!
В течении месяца, мы увеличили
производственную мощность вдвое.
И в следующем месяце планируем
ввести новый причал в эксплуатацию.
Что, не понимает? Скажи,
что я начальник порта.
И что этим буржуям здесь надо?
Остановились бы лучше в Москве,
всё-таки столица, там, небось,
сейчас тепло. Да?
Двадцать шесть градусов выше ноля.
Вечера совсем тёплые, чудесные.
Под гостиницей «Москва» розы
высадили, пахнут просто чудо.
А, это всё Хантер, буржуазная сволочь.
Акула пера, мать его. По всему миру трубит,
что у нас одни только зэки и работники,
а на гнилом Западе делают вид,
что этого не любят.
Вот он и льёт воду на мельницу
всяких лицемеров и ханжей.
Специально опять сюда напросился,
чтобы какую-нибудь дрянь сфотографировать
и взбаламутить заокеанскую общественность.
А может, устроить ему пакость,
мелкобуржуазную? А что, у меня здесь
есть такие разбитные соплюхи, они
ему в номерах такой ответ Чемберлену
сбацают, а тут и мы с фотокамерой.
Нет, это битый кирпич, осторожный. Падла.
Тут надо что-то такое, чтоб его
крепко взять, чтобы не пикнул.
– Твоими девками тут не обойдёшься.
– Разрешите, я попробую?
Да, думаю я, Борис Никитич.
Ну и, о чём?
О чём молчит товарищ Аюшева?
Китобой, Бодягин, Бобриков,
у вех одна картина. Тундрики ещё эти,
знает она что-то и молчит.
Я вчера ей костяшку вернул с бусиков с её.
Так она её в кармашек сунула
и молчок, ни даже спасибо.
Да, ну тебя.
Действуй, давай и осторожно.
Пусть грузят заключенных.
Ну, что пойдёмте вдоль причала,
посмотрите краны.
Полковник интересуется,
почему здесь так поздно темнеет?
Скажи, что сейчас полярный день,
а скоро начнётся полярная ночь.
Пойдемте! Пойдемте-пойдемте!
Извините, товарищи, минуточку внимания.
Я вот что хотел сказать,
там дальше неинтересно, я прошу
пожаловать всех в столовую откушать.
Водка, во.
Что он говорит?
Хантер говорит, что русские
устроили очередную показуху.
Буртасов!
Я здесь, товарищ Иванов.
Убери зэков с шестого причала,
там этот Гульд их на баржу грузит.
Кроткий, Кроткий, иди сюда!
Чёртов Гульд, народ на шестом грузит.
Беги туда, прям через пятый
причал, сделай что-нибудь,
чтобы зэков всех спрятать.
Давай скорей. Бегом!
Давай! Тяни!
Я на этой посудине два года ходил.
И всё в девятнадцатом годе, при Колчаке.
Тогда здесь только зимовье было.
Даже знакомства остались.
Не подвезёт куда, твой знакомый?
Если его с клещами попросить.
Товарищ Гульд, я не выведу
баржу из бухты, не выведу!
Это верная смерть, верная!
Приказываю, цепляй баржу.
Да вы посмотрите какая волна,
так это здесь на реке,
а на море вообще смерть,
а на выходе из Енисея
там тральщики мины везде поразбрасывали.
Только ты пойми, нас не на барже
с удобствами повезут,
а в трюме законопатят. И по болтанке
до самых фосфоритов,
а там в лагере у Гульда
охрана холёная, учёная.
Так что, если море такое будет, нам хана.
Так моли своего морского бога,
Боцман, чтоб сильней штормило.
Молю, Бегунок, молю.
Я сам поведу буксир через Зубастый Лок.
Да, потому он и зубастый, что там
скала на скале и риф на рифе.
Я уже водил, проведу ещё раз. Цепляй баржу!
Стреляйте, стреляйте, товарищ Гульд.
Уж лучше я здесь сдохну от пули,
чем тонуть и людей невинных
за собой на дно потянуть.
Ну, что ж, ты цельный человек,
капитан, я уважаю твоё решение.
Ребята, разводи бары. Разводи бары, говорю!
Помоги, сейчас в воду утянет. Держи!
Батюшка, а что пророк Иоанн
говорит насчёт прихода Антихриста?
Имел он два рога, подобные агнчим,
и говорил как дракон.
Ошибался почтенный апостол,
не рога, а фуражка форменная.
И не три шестёрки на лысине,
а печать синяя, гербовая, со звездой!
Да, не какой он не Антихрист.
Он только хочет быть им,
но это слишком большая разница.
Товарищ Гульд, я требую немедленно
прекратить погрузку.
Нужно вывести всех людей с пирса!
Товарищ Гульд, немедленно прекратите.
Вы сейчас же прикажете конвою,
вывести людей в бараки,
иначе я вас расстреляю,
как предателя и шпиона!
Я не воюю с людьми,
я воюю только со стихией!
Я расстреляю тебя, Енисей!
Господин Хантер спрашивает,
что это за люди?
Слышь, что этот чёрт говорит, я не понимаю.
Он сказал, что это вольнонаёмные
работники рудника фосфорита.
Встречавшие известную артистку Хруничеву,
которая даст сегодня концерт,
в честь дня Воздушного флота.
И приглашает их.
Кроткий, ты меня спрашивал,
почему он здесь хозяин,
а вот потому. Смотри.
Такого тёплого приёма господин полковник
не встречал ни в одной стране,
а ещё он говорит, что пить умеют
только русские и американцы.
Вот, рекомендую, называется «строганина».
Мелко-мелко режим рыбку,
потом сбрызгиваем лимончиком, но война,
лимончика нет, уксусом тоже хорошо.
Я вашу вилочку.
Господин полковник говорит, что
во время войны он служил военным
атташе в Японии, где очень
пристрастился к таким блюдам.
Они очень вкусны, когда их ешь прямо с…
Когда их ешь прямо с голой женщины.
– В Японии надо быть особенно осторожным.
– Да.
Там шпионы везде.
Мужчины, женщины и даже дети.
Но женщины самые хитрые.
Ну что ты как?
Как же я не догадался-то, Борис Никитич?
О чём?
А вдруг, вдруг Айлун Иляевна вовсе
не дитя советского севера,
а какая-нибудь сколопендра японская.
Опытный агент с наивным лицом.
А, Борис Никитич? Вот и полковник
говорит, что хитры у японцев бабы.
Знаешь, мы сейчас приличия соблюдём,
потом выйдем и я с тобой поговорю.
Вы даже меня слушать не хотите.
А если б Бодяга что-нибудь
про Айлун Иляевну узнал и вам бы
сообщить захотел, что вы ему сказали?
Ну, давайте выпьем за союзников!
За вас, господин полковник!
За наших иностранных гостей!
Ваше здоровье.
И наше здоровье.
Господин журналист говорит,
что неделю назад наш гидросамолёт
наткнулся на сейнер "Суриков".
Весь экипаж был мёртв, последняя запись
в судовом журнале датирована
шестнадцатым числом.
Там говорится, что экипаж нагнал
косяк сайры в четырнадцатом квадрате.
Он спрашивает, знаем ли мы что-то
об этом, есть у нас какая-то информация?
Может быть, это эпидемия?
Да, эпидемия. Точно эпидемия.
Мы сейчас как раз
работаем над этим вопросом.
Борис Никитич, я тут подумал,
зачем фугасы в уголь бросать?
В порту ведь бочки с питьевой водой
грузят, бросил в такую отраву
и будь уверен в успехе, а японцы
в ядах сноровистей всех будут.
Ну, хватит тебе уже, поостынь.
Простите.
Можно это взять?
Вам это знакомо?
Он говорит, кажется, да.
Он хочет сделать слепок.
Пожалуйста.
Прошу. Он благодарит вас.
Ты, Олюшка, если кашляешь,
ты лучше, ты лучше в тепле посиди,
а не шляйся, где попало. Ладно?
А то продует тебя, кто нас лечить будет,
да? Ну, вот.
На вот, книжку почитаешь, ладно? А я пойду.
Ты знаешь, я, я на ключ тебя закрою,
а Ягубкин тебе покушать принесёт.
Больным-то положено кушать
в постельном режиме.
Ну, отдыхай, отдыхай.
Почему не на посту? Отвечать!
Никак нет, я на посту.
Я того, отлучился.
Того, он отлучился. Бойцы.
Живо за мной, работа есть. Оба!
Товарищ лейтенант, а почему товарища
Бобрикова в зэковский морозильник?
Ему же по солдатскому чину
отдельная яма полагается.
Без вопросов, взяли и в яму.
Так мы ж не гробовщики, вроде.
Что? Знаете, бойцы,
буксир ещё не ушёл.
Вы что хотите, чтобы я вас у товарища
Гульда на хорошего гробовщика сменял?
Устраивает такой расклад?
– Нет!
– Никак нет.
Тогда, вперёд.
Закрыто.
– А ключ, где?
– Ключ Бодяга на шее таскал.
Живо на вахту, за дубликатом. Бегом!
Три метра вечной мерзлоты.
И на холодильник тратиться не надо.
Вот так заснёшь в подвальчике и всё.
И найдут тебя через тысячу лет
таким же свеженьким,
хоть женись. А, Ягубкин.
Готово.
В яму обоих. Вперёд, выполнять.
Накрывай.
Всего доброго!
Э-э-э, господин Хантер. Господин Хантер!
До чего же поганый проныра
этот Хантер. Дрянь, а не человек.
Душа моя, всё было хорошо, давайте
завершайте всё, закругляйтесь.
Ну, чего ты хотел?
А, ведь насчёт Айлун Иляевны,
Борис Никитич, всё сходится.
Да, ни черта у тебя не сходится.
Ну, ты поставь на место Олюшки
любого из нас. Ну, Ваську поставь,
Храбочкого, меня поставь, будет тоже самое.
Васька спал, Храбочков спал.
Ну вот, спал. А может, ты там под
одеялом-то кого-то или что-то увидел.
Ну, не помню.
Ну, вот не помнишь. Ты пойми, дело
наше не такое простое, у нас пока
последний крестик с ноликом
не сойдётся, даже молчи и не вякай.
Ты, во-первых, и невинного человека
можешь обвинить, и виноватого
можешь спугнуть. А хуже того,
ты сам ведь не заметишь того,
как в руках виноватого
можешь сделаться
игрушкой Петрушкой, вот, что страшно.
Да я к Айлун Иляевне с полной симпатией,
но ведь это ж не личное дело.
Кроткий, что ты за человек такой, страшный?
Ты как клещ собачий впиваешься и…
Малодечна. Вася.
Да, Борис Никитич.
Не знаю даже, как тебе и сказать, душа моя.
Что случилось?
В общем, Олюшку арестуй.
Как?
Только сделай всё аккуратно, понимаешь?
Думаю, разберёмся мы потом.
Хорошо, всё, исполняй.
Что, теперь доволен, да?!
Дурак ты, товарищ Кроткий,
а не специалист, дурак.
Борису Никитичу никогда б
такое в голову не пришло.
Это ты, Кроткий, его накрутил, ты.
– Докладывай!
– Я Айлун Иляевне кушать приносил.
Я стучал, стучал, а она не открывала.
Олюшка, Олюшка.
Олюшка.
Олюшка, кончай шутить.
Дело-то оно не шуточное, Оль.
На, бери быстро, быстро.
Храбочков, ишь, ишь побежал.
Давай, клей, клей, клей. Вот видишь,
вот, одни сами выступают,
соло поют. А других всё за ниточки дёргают.
Что ж вы, Борис Никитич, всё меня ругаете?
Я тебя ругаю? Я тебя упреждаю.
Вот при твоей хваткости,
тебе в два раза надо быть
осмотрительней. Ты понял меня?
И не смей на меня обижаться.
Ну, как можно, вы старший товарищ.
А нам бы ещё товарища Рыдванова
и мы б тогда его мигом взяли.
Мигом только мухи успевают.
Иди вон, садись, в баню поедем.
Хорошо, а то я уже протух частично.
Частично? Ты весь уж протух. Шучу.
У нас с тобой в бане дело есть.
Знаешь, к Гульду поп попал.
Так я думаю, его или выцыганить, или
может даже, выменять кое на что.
Вместо Бодяги.
А, что именно поп?
Знаешь, потому что они грамотные,
учёт вести умеют. Понимаешь?
Я вот видишь, мыло выцыганил,
так что может, на него и сменяю.
Мы же с тобой и без мыла
обойдёмся, принюхались.
А вот без гробовщика нам
никак нельзя. Я правильно мыслю?
– Да.
– Ну, в общем, поехали. Давай.
Оля, Олюшка. Что ж ты наделала-то, а?
Что ж мне теперь делать?
О, ты что, Вась, почту грабанул, что ли?
Да, иди ты. А вы, товарищ младший
лейтенант, почему не в рубке?
Тебе Борис Никитич, что сказал? Сидеть
постоянно на связи с "Ревтрибуналом".
Ты, товарищ Кроткий, наверно,
большой специалист,
только провести тебя хочет враг.
Если б Олюшка была подлой душой,
разве б прятала она
доносные письма в шкаф?
Подлог это, товарищ Кроткий.
Подлог.
И я докажу.
Что-то тёплая, странно. И журнал открыт.
Закурить есть?
Хосебаев, по местам!
Многократно омой мя от беззакония
моего и от греха моего очисти мя.
Яка беззакония моя знаю,
грех мой предо мною…
Баня и без мыла, хотя бы маленький кусочек.
Неужели профессор трёх
университетов за всю свою жизнь
не заслужил маленького кусочка мыла?
Зато пар, чистый водяной пар.
Его целебные свойства обнаружили
ещё далёкие предки наши скифы.
Отец истории — Геродот писал.
Скифы. Может быть, ваши предки
и могли обходиться без мыла,
а профессор трёх университетов не может!
Ну, и продолжайте вонять,
как конский потник. Прости, Господи.
Давайте заканчивать.
У вас осталось 10 минут.
Мы могли бы попросить ещё горячей воды,
чтобы постирать свои одежды?
У вас больше нет своих одежд.
У вас вообще больше ничего нет.
Кроме воспоминаний. И те советую
бросить в прожарочную камеру
вместе с тряпьем. Коллектив
лагеря принял решение,
отправлять мыло подшефной
воинской части.
Моемся смесью песка, соды
и золы. Это полезно.
Можно чувствовать себя
просто великолепно.
Пойду, уголька подброшу.
Говорят, на весь город две полроты
комендачей. А нашего брата тысяч восемь.
Братву хочешь поднять?
Это ж со всей Красной Армией воевать.
Красная Армия сейчас с немцами воюет.
Перекрой железную дорогу и сюда
с полгода никто не доберётся.
Дурак ты, Бегунок. Сэсминцев полроты,
морячков снимут и разгонят всю братву.
Да я говорю тебе, что и
другим собираюсь сказать.
Главное, народ поднять, а там
возьмём стволы, буксир с бажетом,
жратвы набито, сядем на зимовье,
а там глядишь, и Гитлер верх возьмёт.
А вот это вряд ли.
Эй, молодой, подай жваньку!
Что тут шахтёр моется, что ли?
Ага, шахтёр. У Гульда все шахтёры.
Где я могу видеть товарища Гульда?
В преисподние. Прямо и налево.
Ну, да. Странный он. Совсем сумасшедший.
Товарищ Гульд.
Ты выйди, мне с ним с глазу
на глаз поговорить нужно.
Куда, там же женщины?
Ну и что, что женщины?
Ну, что ты. Иди, иди. Иди!
Товарищ Гульд, вы выдайте всё-таки
артистке мыло, а то будет от неё,
я извиняюсь, разить. От нас ведь
все американцы разбегутся. Да.
Ну, счастливо.
Да не визжите вы, женщины!
Как свинушки, ей богу, какие.
Это уже ушам прямо ужас какой, я уже
давно к женщинскому полу отношусь,
как, как к гражданам. Мойтесь,
никого не бойтесь и всё.
И всё. А есть очень симпатичные
бабёнки, особенно
наша-то артистка. Да?
Да, я к заключённым,
тоже как к согражданам.
Да, а что красный, как рак?
Где это я красный?
Ладно, слышь, сторговал я попа-то,
сторговал. Хороший, говорят мужик,
не бестолочь. Пойдём. Да, не визжите вы.
Ой, женщины, что ты хочешь?
– Товарищ Буртасов.
– Да.
Вас товарищ Иванов вызывает.
Машина ждет.
Спасибо, душа моя. Ступай.
Ну, вот видишь, я к Иванову,
а ты забирай всё-таки попа
и прямиком дуй в штаб.
И поговори там с Олюшкой. Ну, как-то
поговори мягко, деликатно.
Ну, не пори ты горячку. Ладно?
Ну, хорошо.
Ну, давай. Ступай.
Здравствуйте, вы не подскажете,
где мне её найти?
Кто это? А, Бурте.
Ага.
– Там, в бараке.
– Спасибо.
– Под ноги смотри!
– Ой. Извините.
Здравия желаю.
О, рядовой, а как мне
к Зелинополу попасть, а?
– Извините, а это не вы товарищ Кроткий?
– Ну.
Я вас обыскался, вам американский
гражданин бандероль передал.
Спасибо. Свободен.
Есть.
Шпионская организация Хокурюкай.
Где телефон?
Вот здесь.
Кроткий говорит, штаб срочно.
– Да.
– Вася!
Всё подтвердилось.
Вася, веришь, не веришь, а оно так.
Айлун пропала.
Вот это, Вася, уже, трибуналом
попахивает. Всё.
– Девушка.
– Да.
– Комендантский взвод.
– Соединяю.
Чурбанов, поднимай всех,
кто есть и прошерсти город!
Так.
Задержать Аюшеву Айлун Иляевну.
Как понял меня?
– Понял.
– Аюшеву Айлун Иляевну!
Так она здесь, товарищ старший лейтенант.
А что случилось? Алло!
Да она только что искала старуху-шаманку.
Отставить облаву!
И здесь нету.
Товарищ Малодечна, ну, всё уже
обыскали, каждую стенку простучали.
Мы ещё в мертвецкой, Ягубкин, не были.
Товарищ Малодечна, ну,
там ужин уже в термосах остыл.
Можете идти.
– Есть.
– Есть.
Где она?
Что орёшь, она глухая, как тетеря.
Тихо! Всё она и видит, и слышит,
ведьма старая. Говори, где она!
Слышь, бабы, что ж это делается-то?
Шаманку гад обижает.
Ты что думаешь, лычек твоих испугались, а?
Да мы тебя порвём сейчас на тряпки.
Ну-ка, замолкли все! Работаем,
женщины, работаем.
Бабы! Лейтенантик-то сладенький!
Чистый карамель!
Товарищ, товарищ!
А ну, стой!
Товарищ Кроткий, начальник
теплоцентрали Зеленополо.
Звонили от товарища Гульда,
попа своего можете забирать.
Приходского сюда!
Обещали похолодания,
вот мы и решили штаб протопить.
Это очень хорошо, товарищу Буртасову
с его болячками тепло очень полезно будет.
Гражданину Буртасову.
Здравия желаю!
Что это у вас здесь?
Неприятности, Борис Никитич.
Товарищ Иванов всё объяснит.
А это что за бабка?
Кроткий велел арестовать.
Кроткий? Тоже мне деятель.
Разрешите?
Присаживайся, Борис Никитич.
Всё помнишь, о чём мы вчера
с тобой здесь говорили?
Наш разговор, слово в слово.
Три часа тому назад перехватили.
В шифровке и о минах сказано,
и о проходах сказано.
А час тому назад,
пока я с американским полковником
в водочных баталиях схватывался,
вот сейф пытались вскрыть.
– Это что?
– Каучук.
Его негодяй шприцем в жидком виде
закачал в скважину, а иголку оставил.
Потом льдом подморозил, чтобы застыл,
чтобы потом вот так. Да.
Только вот я раньше времени заявился.
Негодяй в окно сиганул и был таков.
А ведь только мы с тобой
вдвоём про эту карту знали.
Товарищ Иванов, не мог он, по времени
не получается, мы вместе в бане были.
Этого не может быть, товарищ Иванов.
Это какая-то ошибка, я… Есть.
Есть принять полномочия.
Поздравляю с назначением, Александр Фомич.
Посмотрите, что за породу горняки
дают, разве это уголь?
О, вы там выпишите им по первое число,
передовики их мать, порожняк гонят.
Заключённый Приходской
по вашему приказанию явился.
Быстро в нашем городе слухи-то
распространяются. Даже и не знал.
Не успел умереть, уже и похоронили.
Вот так вот, товарищ Буртасов.
Ух ты.
Фу.
А ну-ка, стойте! Стоять! Стойте!
Лес рубят, щепки летят.
И не поймёт щепочка топора,
да и топор не поймёт щепку.
Где ж мне кляузу-то твою искать?
Так куда ж ты её спрятал-то? Молчишь?


Серия 4

Страшно, отец родной.
Смерть, как страшно.
Товарищ старший лейтенант,
можно нас на фронт?
Можно к товарищу Гульду на фосфориты?
Тут покойники оживают, товарищ
старший дорогой лейтенант.
Хватит чепуху молоть! С вами знание
воинского устава и командир.
Встать! Открывайте дверь!
Так товарищ Малодечна изнутри
заперся, а это последний ключ был.
Позвольте, гражданин начальник, я попробую.
Семинаристами баловали, отец Иконом
бывало нахлещется в ризнице,
закроется и дрыхнуть,
а мы тово, откроем двери,
ну и попятим винца.
Ловко.
Господи, спаси его душу.
Так, прокляты, говоришь.
До седьмого колена прокляты.
Смерть входит в наши окна,
вторгается в чертоги наши,
чтобы истребить детей с улицы
и юношей с площадей.
Не топтаться здесь, пока я не позволю.
И будут повержены группы людей,
как навоз на поле,
как снопы позади жнеца
и некому будет собирать их.
Не каркайте, Прихотской. Товарищ
Малодечна не был ни навозом, ни снопом,
и не был он повержен. Он погиб.
Как гибнут сегодня тысячи бойцов
Красной Армии. Вы никуда отсюда не уходили?
Никак нет. Честное комсомольское.
Пищу мы принимали, вон термосы стоят.
И тут началось — стоны, дивы, ужасы.
Точно не отходили?
Как приросли, товарищ Кроткий. Мы бы
и рады дёру дать, да ноги не несли.
Значит, никто не мог отсюда уйти.
И следы это подтверждают.
Лёд.
Спи, дорогой товарищ.
Пусти, пустите меня! Где он?
Вам нельзя сюда. Нас сейчас
товарищ Кроткий убьёт.
А, вот оно. Дело шаманов.
Точно. Так…
Вот они все. Вот, вот.
Он ушёл. Мерген ушёл.
Ушла, шпионка.
Мы думали вы того, товарищ Кроткий.
Ведьма она, ведьма.
Поаккуратнее с огоньком, дочь моя.
Не дай бог искорка.
Ялтана ушёл. Кто здесь ещё был, кто?
Хватит ломать комедию, Айлун Аюшева
или как вас там по-настоящему?
Что здесь происходит?
Борис Никитич, вот он Мерген.
Вы ей скажите, Борис Никитич,
в бензине она вся изгваздалась.
Олюшка, душа моя, убери огонь. Убери.
Как говорится, ну, не дай бог, а то
ты же в бензине. Поставь огонёк.
Вы что? Не слышите меня, что ли, а?
Будешь говорить, сука, шпионка японская, а?
Ах, ты. Сука, ты говоришь? Да ты ещё
полчаса в начальстве-то не походил,
а вон из тебя что полезло. Видал я таких
подонков, как ты, на своём веку.
Вам человек не человек и люди вам
не люди. Для вас бы только властью
своей поганой наслаждаться
да безнаказанностью.
Но только я видел, как вас
скидывали сверху и вы, как черви,
в своём дерьме ползали и
сапоги начальству лизали!
Вы же ничего не знаете, Борис Никитич.
Ну, факты же говорят.
Ни тебе мне, Кроткий,
о фактах-то рассказывать.
Я двадцать лет в этом дерьме
из фактов копаюсь.
Тебе поди в твоей школе-то не
рассказывали, как эти факты создаются?
Как складываются, как выворачиваются.
Шпионка она. Японская шпионка чистой воды.
Всё складывается и сообщница
у неё есть, ведьма старая.
Убьёшь ты меня, Кроткий, убьёшь. Вот.
Это дело шаманок. Тех, что в тридцать
четвёртом к стенке поставили.
Я-то тоже думал, что это сказки
страшные. А видишь, нет, оказывается,
нет таких сказок, даже самых страшных,
которые бы в этих стенах
явью не становились. Всё стойбище
шаман Мерген уничтожил.
Целый народ сгинул,
как будто его вовсе не было.
Только не доглядел что-то мерзавец,
двух человек в живых оставил.
Старуху глухую и слепую,
и девчоночку лет десяти.
Её в беспамятстве на Большую Землю
отправили, там её следы-то и затерялись.
Я очень хотела забыть всё. И я забыла.
Но прошлое вернулось за мной.
Отец.
Это сестра, а это дядя Рытяй.
Только не меняет это ничего.
За семь лет её враги сто раз могли
завербовать. Вот она, главная улика.
Мне это американский журналист передал.
Смотрите, Борис Никитич.
Эмблема японской подрывной организации
Хокь… ну, не помню, как её.
Откуда она у вас?
Вот. Это вырезал мой прадед.
Сначала его носил мой дед,
потом мой отец,
потом его передали мне.
Я была ещё маленькая,
но я всё помню. Тогда люди
племени айхон ещё не знали,
что существуют русские, немцы,
японцы.
Они пришли издалека и
нашли острова моего детства.
Это была земля моря, туманов и снега.
На морском берегу грелись тысячи котиков.
В тундре искал ягель али.
На земле айхонов был мир
и мы радовались жизни, как дети.
И боги любили нас.
Наши боги сильнее ваших.
Одни боги приходят, чтобы спустить
из верхнего мира солнечный свет,
удачную охоту и хороший урожай ягод.
Другие, чтобы забрать в нижний мир,
в царство мёртвых тех,
чей путь на земле подошёл к концу.
А Ялтана приходит тогда,
когда его никто не ждёт.
Он не дух и не человек.
Он не живой и не мёртвый.
Ялтана — дух умершего шамана.
Он может вернуться на землю и тогда смерть.
Белый человек осквернил
могилу шамана Мергена.
И его дух вернулся на землю
в теле белого человека.
Я тогда была маленькая, я не помню.
Нет, я помню маму, сестру, брата.
Я помню бабушку Бурте.
Он не пощадил никого, шаман
убил всех из племени айхонов.
Мы с бабушкой бежали с острова на остров,
но Ялтана Мерген шёл за нами.
Вступив на материк, мы думали,
что он остался там, далеко за морем,
но дух Мергена нашёл нас и здесь.
Ялтана хитрый, он очень хитрый.
Он умеет прятаться в глазах у мёртвых,
чтобы потом переселиться в другого живого.
Значит, вы хотели, чтобы
этот шаман проник в вас и…
Да, да, да! Чтобы сжечь его в себе.
Вася, Васенька.
Вася. Не сберегла тебя твоя шаманка.
Олюшка. Олюшка, ну, убери ты
эту керосинку, от греха подальше.
Иди, сними с себя всё и вымойся,
доченька. Слышишь?
Не дай бог, искорки ведь хватит.
Здесь был кто-то ещё. Ялтана в нём ушёл.
Да не мог отсюда никто уйти.
Чужих следов не было.
Олюшка, убери ты керосинку.
Так что, он у тебя по воздуху
перелетел, что ли?
Кроткий, кончай ты мне эти сказки
народов севера рассказывать.
Не интересно мне это, ищи агента.
Что, уже нашёл?
– Алло. Товарищ Иванов?
– А?
– Это Мылов.
– Кто, Мылов?
Да. Помните, вы обещали в порту?
Да, помню, я всё помню.
– Да, насчёт холодца из оленя.
– Какого оленя?
Ну, для американцев оленя. Ну, на холодец.
Ах, оленя.
– Нужно взять со склада.
– Да.
– И, вот.
– Да, бери оленя, Мылов, бери, бери.
Спасибо, товарищ Иванов.
Я говорю, бери оленя ты своего, Мылов!
Иванов, что с тобою?
Извините, товарищ Мамонтов.
С тобой всё в порядке?
Да.
Ну как, зацепки есть?
Нет, пока никаких подвижек.
Чем вы там занимаетесь?
Работаем.
Так не работают, порт
должен принимать конвой.
Понимаю.
Понимаешь? Так почему агент
до сих пор не раскрыт?
Я всё понимаю, товарищ Мамонтов,
только у меня тут
– народу ноль целых, ноль десятых.
– Ну и что?
Да, я бы, я бы и сам,
только таланта не хватает.
Чего не хватает?
Тут ещё Хантер этот куда-то запропастился.
Ты в своём уме, а если что случится?
Да по мне бы он хоть совсем
сквозь землю провалился.
Только в своих американских
Штатах, а не здесь.
Он должен быть найден. Ответишь головой.
Понимаю.
Всё.
Понимаю.
Всё я понимаю.
За вас.
Ну, как тебе виски?
Превосходный напиток.
Я забрал бутылку у Хантера. Она ему
сейчас ни к чему, а напиток редкий.
Откуда у него столько амбиций?
Не знаю.
Хантер протеже адмирала Патерсона
и наверняка шпионит за мной.
Они заставили меня взять его с собой,
он не любит твою страну, а я люблю.
Только вот беда, женщин маловато.
Это иллюзия, Робертс, иллюзия.
Сегодня вечером ты увидишь очень
много женщин. Ты ещё устанешь от них.
А эта актриса, ну эта
с непроизносимой фамилией, как она
насчёт, сам знаешь чего?
Товарищ Хруничева, вы должны сегодня петь.
Нет.
Вы пойдёте и будете петь.
Я не буду петь.
Под плетью можно таскать камни, но не петь.
Каждый занимается своим делом.
Шахтёр добывает породу,
носильщик несёт её наверх,
дробильщик дробит, я руковожу.
А ваша функция на сегодня петь!
Петь? Я знаю для чего я здесь.
Он надеется, что я испугаюсь и
тогда обратный самолёт в Москву.
Я поняла это ещё тогда, на пересылках.
Когда ко мне подходили люди
с вежливыми лицами и
каменными глазами и спрашивали,
не нужно ли мне чего-нибудь?
Если бы я тогда сказала нужно,
меня бы тут же отправили в Москву.
Вы ошибаетесь, товарищ Хруничева,
товарищ приказал вас бросить к блатным,
чтобы весь ваш путь сюда, стал адом.
Почему же тогда я ехала с политическими?
Это был мой приказ.
Вы пошли против него?
Товарищ ошибался. Я просто
исправил его ошибку.
Вы пошли против него,
чтобы я пела для вас?
Уж лучше бросьте меня к зэкам.
Лучше сдохнуть от петли или
от сифилиса, чем петь для вас.
Боюсь, вы не понимаете.
А мне не положено понимать.
Понимать, не моя функция!
Самое паскудное, Борис Никитич,
даже не в том, что люди гибнут,
на то и война, а в том, что ни концов,
ни даже начала в наших руках нет.
Случилось бы всё это в какой-нибудь
буржуазной стране, где власти до сих пор
суевериями и пережитками хороводы водят,
вся бы логика очень ловко сложилась.
Это как получается, вселился
в коммуниста и передовика Опикушина
зловредный северный божок Мерген,
в мертвецком обличии заявился
в город и пошёл лихо творить.
Прокляты мы, Кроткий. До седьмого
колена прокляли шаманы этот дом.
Я ведь после Курочкина-то
шестым начштаба являюсь.
А ты, если что, седьмым будешь.
Упыри и вурдалаки противоречат
марксистско-ленинской теории,
А значит, брехня. И каких бы
чудес здесь не наблюдалось,
людских рук это дело. И раз
концов мы не можем найти,
начало искать нужно.
Заключённый Бодягин, номер 6137.
Шла бы ты, дочка, не ровен час
у тебя ж одежонка вся в бензине.
Ступай, Айлун Иляевна. Вымоешься, придёшь.
Будет ещё время попрощаться.
Я думала, что он болтает,
а он по серьёзному.
Маме отписал, что жениться хочет.
А я ему не сказала, что ребёночка жду.
Ребёночка, это хорошо.
Вот помню в Первую Мировую,
потом в Гражданскую,
сколько молодых вдов осталось
у меня в приходе, тьма.
Казалось, вот он конец рода людского,
а подросли детишки убиенных и
опять в городке густенько стало.
Все мы в землю уйдём.
Забудут имена наши, а фамилии останутся.
Вырастит какой-нибудь новый Вася
Малодечна и продолжится история.
А то ведь, в чём страх
великого смертоубийства?
Тысячи лет, от самих Адама с Евой,
папки с мамками старались.
Рожали дитёв в страданиях,
растили их в лишениях.
Те, своих дитёв, их дети своих,
чтобы потом плод
совместных стараний, тысяч поколений, раз
и номерок на ногу.
А ведь не такой простак этот Бодяга был.
Его ж по делу шпионов в системе НКВД взяли.
Да, я помню.
Ну, это ж не тьфутый-нутый процесс был.
Мы его в разведшколе
по косточкам разбирали.
Прям на Лубянке враг агентурную сеть
свёл, там и чины были задействованы ого-го.
Ну, скажи мне. Ну, ну зачем такой
организации какой-то пропоица из морга?
Не помню. Про Бодягу мы не учили.
Но если мозгами пораскинуть,
в морг ведь много всякого народа
свозили и всякого рода.
А для знающего человека, не только
содержимое карманов может многое
рассказать, но и само тело
считай энциклопедия.
Сейчас сделаем то, что всем.
Мало мы великим, богатым и нищим,
свободным и рабам,
положено будет начертание на
правую руку их или на чело их.
И что никому нельзя будет,
не покупать, не продавать.
Кроме того, кто имеет это начертание.
Вот ведь парадокс, на лицо глянуть
страшно, а ноги в холе держал.
И правильно, от ног в человеке
одни скорби и болезни.
Человека нет, а номер остался и печать.
Не уберегла я тебя.
Только не на правой руке,
а на большом пальце левой ноги.
Так вот. И малые, и великие,
и свободные, и рабы,
и ты заключённый Бодягин, и ты.
Ступай, дочка, оприходую
я покойника и позову.
Тебе сейчас нельзя о нём одном думать.
След его в тебе остался.
Ступай, доченька, ступай.
Давай, принимай.
Отвезёшь старуху на место.
Что, туда, сюда-то?
Тебе чего сказано? Отвезти на место
с превеликим удовольствие. Давай, пошёл!
Есть.
Холодец подавать после концерта.
Да, раскиснет холодец, товарищ Мылов.
Как он может раскиснуть?
Я вам целого оленя дал.
Если раскиснет, вы мне
здесь все раскисните.
Так, его уже подавать надо.
– Иди на кухню.
– Ага.
[Девочки, девочки, поторопитесь. Девочки!]
Почему стакан грязный?
Исправим.
Анечка, может, мне кажется,
но, по-моему, как-то прохладно.
Вы правы. Свежеватенько.
Вот Зеленополо, я тебе устрою.
А ну, дорогу, в сторону.
Да.
Зеленополо, добавь тёпленького
на Северянин.
Где я его возьму?
Давай, давай и поживей.
Ладно.
Смутьянин, дай ещё две
вагонетки на Северянин.
Старый начальник арестован.
Новый — сопляк, да и армия у него,
два доходяги. А вот с комендачами
тяжелее будет.
Слышь, тут тысяч восемь народу.
Из них тысяч полторы наших будет.
Не знаешь ты, Бегунок, что могут-то
люди, когда есть за что жизнь положить.
Куда?
Это не я. За что? Что я сделал?
На шухер!
Слышь, доходяга. Ты же в клубе ошиваешься?
Я кочегарю там.
Что там сегодня намечается?
Концерт артистки московской. И даже
говорят, водка с буфетом будет.
Водки-то много?
Не знаю, не знаю. Литров 10, кажется.
Я не знаю, правда. Если получится,
я обязательно украду для вас.
Утяну, правда, правда.
Это хорошо, доходяга. Свободен.
Давай.
Есть, есть бог на свете, Боцман.
10 литров спирта, это считай
40 поллитровок. Перепьётся офицерьё.
Пошли.
Гражданин начальник.
Подожди, ты что в этом
собираешься аккомпанировать?
Мне бы что-нибудь жирненького.
Невидомский, ты белены объелся?
Ну, как же, я же в кочегарке сижу,
у меня руки все в цыпках.
Мне же аккомпанировать сегодня
артистке, а пальцы движение любят.
Я ж тебя пристроил в кочегарку,
ты ж там в тепле.
Ты там, как у Христа за пазухой живёшь.
Что, сволочь, захотел кайлом
махать? Я тебе, гнида, устрою.
А с кем Бодяга дружился?
Да, какая у зеков дружба? Там вся
дружба на ты мне — я тебе построена.
Нет, ну с кем-то из штабных
он покороче общался?
Покороче? С Храбочковым.
Молодечна, номер 6138.
Упокой, Господи, душу убиенного
раба твоего Василия.
Господи.
Откройте!
Слушаю. А, товарищ Мылов.
Так ведь, Борис Никитич сам
отпустил к вам Храбочкого для
выполнения общественного поручения.
А теперь вы спрашиваете,
где находится младший лейтенант?
Видать нашёл товарищ
Малодечна искомое письмо.
Убийца всё время был там.
Он лежал под самым нашим
носом, среди трупов.
Я в мертвецкую!
Нет, откройте. Нет!
Откройте, откройте. Нет! Нет!
Олюшка!
Олюшка, не молчи, слышишь?
Скажи что-нибудь, Олюшка!
Открывайте дверь!
Стоять! Сам живьем спалю!
– Ну, товарищ Кроткий.
– За мной!
Сбивайте, пламя сбивайте.
Бумаги гад подпалил.
Давай, давай!
Вяткин, давай с верху сбивай.
Ну, где ж ты, гад, а?
Ты ж не мог уйти другим путем.
Алло, слушаю, Буртасов.
Храбочков! Что это?
Храбочков, сволочь.
Храбочков, стоять!
Храбочков!
Стой, стрелять буду!
Безобразие.
Кощунство. Ну, неужели нельзя было
хотя бы банки с водой поставить?
Ну, инструмент же ведь рассохся.
Вы даром стараетесь, Казимир Карлович.
Я не буду выступать.
Вы что, с ума сошли?
Сам товарищ Гульд сказали!
Я музыкальный критик, я не аккомпаниатор.
Но если товарищ Гульд сказали,
я буду аккомпаниатором.
А, кто такой товарищ Гульд?
Почему вы все его так боитесь?
Здесь же зона, здесь тюрьма,
кругом тюремщики. Он, что страшнее их?
Понимаете, я тут общался с одним
астрономом из Пуховской обсерватории.
Так вот он объяснил, что на небе
существуют такие чёрные дыры,
но на самом деле, это огромные
потухшие звёзды, которые
всасывают в себя целые планетные
системы, превращая их в атомы.
Они даже поглощают в себя
пространство и время.
Так вот Гульд и есть чёрная дыра.
У Гульда пайка в полтора раза
больше и в бараках его тепло.
Он не ворует, ест со всеми и
выдаёт две нормы на забои,
но в его лагере нет надежды.
А ведь зэк, зеэк он живёт надеждой.
Вот я, два года колол породы
и всегда мечтал стать тачечником.
А когда встал на тачку, то мечтал
перевестись в кочегарку и вот теперь,
я хочу вот сюда, в клуб скакнуть.
Ну, или там в библиотеку.
Да, скакнёте, Казимир Карлович.
Непременно скакнёте, уж помяните моё слово.
А, вот у Гульда всё наоборот.
Он стирает не только
личности, но и надежду.
А без надежды нет
ни времени, ни пространства.
Вот поэтому на фосфоритах
никто долго не живёт.
Говорят, он женщину любил, и она его тоже.
Правда, она потом с ума сошла и
бросилась с обрыва. Это правда?
И он её любил, и она его любила.
Но я же вам объясняю.
Гульд — бездна.
Да, вы что, обалдели совсем?
Сельман, дуй на кухню, живо.
Дашь Невидомскому тюленевого жира.
– Храбочкого не видел?
– Нет.
Новый начальник слишком
быстр на арестование.
Молодой ещё.
Молодой да ранний. Чуть что, всех в ружьё.
Да? Ранний — это хорошо.
Старуху-прачку арестовали, не разобравшись,
а разобравшись, сразу отпустили.
Несолидно как-то.
Понятно, что он психический, что ли?
Вроде нет. Ревностный, это да.
Ревностный — это хорошо.
Мылов на проводе. Коля, Коля, тебя.
Что за день?
Давай, давай.
Чурбанов. Понял, есть.
Кроткий, где он?
Чурбанов, по крови пускай,
по кровавым следам.
Живьём его только возьми, не убивай!
Ты как? Ладно!
Он на мазутное поле рванул!
Пожалей собак, собакам нюх побьет!
Держи собак. Селюков, за мной!
Есть!
Держи!
Назад, назад! Уводи собак!
Сейчас по всему полю пойдёт.
Есть! Понял!
– Уйдет!
– Уводи собак!
Селюков, куда? Назад, я сказал!
Пустите, товарищ капитан.
Назад, назад!
Уйдёт же гад.


Серия 5

Вот и всё.
А, чего ж, батюшка, жизнь-то
такая несправедливая?
Живут же вон подлецы и хоть бы что.
А тут такая добрая душа и такая смерть.
К дурному страдания не липнут
и кожа у него носорожья,
только без щелей и зазоров.
Всё с него соскальзывает.
А добрый человек всё на себя тянет
и боль, и страдания, и смерть притягивает.
Ушёл гад. Мазутное поле подпалил.
Мучилась она, Кроткий, очень
мучилась. Теперь уж всё.
Вечный покой, Борис Никитич.
Только давайте сейчас о живых думать,
некогда о мёртвых. Потом о них.
Батюшка.
А?
Присмотрите тут за ней.
Присмотрю, присмотрю.
А вы говорили, щенок Храбочков.
Это ж какую выдержку нужно иметь,
целый час в одном исподние среди
покойников пролежал и не шелохнулся?
Я думаю, Борис Никитич, Бодягин засёк
его за чем-то, за чем не знаю, обрыв
всё-таки. Храбочков понял, что
Бодягин письмо, где-то здесь
в мертвецкой припрятал.
Пришёл, начал искать, а тут Малодечна
со своими поисками того же самого.
Вася нашёл письмо,
тут его Храбочков и убил.
Как?
Ну, пока не знаю. Но это и не важно.
Значит, убил он его, а тут мы.
Ему пришлось снова к покойникам лезть,
но письмо он не смог полностью из
Васиных рук вырвать, цепко Вася держал.
Знал, что и смертью должен помочь нам.
Зачем же он Олюшку-то убил?
Это тоже пока для меня загадка, но
только это не случайность, Борис Никитич,
совсем не случайность.
Я тут просмотрел дело гада
одного, он из Выборга, бывший
финский гражданин, наверняка
школу диверсантов закончил.
А в начале войны, прям в первые дни,
по поддельным документам
о состоянии здоровья, вышел он беженцем.
И на нашу территорию
с диверсантской деятельностью.
Но это не всё. Храбочков не один
здесь был. Вот, что в письме написано:
«Считаю своим гражданским долгом
сообщить, что штабной радист,
Аркадий Храбочков, встал на преступный путь
сотрудничества с подлым врагом.
Три месяца назад, я стал случайным
свидетелем встреч, вышеупомянутого
Храбочкого, с человеком, лицо которого
мне показалось знакомым, но узнал я его
только через месяц, когда встретил
его во второй раз, это был Яги».
А дальше оборвано,
на самом интересном месте.
Яги. Подожди, подожди. Яги.
У нас же был инженер, как же его?
А, Ягилевич Ян Вацловович.
Работал?
Да. Полгода назад он паром
обварился и умер.
Яги, нет я не знаю такой фамилии.
Воздушный флот, товарищи,
это не просто жужжу в небе,
не просто бомбы и пулемёты,
это уверенность, товарищи.
Это как же мы войну начинали?
Страх и ужас, лежим в окопах,
а в небе черным-черно
от крыльев с крестами.
Ну, вот они летят и летят, а наших
никого, будто бога в небе нет.
А, чего будто, отец?
Его и так в небе нет.
Вот, вот. И страшнее от этого вдвойне.
Где ж кара небесная?
Где ж ястребки краснозвёздные?
И сразу, братцы, тикать хочется.
А когда под Смоленском увидели
ишачков наших и сразу другое настроение.
Уверенность, есть поддержка
нам, червям окопным.
Слава Сталинскому Воздушному флоту!
Ура, товарищи!
[Ура! Ура! Ура! Качай летчика!]
[Да здравствуют Сталинские соколы!
Ура, товарищи! Ура! Ура!]
Не знаю, где Храбочков их взял,
но лампы у него были.
Следы от пайки совсем свежие.
Хорошо, но, по-твоему, где
он информацию-то мог взять?
Я о карте минных полей
даже тебе не говорил. Ну.
Идите сюда, Борис Никитич.
Чего?
Слышите, это из вашего кабинета.
Все ваши разговоры, как по радио.
Да, Храбочков.
Вот это да. Ну, Храбочков.
А, прикинулся, прямо артист.
Смотри-ка, овечка невинная.
А вы как думали? Шпионы, они
все брюнеты с усиками и в пенсне.
Что у тебя?
Да тут, необъяснимая история произошла.
Храбочков стрелял в меня почти в упор,
а меня как будто отшвырнул кто-то.
Силы небесные.
Да. Я думаю, был бы бог на свете,
письмецо бы в другом месте надорвалось.
И этого Яги я бы уже под арест
взял, и допрос вёл.
Ну, Борис Никитич, вы же здесь свой.
Вспоминайте, пожалуйста.
Не даром же вам под арестом
сидеть. А я в Северянин.
Добрый.
Стоять!
Почему она красная, а не чёрная?
Если бы вы приехали с инспекцией в Баку
или в Кисловодск, то ели бы чёрную.
То есть икру осётра, а здесь
икра кижуча и нерки.
Ну, это рыба вроде лосося.
Ну, где ещё вы сможете
есть икру ложками, Робертс?
Похоже, наш потеряшка вернулся.
Смотри-ка, кто пришёл.
Что ты такой бледный, Хантер?
Мне плохо, это всё рыба, сырая рыба.
Где ты был?
Вы слишком много пьёте, полковник, и
не видите, что русские этим пользуются.
Я спросил, где ты был? Здесь из-за тебя,
чёрт побери, подняли всех солдат.
Солдат? Здесь нет ни одного солдата.
Только старики и дети, не умеющие
держать в руках оружие. И от этих
людей зависит судьба конвоя?
Полковник, предупредите Кремль.
Немедленно подключайте морскую
пехоту и наши эсминцы.
Русские мастера темнить.
Три месяца назад они поклялись,
что в Карское море не проскользнет
ни одна подлодка. А месяц назад,
что нигде мышь не проскользнёт
без ведома Кремля. Кремль, ха!
Да они даже не видят, что
творится у них под носом, а я вижу.
Хантер, ты ещё под стол пешком ходил,
а я уже сражался за свою
страну, чёрт тебя дери!
Когда ты просиживал штаны
в своём издательстве,
я лежал в госпиталях
с ранениями. Ты меня понял?
Да, сер.
Я раздавлю тебя! Раздавлю, ублюдок!
Знаешь, что я с тобой сделаю? Я тебе
яйца отрежу, чёрт тебя дери!
Робертс, успокойся.
Вот, сукин сын. Я его раздавлю, ублюдок.
Вот, черт! Мы сейчас пойдём
на встречу с товарищем Ивановым,
поедим очень горячих голубцов.
Это блюдо делают из листьев капусты.
А потом мы пойдём на концерт,
это нас сплотит, а потом
познакомимся с Хруничевой,
нашей примой. Всё будет хорошо.
А может, закусите?
Товарищ старший лейтенант, но кто бы
мог подумать, что Борис Никитич Буртасов,
окажется шпионом.
Как в старые, добрые времена.
А вы не думайте, ваше дело
вон, о холодце думать.
Так, я думаю о холодце, думаю.
Какой-то вы сегодня затурканный.
Может, водочки хлопните?
Я не пью.
А я не предлагаю выпить, а так, хлопнуть.
Нет, мне сейчас с товарищем
Ивановым разговаривать,
а это очень нехорошо выглядит,
когда начальство чувствует,
что от подчинённого спиртом несёт.
У нас сегодня всё-таки
мероприятие с употреблением,
так что начальство ничего
не почувствует. Так может, хлопните?
Нет, сказал нет, значит, нет.
И не будем об этом.
Ну, разве только, если
можно хлеба с тюлькой.
Ха, шутите. Для начальства есть
кое-что получше, вы же теперь не просто
товарищ старший лейтенант,
вы, Александр Фомич,
лицо, с полковничьей должностью.
Секундочку. Я сейчас.
Я врио. Временно исполняющий обязанности.
Александр Фомич, здесь у нас на Севере
нет ничего более надёжного
и постоянного, чем врио. У нас
постоянные долго не задерживаются.
Давайте, товарищ Мылов, каждый
своими делами будет заниматься. Угу?
Угу. Да, да. Извините.
– Мылов.
– Мылов?
Я слушаю.
– Кроткий там?
– Так точно.
Дай-ка мне его.
Буртасов вас.
Слушаю.
Слушай, я тут переговорил
с одним товарищем из Москвы.
Он как раз дело вёл по поводу
шпионов в системе НКВД.
Так вот он говорит, что в ходе следствия
несколько раз всплывало имя Ягер.
Ягер?
Да. И они как раз решили,
что он и есть резидент.
Но только его в глаза никто не видел,
а те кто видел во время следствия-то уже
все были мёртвыми, кроме Бодягина.
А он вёл себя очень странно.
Всех оговаривал,
то есть всех и каждого.
Ну и, в результате, ему никто не поверил.
Это же мог быть Ягер.
Ну, так и я о том же. Не лепиться,
конечно, дурь, но так. Всё.
Ягер, интересно.
Вы, кажется, говорили, что Мерген
по-тундрятски означает охотник.
Ну, говорил и что?
А Ягер, означает охотник по-немецки.
Ну.
Ну, может, и совпадение, а может, и нет.
Вот только, если не совпадение,
Борис Никитич, то Храбочкого
искать уже не нужно.
Вот так. Мёртвый он уже.
Ты проверь.
Есть.
Чего это за поле такое?
Три года назад блатные на Серлаге
бунт подняли, на паровозе хотели уйти,
да на стрелке влетели в состав с мазутом.
Тут цистерн шесть вылилось мазутища.
Товарищ Чурбанов, туточки он.
Не добежал?
Да нет, не дали добежать.
Господин полковник предлагает еще выпить.
Товарищ полковник, как вы?
Товарищ полковник…
Товарищ Иванов, сюда, сюда.
Ну, что там у вас?
Мне Москва весь мозг проела.
Вычислили агента.
Кто таков?
Храбочков. Радист из штаба.
Прям со штабной рации отстукивал.
Ну, долго рассказывать, в общем,
успел он сволочь делов натворить.
– Нашёл?
– Не совсем, труп он.
Эх, жалко. Но всё равно поздравляю,
искренне глубоко поздравляю.
От своего лица и от лица
товарища Мамонтова.
Рано радоваться, Храбочков
не Мерген, не он главный.
Ладно, это детали. Технический вопрос.
Найдёшь, найдёшь, отыщешь.
Ты парень хваткий. Главное, есть,
что в Москву доложить, мол,
кипит работа и успех есть.
Но тут ещё одна неприятность. Боюсь,
враг успел ещё один сигнал послать.
Наши наверняка запеленговали.
Вы попросите у Москвы,
чтоб не тянули с дешифровкой.
Это очень важно.
Добро.
Ну и, с Борис Никитичем нужно
решить. Выпускаем из под ареста?
Нет, пусть посидит, пока
твоего второго не взяли.
А то в Москве не поймут.
Ну, расхлябанность скажут.
Да, ну не в карцер же ты
его посадил, в самом-то деле.
Да, нет. Ну, что вы.
Это как домашний арест.
У меня тут сплошная головная
боль целый день.
Хантер вдруг понимаешь, куда-то
пропал. Ну, слава богу, объявился.
А чего его тут нет?
Да, он в номере остался. Плохой он
совсем, после строганины.
С горшка не слазит. У тебя
как, нормально с брюхом?
Нормально.
О, это брат наши кишки, а то американские.
С "Ревтрибуналом" беда. Вышли в эфир
с сигналом бедствия и всё.
С концами.
Куда вы меня тащите? Отпустите.
Иди, иди давай. Вперед!
Не буду. Я не буду
читать лекции душегубам!
О чём им читать лекции? А том, как
стрелять в приват-доцентов? Не буду!
Будете читать о Крайнем Севере.
– Пошел!
– Давай!
Я не буду, не буду!
А теперь увлекательнейшая
лекция о Крайнем Севере.
Давай, профессор, про славный наш Север.
Давай, что встал?
Север, это сами понимаете, север. Мерзлота.
Вот гадина квёлая, а. Надо было
ему точно спирту плеснуть.
[Мерзлота… она вечная.]
Я переведу.
Знаем, и как темно бывает долго.
Ну вот, как это людям привыкается
жить в таких условиях?
Как попали сюда люди?
Иди сюда, профессор, мы
расскажем, как сюда попали!
Я понимаю, что с Новейшей истории
этого вопроса каждый из нас знаком.
Только вот учёного интересуют
более глобальные проблемы.
Вот зачем, когда Земля такая огромная,
некоторые народы заносит
в края голода и холода?
Ну, Ягер, если ты есть, ты
должен быть где-то рядышком.
Думаю, товарищ Рыдванов мне бы
эту мысль подтвердил.
Три сотни лет тому назад они были
ещё в тёплых регионах Сибири
и там жили. И вдруг на Север, и что?
За сотню лет они приспособились
к холоду, они освоили новые ремёсла,
а значит, могут себя прокормить.
Прокормить, да. А вот, что касается
верования местных народов.
Вот европейцу кажется, что их
верование примитивно. Это не так.
Да, Зеленополо у аппарата.
Ты, что там сдурел? У меня
здесь все батареи холодные.
А пусть водкой себя греют.
Какая водка? У меня до водки ещё
целый концерт. И пошевеливайся.
Да, ладно, ладно.
Так.
– Зайцев, слышишь меня?
– Да.
Ещё три вагонетки на клуб дай.
Сколько?!
Три вагонетки! Понял?
Понял.
Давай.
Северный шаманизм является ответвлением
одной из древнейших
религиозных систем мира.
Да, не мешай ты думать.
Вот довелось мне как-то встретить
знаменитого шамана Мергена,
я тогда работал в экспедиции…
Так, Мерген.
Молодец. Давай, давай. Тяни, тяни.
Значит, в тридцатом году работал я
в составе экспедиции на ледоколе "Крафи".
И должен вам сказать, это была
уникальнейшая экспедиция.
Мы прошли в тех местах…
А вы попросите меня, товарищ Гульд.
Или прикажите бросить к блатным
и не услышите ни звука.
Я никогда никого ни о чём не просил.
Какая, какая команда там работала,
молодые ребята, энтузиасты.
Как было бесконечно интересно.
Много новых земель было открыто,
в том числе архипелаг товарища Кирова.
Архипелаг Кирова, центр
четырнадцатого квадрата.
Никто из нас не ожидал, что в этих
широтах может кто-то жить.
Но представьте себе, острова-то
оказались заселёнными.
Там жило племя айхонов. Счастливейшее
время, скажу я вам было.
Я учил их язык, трудный язык.
Я записывал сказания.
Когда же эта сука согласиться?
Товарищ Мылов, мне нужно поговорить
с этим лектором. Как его?
Штольц, осуждённый Штольц.
А, когда он закончит?
Честно, я не знаю. Товарищ Кроткий,
вы бы лучше к Гульду обратились.
Здесь такая петрушка, Хруничева
петь отказывается.
И вот Гульд её сейчас уговаривает.
Фифа Московская приехала сюда,
а здесь не Москва и она не Шаляпин.
А при чём здесь Шаляпин?
Если американцы почуют подвох, то всё.
Извиняюсь за выражение,
хана нам всем будет.
И вот уже тринадцать лет
даже насморком не страдаю.
Да, но мы отвлеклись от научной дороги.
При царе эти народы…
Тогда скажите своим гостям, что
Надежда Хруничева сегодня не в голосе.
Выйдите отсюда. Выйдите, я приказываю вам!
Вы не можете мне приказывать, ваша
должность соответствует лейтенантской.
А я старший лейтенант Народного
Комиссариата Внутренних Дел,
в должности полковника.
Я раздавлю тебя, товарищ Кроткий.
Кроткий?
Неужели человек вашей профессии
может носить такую фамилию?
Я не знаю, у меня такая фамилия.
Отец у меня был Кроткий и
я Кроткий. Что, смешно?
Да, смешно. Скажите, а вы
когда-нибудь расстреливали людей?
Нет.
И никогда не делайте этого.
Надежда Сергеевна, можно я вас попрошу.
Это не я, не мы, даже не те, кто в зале
просит, я не могу вам сейчас всё рассказать.
Вы только поверьте, это очень нужно.
А, лично вы просите?
Прошу.
Ну надо же, вы ещё не разучились смущаться.
Ну, я работаю над собой.
Я буду петь.
Ничего подобного, ничего подобного.
Штольц, хватит, хватит, хватит.
Как? Академический час еще не кончился.
И представляете, это племя айхонов…
Пошёл отсюда.
Но я еще не закончил.
Большое спасибо профессору.
Мы продолжим. Спасибо!
Ну вот, в общих чертах картина Севера.
А теперь перед вами выступит
известнейшая артистка из Москвы,
Надежда Хруничева.
В репертуаре песни советских
композиторов, арии из опер
и эти… романсы. Аккомпанирует кочегар,
извините, пианист Невидомский.
Господин полковник, сейчас вы
услышите, как она поет!
Я бы хотела открыть своё выступление
песней, у неё нет автора
и я не знаю, кто написал
музыку, кто написал слова.
Заключённый Штольц.
[Наверное, авторы были, но
я думаю, что её складывали…]
Я хотел поговорить с вами о шамане Мергене.
– О ком, о ком?
– А шамане Мергене.
[Я уверена, вы все её очень хорошо знаете
и я прошу вас, пойте вместе со мной.]
Пожалуйста.
Давай.
В ля-миноре, пожалуйста.
– Извините.
– В ля-миноре.
Что вы хотели узнать про шамана?
А? А, одну секундочку.
Снег, белый снег ложится
на погоны твои,
на ресницы. Твой поезд ненадолго
задержался у края войны.
Ночь, тихо…
Что вас конкретно интересует?
Вы говорили, что встречались
с шаманом Мергеном.
Да, был такой опыт.
А, он был белый, в смысле, как мы?
Европеоидной расы?
– Ну, да.
– Да, нет. Что вы?
Айхоны не относятся ни к тюркской
группе народов, ни к самодийской.
Я предполагаю, что это потомки айнов,
которые пришли сюда с Японских островов,
лет эдак тысяч десять тому назад.
А айны, хоть и раскосые,
к монголоидам не относятся,
они какие-то свои, особенные.
Значит, он точно был не белый?
Вы, наверное, имеете в виду
ту историю про белого Мергена?
Какую историю?
Товарищ старший лейтенант,
вас товарищ Иванов зовёт.
Только вы меня подождите,
я обязательно, это очень важно.
Ну, я же говорил. А!
[Браво! Браво!]
Товарищ Иванов.
Браво, браво.
Засада, Кроткий. Американец
на Хруничеву глаз положил.
А он же не знает, что она зэчка.
Сам понимаешь, ситуация.
Спасибо вам!
Сейчас начнёт с комплементами
подкатывать, встречи ей назначать.
А Хруничева, дама с характером,
сам понимаешь. Давай, давай.
Давай их сюда. Будешь ей вручать,
будто ухажер её. Ну, давай.
А почему я-то?
Потому, что ты не женатый,
выглядишь хоть как-то, а то,
ну, кому это дело поручить? Ты на
рожи-то посмотри. Ну, не Мылову же.
У американца во, уже слюни потекли.
Видишь, видишь, как гарцует.
– Прошу вас!
– Я? Ну что вы!
Ну, иди же. Будь я не женат. Иди!
Спасибо.
Я же говорил, что она удивительная.
Она очень знаменита у нас.
Да, она просто чудо.
Вот, возьмите тушенку.
Благодарю.
Вот, возьмите шоколадку.
Благодарю. Спасибо вам.
Видите, молодого человека с цветами?
Говорят, они встречаются.
Встречаются?
Да, так говорят.
– Ты уверен?
– Да.
Я устал, пойдём.
Ладно, пойдёмте. Может, выпьем?
Товарищи, начал работать буфет.
Поспешите, чтоб не опоздать.
– Спасибо вам, Надежда Сергеевна!
– Спасибо.
А я представьте, не видела
вас на концерте.
И признаться, немного расстроилась.
Ну, ладно, ладно, я не сержусь.
Казимир Карлович!
Я здесь. Да, да, да.
Берите скорей эти дары и
отдайте товарищам.
Только, чтобы всё по справедливости.
Ну что вы? Спасибо.
Ну и себе, конечно, оставьте.
Спасибо, спасибо большое. Благодарю
вас, покорнейше вас благодарю.
Спасибо вам. Вы прекрасны, спасибо.
Пора учиться расставаться с этим.
А вот с шоколадом я
расстаться никак не могу.
Хотите?
Вы опять смеяться будете,
но знаете, я его никогда не пробовал.
А, разве такое бывает?
Бывает. Жили мы бедно,
на маме трое ртов было.
В строительном не до излишеств,
в разведшколе и подавно.
– Вот и вся моя жизнь.
– Сколько же вам лет?
Двадцать. Ой, почти двадцать один.
Ну, на двадцать первом году жизни
уже можно начинать пробовать.
Спасибо.
– Вкусно?
– Вкусно.
Учитесь радоваться новому. А, если
честно, я вам очень благодарна.
Мне страсть, как хотелось петь сегодня.
И если бы не вы, концерт бы не состоялся.
Ну, не могла же я уступить
этому товарищу Гульду.
Так, что спасибо вам. Я хочу вас
поблагодарить, но не знаю как.
Мне бы карточку вашу. С дарственной
надписью. Если можно.
У меня нет. Нет, правда, нет. Хотя.
Офицер, помогите даме подняться.
Эту газету должны были
напечатать в день моего ареста.
Гранки переплавили, а один поклонник
из типографии сохранил портрет.
Нет, я не могу взять.
Это очень ценно для вас.
Возьмите, что в моём положении
может быть ценным?
Никогда не бойтесь ничего нового,
каким бы страшным оно не казалось.
Железа много?
На двести человек хватит.
Достаточно. Эх, только нам
отсюда ни гвоздя не унести.
Сеня, на шухер.
Нас, через баню по баракам
разводят. Голыми.
А это, что за мерин?
Не сцы, Боцман, свои.
План воздуховодов.
Наш барак не отапливается.
А, кто ж в это время зэкам
бараки отапливает?
Воздух сейчас подают только в штаб,
в клуб и в общежитие рыбзавода.
Железо оставим здесь, ночью
за ним придём через воздуховод.
Я не пролезу.
Ты и не полезешь, кипишь поднимешь
и останешься во вторую смену.
Проконтролировать ситуацию,
а сейчас рисуй на мне карту. Ну!
Чем рисовать-то, в бане смоет всё.
На. Ну, карту возьми. Ну. Ну, давай.
Ну, давай.
Далеко пойдёшь, Бегунок.
Нужно пару банок в барак снести,
а то блатные того, обидятся.
Не думайте, не думайте, Казимир
Карлович, об этих гадах.
Чем меньше мы о них думаем, тем меньше
они думают о нас и слава богу.
Ой, не скажите.
Я-то получше вас знаю,
я уже здесь третий год.
Мне ещё два с половиной здесь мучиться.
За что вас?
А вы, правда, хотите знать?
Да.
Вот как на духу говорю, как самому
близкому человеку. Я не знаю.
Поверьте, я не знаю. Меня взяли
за рецензию на князя Игоря.
За рецензию на постановку
в Ярославском оперном театре.
Ой!
Вы можете себе представить, меня
обвиняют в участии в монархическом
заговоре, прилагают мою рецензию
в качестве вещдока и утверждают,
что я будто бы писал письмо
в Париж, какому-то князю Игорю.
Мало вам вкатали, уважаемый,
Казимир Карлович.
Тоже, чего придумали, князя Игоря
на престол тащить.
Мало того, что семьсот лет
тому назад почил в бозе.
Так ещё и такого идиота в русской
истории поискать надо, поискать надо.
Маловато, Казимир Карлович, маловато.
По мне, я бы вам десять лет дал.
В самый раз, десять лет, десять лет,
Десять лет, милейший, Казимир Карлович.
Что?
Он говорит, что это такое?
Холодец.
Пудинг.
Да не пудинг, нет, а холодец.
Пудинг — это дрянь. Холодец — это…
Из чего это сделано?
Сначала варят бу-бу. Потом ноги и рога.
А потом мясо.
О, господин полковник.
Вот вы где?
Товарищ Иванов, достаточно?
Водочки не желаете? Товарищ Кроткий,
а вы как насчет холодного?
Ну, так как, будете?
Нет, спасибо.
В плаще не видели никого?
Товарищ старший лейтенант,
гардероб-то внизу.
Командир, табачка не найдётся?
Погодь, братишка!
Дорогу.


Серия 6

– Задавило?
– Да, нет, вроде живой.
Руки вверх.
Не стреляйте, товарищ, мы
не чужие, мы не какие-нибудь.
Вкрутите же лампочку, Казимир Карлович!
Да, хорошо. Сейчас.
– Ну, где же лампочка?
– Иду-иду-иду.
Так это ж, это же товарищ Кроткий.
– Кто?
– Ну-ка, подмогните, подмогните.
Спасибо.
Повезло же вам, повезло,
что молоды и крепки.
Меня бы это носище насквозь проткнуло.
Здесь человек был, в плаще.
Нет. Это истукан в плаще.
Вы в темноте его за пол, за пол зацепили,
вот он и навалился на вас.
А вы в темноте-то с испугу
раз-то и стрелять.
А вообще мы где?
Да здесь до войны, что-то вроде музея было.
Господи, чудо.
Чудо. Это же плаун,
ему двести миллионов лет.
– Да, возьмите себе, профессор.
– Правда?
Из этих окаменелостей всё равно
здесь насыпь делают.
Спасибо, спасибо.
Я тут полы драил часто. Прелестное
было время, прелестное.
Только вот, когда война
началась, всё и закрыли.
Национальные костюмы из шкур
на фронт отправили в помощь.
Ну, а всё остальное хлам
никому не нужный.
Да, что вы такое говорите? Хлам.
Да, вы знаете, что это такое?
Ну-ка, подмогните-ка, Казимир Карлович.
Да, хорошо. Ну-ка. Ой, какая тяжёлая.
Да, ещё бы, лиственница, небось,
не сосна какая-нибудь примитивная.
Ну, здравствуй, старый знакомец.
Здравствуй.
Изображение языческого божка Мергена
с острова Каменная Баба. Ах, неучи.
Ах, незнайки. Какой же он каменный
божок, какой же он Мерген?
Это же Ялтана!
А, что такое Ялтана?
Вы меня спрашивали про Мергена.
А ведь этот истукан, прямейшее
о нём воспоминание. Прямейшее.
На вход и на выход всех
впускать, никого не выпускать.
[Опять. А солдатики-то ничего.]
– Всех тут знаете?
– Да, всех.
Гражданки и граждане мужского
пола, если таковы имеются.
Всем предоставить паспорта, пропуска
на работу, справки об освобождении.
Быстрее только можно, Коленька?
Там в Северянине певица Хруничева
выступает и танцы будут.
Я вам сейчас, товарищ Бубенкова,
не Коленька. Коленька сам бы сейчас
не против артисточку послушать
и баб за талии пообнимать.
[Документы!]
Думаешь мне самому охота
по городу шерстить?
– Пошевеливайтесь! Документы.
– Сейчас.
Аратюнян, Шеина, справки давайте!
Утехина моя фамилия.
А то я не знаю. Кто ж тебя
Утехина не знает.
Обратите внимание, незамужняя.
Ага, да на тебе пол Игарки женаты.
А ты не иначе в другой половине живёшь?
Да, отпусти ты.
На. Показываем документы!
Там, из кармана паспорт-то достань.
Солдатик, давай я достану. Мне сподручнее.
Уйди, Чушкина, я товарища
Банникова сам знаю.
А, что за кипишь-то?
А, я знаю? Плановая проверка.
Тебе чужие часом не попадались?
А, что случилось-то?
Видал, я спрашиваю.
Да, нет. Некогда мне по городу-то бегать.
Я вон сейчас зубы смотри, видал?
Как инструмент использую. Ну, гайку
подкрутить могу, девкам воды принести.
Тебя тут, небось, по другой
части держат. В штанах-то цело?
Цело.
Осколком маленько зацепило,
но это даже к лучшему.
Чевелихина, справку.
О, начальник. Давно не виделись.
Ну что, Чевелихина,
с освобожденьицем, а.
Может, ещё замуж выйдешь?
Глядишь, ячейку общества создашь.
Вот только суженого дождусь.
Севочка-то мой первый сгинул,
а вот Арамчику ещё семь лет. Вот,
дождусь, тогда ячейку и составлю.
А если твоего Арамчика того?
Где ж третью сиську-то достанешь?
Да мужик был бы.
А портрет всегда нарисуем.
Я же не таранка какая расфуфыренная.
Ой, Чевелихина.
Ну, что ты, Ваклушина, комедию-то
ломаешь, давай справку. Иди, Сухарев.
Нечего тебе на эту стыдобу смотреть,
здесь же сифилис трижды залеченный
и ещё чёрт знает что.
Как таких в прачки-то берут?
Здесь же чистота, бельё.
Так, заканчиваем здесь. Цапник, за мной.
Есть.
Вот, посмотрим на карту. Это же моя карта!
Подождите, она же до войны работала.
Сюрприз.
Вот, острова Кирова или Земля,
как называют айхонцы —
анёнья. Мы там месяц просидели,
ждали пока паковые льды уйдут.
Я уже говорил вам, что меня спас
Мерген, спас от чахотки.
А сам-то уже в это время плох был,
плох. Я ему таблетки, да какие
таблетки от старости? Хотели забрать
на Большую Землю в больницу. Ни в какую.
Они же, вот те, которые с богами
общаются, они живут не по людским законам.
И умирают тоже не по-людски.
Так, чтобы никто не видел.
Айхонские шаманы умирать
уплывают вот на этот остров.
Они и названия-то его не знают.
Просто называют — там.
А на наших картах он числится,
как остров Каменная Баба.
Так и уплыл, а через четыре года
мы снова там оказались и что увидели?
Ни одного айхона, ни одного.
Одни стойбища брошенные.
А на Каменной Бабе мы нашли
вот этого товарища.
Я его собственноручно привёз
и оставил в дар музею.
Айхонов извёл, говорят,
мой спаситель Мерген.
Когда какой-то ротозей его могилу
потревожил. Вот так-то вот.
Да, сказки всё это. Полное
противоречие мнению учёного мира.
Это Север, молодой человек. А на Севере
не всегда выполняются законы Дарвина,
академика Павлова и даже
классиков марксизма-ленинизма.
Вы классиков, пожалуйста, не трогайте.
Их внимательно читать нужно.
Угу. Да.
Вы лучше вот, что скажите. Вот этому,
правда, может быть двести лет?
Может, а может и триста. Вы позволите?
Здорова, начальник.
Здравия желаю.
– Здорова.
– Здорова.
Это фронтовики калеченные?
Это зэки калеченные, они хоть и без рук,
только спиной к ним лучше не поворачивайся.
Здорова, начальник.
Здорова. Симкарик, ключник, доигрался.
С крыши вагона навернулся прямо под колёса.
Забирали её — сидела.
Вернулись — так же сидит.
Ой, дикий народ.
Так что, тундрики этих островов
хуже смерти боятся.
Не смотрели бы вы ему в глаза,
а то ведь люди в тундре всякое говорят.
Видал я покойника одного, немцы говорили,
что дух Мергена его со свету сжил.
Глазищи красные, как кровь. Хотя
полгода в вечной мерзлоте пролежал.
Я смотрю, у вас глазки тоже
покраснели. Выспаться бы вам.
Нет, этого быть не может.
Ой, как же вас припечатал
своим клювом этот истукан.
А?
О, похоже, он вам ещё и
факсимильную подпись оставил.
Вот оно что.
Зэки, стоять! Сесть!
Один, два, три,
четыре, пять.
А лопасть от якоря, похоже.
Похожа. Только как её заколотили в ствол?
Тут следов от ударов не видно.
Ага. А, что могут означать эти буквы?
Может, клеймо завода, может,
название корабля. Хотя, в те годы
корабли там быть не могли. Мы на ледоколе
почитай первыми белыми людьми там шли.
Да и, откуда взяться якорю?
Это ж не какая-то доска,
которую прибоем может
к берегу прибить. Не понимаю.
Ой, смотрите. Это же капитан Поветкин.
Да, да, да.
Палтус. Уникальный экземпляр, двести кило.
Отто Юльевич Шмидт с сыновьями.
Да, Отто Юльевич.
А, вот это вот этнографическая экспедиция.
Это я! Это я — третий справа. Это я!
Кто бы подумал?
Какая несправедливость. Мы же
работали вместе с Отто Юльевичем.
Оба честно работали. Он там.
Почему я здесь? Почему?
Ой, смотрите, смотрите.
Это же моя книга в музее.
Грамматика ойхонского языка,
профессор Штольц. А!
Там ещё внутри дарственная
надпись. Её издавали в Париже,
в Лондоне, в Праге, в Берлине.
А теперь она здесь, в музее.
Радиобуй упёрли, здесь стоял радиобуй.
Безобразие какое-то. Ну, это ж
форменное безобразие. Но он старый уже,
кому он был нужен? Босяки. Ой, безобразие.
Гражданин начальник, ну, я не знаю,
вы бы как-нибудь походатайствовали.
Музею охрана нужна. Всё ведь
растащат, а это же память.
Посмотрим. Это точно от якоря.
Причём от якоря системы Васильянова
с подвижными лопастями.
Я в мореходном клубе занимался,
мы такие зарисовывали.
Их используют на песчаных
мелководьях в южных морях
и где-то ещё. Не помню.
О, бивень доисторического слона — мамонта…
Да, они здесь водились.
раскопала бригада товарища Крупникова
в серном карьере. Вот они.
Подождите. Как? Здесь должна
быть другая фотография.
На месте этой фотографии должен
быть снимок заготовки пантов.
Ну, помилуйте, я точно помню.
О, "Граф Цеппелин" — выдающийся дирижабль.
Ну, конечно, эти якоря используются
и для крепежа аэростатов.
Давайте, давайте, девочки. Постараемся.
Надо людям праздник сегодня устроить.
Это же Воздушный флот.
Это наше небо, это наше всё.
Ну, как же можно? Гражданин
Буртасов ведь строго-настрого…
А, что товарищ Буртасов?
Так ведь конфисковали всё, и забыть велели.
Ох, помню я эту глупость, тупость!
"Граф Цеппелин" над Карским морем.
Ура, ура, ура. Марку даже
выпустили. Наука, наука.
А на самом деле, что?
Чистый шпионаж. Вот что.
В то время, о чём шпионить на Севере?
А как вы думаете, молодой человек,
что нас защищает на огромнейшей,
протяженнейшей линии Северной границы?
Ну, как что? База на Диксоне.
Четыре пушки и…
Четыре пушки? Да защищает
нас — неизвестность.
Какой дурак сунет свои корабли в
неизвестные воды, в неизвестные течения?
Туда, где люди о трёх головах. Думаете,
для чего мы в этих местах ходили?
Папанинцы, Героические, Челюскин,
Отто Юльевич Шмидт. Для чего?
Чтобы миграцию тюльки изучать?
Нет, батенька.
Это всё военное дело.
Чтоб самим ходить, а других не пускать!
А мы в тридцать первом году пригласили
великий дирижабль "Цеппелин"
прогуляться над Севером. А они
фотографии наснимали, а нам не отдали,
сказали, испортились. А в тридцать
четвёртом году по Северному
морскому пути пустили немецкий линкор.
Я на ледоколе сопровождения был,
так они от нас в тумане отделились,
а потом радировали: мы заблудились,
мы растерялись. Верно, радиобуёв наставили.
Стоп! А где это произошло?
Да, там же. Вот, в Карском море,
в четырнадцатом квадрате.
Интересно.
Нет, ну вот. Всё-таки, что же
гражданин Буртасов-то скажет?
Это мне тоже интересно.
Зэки, встать! В барак по одному!
Быстрее сказал! Пошёл! Пошёл! Давай!
Быстро пошёл! Давай!
Ну, за дружбу. Фурман.
Кажется, пока всё идёт по плану.
Господин полковник,
попробуйте наших пирожков.
Ну, поехали, а потом потанцуем.
Ну, с днём Воздушного флота.
До дна, до дна, до дна.
А полковник-то совсем соловый.
Вот и славненько.
Ага. Это сегодня он хороший и
славненький, а завтра мигрень.
А, где мигрень, там злость и подозрения.
Завтра мы его опохмелим и
будет опять добрый и сытый.
А с Хруничевой что? Ему на ней
выспаться-то не дали.
Куда ж ты поперёк батьки в пекло-то
лезешь? Ты бы не частил.
Саша!
Чего?
Не грустите, господин полковник,
попробуйте всё-таки холодец.
А это наши передовички.
– Товарищ Мылов, можно вас?
– После.
Девочки самостоятельно изучают
английский язык и вот решили
попрактиковаться. Давайте, девочки.
Сейчас они ему дадут прикурить.
Самое главное, чтоб ничего
не спёрли по старой привычке.
Всё, на этом английский у нас закончился.
Послушай, а дальше-то как? А, Лавруша?
А, дальше доберутся до его штанов,
а там полный интернационал,
и переводчик не нужен.
Там зэки бузят.
– Интересно.
– Меры принимать будем?
– Пока, нет.
– Хорошо.
Так это, Лавруша…
Не части.
Да, ладно. Ну, что ты в самом деле?
Плохо совсем чего-то мне. Боюсь,
как бы ни чахотка началась.
Вот видишь, тюлений жир пью.
Товарищ полковник, почему вы скрывали?
А, "Цеппелин".
Ты, Кроткий, три дня в нашем городе,
а уже во все интрижки полез.
Чего из себя девственника-то тут строишь?
Ну, если влюбился по уши,
в свою эту вот актёрку,
так что, хочешь у меня
Гульда упрятать? Да?
Чтобы, как турецкий паша в любви пожить?
Таких сластолюбцев как ты,
знаешь, выше крыши было!
Только кончили все плохо!
Причём здесь Гульд?
Товарищ Гульд здесь при всём!
Анютка.
Ой, ничего, ничего.
Прошу прощения. Позвольте
проводить. Вашу руку.
Помните, как в Москве?
Молодец. Благодарю.
Ну, что вы.
Ой! Ты чего?
Хантер говорит, что это ловушка.
Полковник говорит, что Хантер
паршивый бумагомарака.
Что, будь его воля, он отправил бы
его на Соломоновы острова.
Он говорит, что если полковник сейчас же
не отвертится от этих девиц,
он завтра же будет завербован НКВД.
Сейчас господин полковник говорит, что
Хантер должен выпить за прекрасных дам,
иначе он сломает ему челюсть. А если
точнее, полковник говорит Хантеру, что
если он сейчас не выпьет за прекрасных дам,
то он сломает ему челюсть,
а потом пальцы.
Так, чтоб он никогда не смог
держать в руках авторучку.
Это ж спирт!
Вот именно.
Я не пью, я никогда не пью
и презираю это занятие.
Ну, а сегодня я выпью. Выпью за наш
союз, скреплённый кровью и потом.
Потом, товарищи. Ты переводи,
переводи, это очень важно.
Я недаром сказал кровью и потом,
в пяти тысячах километров на запад
льётся кровь наших отважных солдат.
В пяти тысячах километров на восток
американские моряки и лётчики ведут
конвой по Северному морскому пути.
Мы посередине, здесь не льётся кровь,
но во многом от того, что происходит здесь,
зависит наша общая победа.
И будь мы прокляты,
если каждый из нас, не сделает
на своём месте то, что должен сделать.
Товарищ Гульд, это чистый спирт.
Такой азотной кислоты
глотнёт и не чихнёт даже.
За победу.
Тихо, тихо, тихо, Надежда Сергеевна.
Сильно выдохните, выдохните сильно.
И скушайте, скушайте, скушайте.
Товарищ Хруничева, разрешите
пригласить вас на вальс?
Товарищи вальсов не танцуют.
Товарищи ходят в строю,
а вальсы танцуют мужчина и женщина.
А ты чего такой довольный-то,
будто в заём выиграл.
Выиграл, не выиграл, только
недолго нам этого ирода терпеть.
Куда мы идём?
В комнату Синей Бороды.
Слыхал про такого?
Синей Бороды не бывает.
Угу. Сказочный мужик был такой.
Баб очень любил, всё им позволял делать.
Но только вот в одну комнату запрещал
входить, но они же не могут носа своего
туда не сунуть. Поэтому накладывал он
десницы на шейки их белые и аминь.
А, что за комната была?
Бабий у тебя склад ума, любопытный
очень. Не знаю, я не читал этой сказки.
Но одно я тебе могу сказать,
мораль такова, что есть двери,
в которые лучше никогда не соваться,
даже если у тебя от них есть ключи. Понял?
Заело. Черт.
Из-за этого "Цеппелина" я тут и оказался.
Сидел себе в этой урюковой республике
и горя не знал, а тут прям, как в кино.
А как всё хорошо начиналось. Вас вызывает
Москва, самолёт за мной дали.
Сел, лечу, боюсь. Ну, уснул, просыпаюсь.
Садимся, я нос высовываю,
тудыть-растудыть, минус 50, а я
буквально вот в одном белом кителе.
Вот с тех пор и… С тех пор не могу
в себя прийти никак.
А это было в тридцать первом,
а в тридцать четвёртом убили
Сергея Мироновича Кирова.
И понеслось, поехало.
И тот враг, и этот враг, и тот шпион,
и этот шпион. И процесс за процессом.
До нас докатилась эта волна, а кого
тут-то в шпионизме обвинять,
когда мы за три тысячи с
лишним километров от границы.
Так ведь нашлась одна умная
голова. Как, тут же "Цеппелин" был.
А, ловко? Ловко.
Доносят, куда следует на человека
о том, что имел связь с иностранцами
с "Цеппелина". Значит, кто? Значит, враг.
Значит, завербован, и убирают человека.
Убирают и с фотографии
тоже долой. Замазывают.
Вот замазывали, замазывали и
дозамазывались. Одни чёрные пятна.
Меня ж из Туркестана знаешь, зачем
вызвали? А затем, что город опустел.
Тут ведь жизнь кипела раньше,
в штабе, а сейчас шаром покати.
И не шаманские здесь проклятья
виной. А, вот. Вот это.
Одного цепляют, он с перепуга второго,
второй третьего, третий пятого, десятого
и так далее. Гражданское начальство-то
выбито поголовно.
А кого ставить на их место, а? Зэков.
Кого директорами заводов, причалов и
так далее, и так далее. Зэков-специалистов.
Они же всё гражданское сожрали здесь
и установили в городе свою власть.
А сейчас видно между собой там
передрались, чтобы Гульда завалить.
Тебе же эту карточку-то,
наверно, Мылов подкинул, а?
Мылов — зэк?
И Мылов, и Погосян, и Фурман,
и Зеленополо, и Гульд.
И товарищ Гульд — зэк?
Товарищ. Здесь, Кроткий, все зэки.
Я, в своё время, их возню
к ногтю придавил, так…
Сейчас прослышали, что меня того.
Ну и, решили Гульда твоими руками скинуть.
Он последний из зэков,
кто этих немцев видел.
Вот они и решили, что ты,
обозлившись на него за певичку,
всё сделаешь для того,
чтобы его уничтожить. Вот так.
Мой отец был биндюжником, имел
десяток фур своих хлебовозов.
И вот, когда в Николаевском порту
случались заторы, он растаскивал лошадей
на своих плечах, сам впрягался в телеги
с хлебом и развозил его по складам.
И только потом говорил своим битюгам "но".
К чему вы мне рассказываете всё это?
Я хочу сказать, что кто-то должен
брать ответственность на себя.
Иначе будет неразбериха.
Один будет кивать на другого,
другой на третьего и в итоге
затор станет неизбежным
и лошади сдохнут от жажды.
Такое уже бывало.
В детстве у меня был щенок,
это была очень маленькая собачка.
А у моей соседки был щенок овчарки, так
вот овчарка плавала гораздо быстрее
моего щенка, а я думала, что все
дело в недостаточной дрессуре.
И каждый раз бросала своего щенка
в воду, пока он не захлебнулся.
А потом в истерике я стала выкачивать
из него воду и сломала ему грудную клетку.
Так вот только тогда, когда из его
пасти брызнула кровь, я поняла,
что может быть, я не права.
Завертелись колёсики, Фима.
Как бы эти колёсики нас
не переехали, Лавруша.
А ты колёсиков-то не бойся,
это всего лишь автомат,
а автомат мозгов не имеет. Тут главное,
соблюдать технику безопасности
и никакой механизм не страшен. Ну, давай.
Господин полковник, давайте.
Посмотрим, посмотрим.
Товарищ Иванов, Москва вызывает.
Робби, не обращай внимания.
Ты сейчас выиграешь.
Скажи, что он неправильно поставил руку.
Забирай девок с полковником.
Забирай полковника с девушками и за мной.
За мной, за мной!
Я не битюг вашего отца, товарищ Гульд.
И мне не нужно говорить «но»,
даже тихо, даже ласково.
Да, конечно. Извините. Домой.
Домой!
Так что, убрал я эти все
фотографии с глаз долой.
И доносов не стал читать, чтоб
соблазна ни у кого не было.
Только, видно, не утаишь шило
в мешке, полезла всякая дрянь.
Опа.
Это что за дрянь, а? Что это?
Кислота.
Её залили через замочную скважину. Понятно.
Что тебе понятно?
Узнаёте?
Нет.
Мастер Бобриков. Вот, похоже,
всё и началось складываться.
Вы помните, 12 июня 1931 года
дирижабль "Граф Цеппелин"
с научной экспедицией на борту
сделал остановку в этом городе.
Встречу экипажа с горожанами снимал
вольный поселенец Илья Бобриков.
"Цеппелин" должен был произвести съёмку
береговой линии Таймырского полуострова,
но маршрут полёта изменился. Дирижабль
направился в четырнадцатый квадрат,
к островам архипелага имени Кирова.
Агент выучил язык и обычай айхонов
по монографии профессора Штольца,
изданной в Берлине. Он стал для
айхонов, вернувшимся на землю,
духом умершего шамана Мергена.
Ну, зачем он этих айхонов-то убивал?
Немцам нужны были необитаемые
острова. Это идеальная база
для подводного флота,
контролирующего северные проливы.
Он, что сумасшедший, этот шпион?
Ну и, как он рассчитывал вернуться?
Не знаю. Но в июле 34-го года
Москва позволила немецкому линкору
"Адмирал Шпее" пройти
по маршруту Севморпути.
В районе четырнадцатого квадрата
линкор отстал от сопровождавшего
ледокола, сославшись на туман,
и отправился на сигнал радиомаяка.
Видимо, команда со "Шпее" и подобрала
агента на островах, но это ещё не всё.
Из музея был похищен радиобуй.
Немецкий или с "Челюскина" не важно.
Но в устройстве буя были использованы
эти лампы, БР-3 и БР-17.
Помните, Храбочков сказал, что они
сгорели, на самом деле, просто подменил их.
Заполучив алиби, для выхода в эфир.
Но тут вмешался случай.
Бодягин узнал Ягера и был убит.
То, что Ягер и Мерген одно лицо,
подтверждает убийства Храбочковым —
Бобрикова, Айлун и уничтожение фотоархива.
Но осталась Бурте. Она хоть слепая
и глухая, но всё чувствует.
Если раньше чёрную работу выполнял
Храбочков, то теперь должен проявиться
сам Мерген. Только б не опоздать!
Чурбанов, слушай.
Товарищ Кроткий, я, конечно, приказов
не обсуждаю, но только совсем
запугали старуху. Взяли,
отпустили, снова брать?
Нет, я понимаю, что не под арест.
Но она-то этого не понимает!
Ладно, понял. Есть.
Товарищ капитан!
Товарищ Чурбанов, там в бараке…
Ясно.
Опоздал я, Борис Никитич.
Давай. За голову держи, руку придерживай.
Выноси, выноси. Перехвати.
Аккуратней.
Стоять! Стой, сволочь!


Серия 7

Ой, смотри.
Ну, надо же, а. Приличная женщина,
артистка известная.
У меня даже карточка её висела.
А напилась, как свинья.
Ну и что, что напилась.
Ты, что ль не напиваешься?
У меня ж креда не та.
Что у тебя не та?
Креда — жизненная позиция.
Ну и словечки же у тебя, а нет,
чтоб прямо сказать.
Пью для облегчения и легчает.
Ну, ей-то, ей-то, что не хватает?
Давай-ка, давай-ка, милая моя,
вставай. Вот и хорошо.
– Ну, здрасте, здрасте.
– Здрасте.
Проснулися, да? Так вот ноги
уберите, дайте хоть вымыть.
– Давай-ка милая, я помогу.
– Да и шли б вы, а.
Куда?
Не знаю, пьяных-то всех поразвозили,
а вот насчёт вас-то
никаких указаний не поступало.
Не знаю, куда.
Никогда бы не подумала,
что так скоро перестану быть нужной.
Да, ну, что ты? Ну, что ты?
Даже тюремщикам.
– Ой, знаешь…
– А, давайте я вам помогу.
– Ну, куда ты, куда?
– Я помогу вам!
Нет, нет. Сиди. Садись, хорошая моя.
Давай-ка лучше мы выпьем
за знакомство. Давай, моя хорошая,
вот так, за знакомство. Вот так!
Ну, ну, давай, давай, давай. Вот умница.
Ну, скорее хлебушком, хлебушком.
Ну, будь здорова.
– Будь здорова!
– Будем.
Не надо этого делать.
Никогда не спеши поднимать
руки вверх. Возьми.
Вы кто?
Майор Рыдванов.
Ты, как сама-то замужем?
А ты и Кирова видела?
– Серёжку, что ли? Видела.
Интересный мужчина.
Да, ну их всех. Да, ладно вам.
Давайте лучше эту.
Какую?
Ну, ты мне не ответила.
Ты замужем или не замужем?
Да, я не знаю. Замужняя ли, вдова ли.
Без вести пропавший, да?
Хотя говорят про Ваську, что он
в плен сдался, да только не верю я.
Да, правильно.
Такие в плен не сдаются.
– За Васю.
– Ложь всё это.
– Не верь.
– Подлая ложь.
За Васю. Давай, давай.
Слышишь, а хочешь я тебе
брошку подарю?
Да, зачем она мне нужна,
на кой она мне нужна?
Возьми, возьми. Смотри какая брошка.
Пригодится. Обменяешь на что.
А ты серёжки возьми.
Да, что ты? Нет, не надо,
дурочка, оставь, оставь.
В лагере потом сменяешь на хлебушек.
Да, да. Правда, забери.
Нет, нет. Держи, держи.
Мне их Васька в Торгсине купил.
Ой, спасибо.
– Ты только задёшево не отдавай.
– Нет.
Что ж тянуть за собой прошлую жизнь.
Всё равно к ней возврата нет и не будет.
Отпусти меня, Катя.
Мне ваше лицо очень знакомо.
Я уже здесь три дня, так же как и ты.
Вы значит, всё видели, но почему же?
Ведь люди погибли, Вася погиб!
Отставить! Отставить истерику, Кроткий.
В проливе Вилькицкого сотни людей,
тысячи тонн груза и всё это необходимо
доставить в целости и в сохранности.
Чтобы дать нашей армии, то чего она
не имеет. И для меня это важнее,
понимаешь, важнее, чем
старик-вохровец, конченный зэк,
лейтенант НКВД, ты, я, Буртасов —
все мы вместе взятые. Я не мог
себя проявить, потому что,
потому что меня прислали сюда не
сторожем стоять над каждым лопухом.
Скажи спасибо, что я шкуру твою спас.
Твою пулю на себя принял.
Так, это вы были?
Нет, Пушкин. Из-за тебя чуть
Храбочкого не упустил.
Вот стервец, быстро бегает.
А я считай, на одной ноге.
Пришлось ножом догнать, жаль насмерть.
Жаль.
Ничего. Главное, что он не успел
избавиться от этой бумажки.
Так, товарищ Кроткий, считаю своим…
Видишь, к тебе обращался,
значит, не надеялся на Буртасова.
Считаю своим гражданским долгом
сообщить, что штабной радист,
Аркадий Храбочков, стал на преступный
путь сотрудничества, так, с подлым врагом,
так, этого человека Ягер.
Ягер — резидент немецкой разведки,
сумевший избежать ответственности
за свои преступления против нашей
любимой Родины. Я видел этого
человека снова 12 июля.
Спешу сообщить, что этот человек
скрывается под личиной
иностранного журналиста Хантера.
Вот, что ещё у Храбочкова нашёл.
Как думаешь, что это?
Я не знаю.
Ладно, разберёмся.
Мерген, потом Бряцкий, охотник.
Ягер — охотник по-немецки.
Хантер — по английски. Любит охоту.
А почему не вызвать Чурбанова со
взводом комендачей и не взять его
со всеми потрохами, а?
Мёртвый зэк — плохой свидетель,
а у нас на Хантера ничего, ничего.
Кроме домыслов и фантазий. У этого
американца хорошо подвешен язык,
здесь нужны железные аргументы.
Так, пока аргументов дождёмся,
он тут ещё лихо натворит.
Ну, мы не дадим ему лихо натворить.
Мы сделаем всё по-тихому. Надо тихо
взять и, если что, тихо отпустить.
А что, если это совпадения.
Так у нас за куда меньше, раз и того.
Ну, это не у нас. Хотя и у нас.
Значит так, пойдёшь первым.
Не волнуйся. Если удобно, спроси,
как здоровье, как вообще самочувствие.
Ни о чём другом не спрашивай.
Я войду потом.
Ага.
Давай.
Заперто.
Не надо света, Кроткий.
По водосточной трубе ушёл,
товарищ Рыдванов.
Закрой окно и задёрни занавески.
Есть.
Теперь закрой глаза,
чтоб привыкнуть к темноте.
Ну что ж, приступим.
Мастер перевоплощений.
Паспорт.
Так, визы, здесь должны быть визы.
Это уж слишком, товарищ Рыдванов,
могли бы просто предупредить.
Идиот.
Я же сказал, свет не зажигать.
Так ведь, если б вы мне сразу сказали.
Видишь? А только что, здесь стоял я.
– Виноват, товарищ Рыдванов.
– Поди сюда.
Ага, видишь? Похоже с чердака.
Как думаешь?
А это, что за чувырло?
Тихо вы!
Профессор, профессор. Не надо. Вы что?
Ни в коем случае.
Ничего, вы привыкнете.
В ночную смену в караулке
шесть человек остаётся.
Двое на улице, четверо там.
Троих бы сюда заманить.
Ну, чтоб сразу здесь завалить.
Сегодня в смене народ опытный,
они в барак ночью не входят,
если не режут кого.
Зачем дело стало?
Я тоже поначалу в ужасе прибывал, но
такая уж знаете ли, человек — тварь,
ко всему привыкает и во всём
свои радости находит.
Пойдёмте, вот ваше место.
Садитесь пока сюда. Подержите.
Вот так. Давайте вашу подушку.
В конце концов, такая жизнь
учит довольствоваться малым.
Как у Диогена, понимаете?
Так.
У меня же сегодня праздник. Такой
человек будет рядом со мной ночевать.
А то знаете, тут раньше до вас
старый большевик жил…
Ну, да ладно. Прошу.
Старший по баракам,
выключить общий свет!
Включить дежурный свет!
Ложитесь, ложитесь, быстрее ложитесь.
Зэки, день прошел!
[Скорей бы подъем и снова на работу!]
Ты, что подорвался? Не кипишись.
В картишки перекинемся, побазарим.
Кроткий, не отставай.
Здесь.
Ушёл гад.
Смотри.
А, что это?
Не знаю, но слишком лёгкий для угля.
Интересно.
Я уже видел такие в кочегарке.
Мне надо осмотреть трупы.
Подумать только, миллионы лет
назад этого мира ещё и не было.
А он уже рос и цвёл и никакая морда
ихтиозаврова его не съела.
А всё для того, чтобы через миллионы лет
согреть какого-то никчёмного старика.
Сколько же тебе осталось меня греть? Час,
год, десять?
Профессор, тут жить будущим ни к чему.
Прошёл день и слава богу.
Тем более-то сегодня.
День был уникальнейший.
Да, да.
Я имел успех?
Ой, да. Я наслушаться не мог.
Спасибо.
А как вам я?
Виртуозная техника, виртуозная.
Ну, это вы льстите.
Ни капельки.
Подожди, не включай свет.
Ух ты.
А что это?
Фосфор.
Как в часах?
Нет, это соединение фосфора и хлора.
Очень хорошая вещь.
Её придумали ещё до Первой Мировой.
Хотели использовать, как отравляющий газ,
но иприт оказался лучше. А вот для
мелких пакостей он очень хорош.
Включи свет.
Главное, что это можно изготовить
из подручных материалов.
Фосфора в городе завались,
хлорки тоже, а как загуститель
каучук подходит просто превосходно.
А вот, кажется, и орудие убийства.
Что, шутите?
Примерно так. Слабые симптомы
отравления — галлюцинации. Знакомо?
Да.
А боевая консистенция — мгновенная смерть.
Нет, это очень ловко придумано.
Бросаешь в вагонетку пару таких горстей,
а потом кочегар сам
отправляет отраву в топку.
Таким образом были уничтожены
корабли в четырнадцатом квадрате.
Но ведь яд мог попасть в топку ещё
в порту. И тогда вся конспирация насмарку.
Всё просто, Кроткий, всё предельно просто.
Уголь засыпается в баки прямо из
вагонетки, значит, уголь из первой
вагонетки идёт вниз,
а из последней остаётся наверху.
Таким образом можно рассчитать
время с точностью до часа.
Вот так вот, Кроткий.
Так, что же мы теперь-то
тянем, товарищ Рыдванов?
Мы не знаем, чего он хочет. А в нашем
деле, нет ничего хуже неизвестности.
Тихо. В карты играют.
Ну и что?
Как, ну и что?
Видел я такую одну игру, года три назад.
Доводилось?
– Неа.
– Не обосцышься?
Нет.
Тогда, чтобы шума побольше было. Понял?
Угу.
А, что это за игра?
Тихо, тихо.
Вон, одного из этих болтунчиков. Ага?
Подождите, постойте.
Не надо, это не я. Это он!
Я спал, я сны видел!
Это вот этот вот, новенький.
Пощадите, пожалуйста, это вот он
все разговаривал, это не я, это он.
А, завалю.
Булатов, Лесных, за мной!
А ну, быстро все…
Погнали!
Давай!
Варёный, что у вас там?
А Полуянов с Костяном подрались.
[Ну, давай, давай, давай!]
Забавный старичок.
Изыйди!
Давай, давай, давай!
Давай быстрее! Ну, ломай!
Сейчас, сейчас.
Кто кого?
Костюн.
А чего так громко?
А ты сам посмотри, обхохочешься.
Ну, что? Кто хочет взять город, за мной!
Шевели маслами! Ну, ты куда? Туда, сука!
Шевели маслами, ну, быстро!
Я в караулку!
Давай быстрей! Мочи вертухаев!
Мать твою. Ну чего, куда дальше?
Ща.
Ну.
Туда, налево.
Ну, товарищ Мылов, пока
не поздно давайте тревогу.
Рано, рано ещё.
Да, не пойму я, почему рано!
А тебе не надо ничего понимать.
Это шанс, это очень хороший шанс.
Мы расчистили перед Гульдом дорогу,
мы поставили его над всеми здесь.
А теперь эта тварь о нас ноги
будет вытирать? На, выкуси!
Но это же бунт. Это же из под
контроля выйти может.
Нам же хана! Что нам тогда делать?
Не нам, не нам, Зеленополо, а тебе.
Мне?
Быстрей, пока нагнетатели не включили.
Они сейчас в шахте, а ты
сейчас рычаг опустишь,
включишь нагнетатели воздуха и
их всех посечёт в мелкую лапшу.
И ты, Зеленополо, ты. Ты станешь героем,
спасителем города, а Гульд будет в дерьме.
Ладно.
Только смотри, потом не забывай
старых друзей, не зазнайся. Давай.
Эй, Боцман, твою мать, опускай рычаг.
За мной!
Аль… Алло. Всё, это конец!
Паскуда, вдвоем пробились!
Подходи, падла!
Бей его гниду.
А, Мылов. Ну что, гнида, озяб?
Ничего, сейчас согреешься.
А-а-а!
Пошёл, пошёл. Давай, давай.
Ну, говори, сучара, что
товарищ Мылов уходит. Ну!
Сейчас.
Сахно, а Сахно!
Чего?
Открывай давай! Товарищу
Мылову срочно в порт надо!
А что он сам не выходит?
Так, а оттого и не выходит,
что никак дозвониться не могут.
Ладно, ща.
Как этой таратайкой управлять, чтобы
меня во всех бараках услышали? Давай.
Сейчас, сейчас. Вот так.
Зэки, день прошёл!
[Скорей бы подъем и снова на работу!]
[Нет, братва, нет больше работы.
Напились чекисты нашей кровушки.]
[Пришёл наш час. Свобода, всем свобода!]
[Хватит чалиться на нарах!]
[Ура! Свобода!]
[Бей краснопузых!]
[Ну что, братья, берите, что хотите!
В эту ночь город наш!]
[Ешьте, что не доели.
Пейте, что годами не допивали!]
[С этого дня поднимается новый строй,
святого зэковского государства!]
Бей краснопузых!
Будешь у меня этим, как его? Главным
по всяким рупорам. Понял? Давай!
– Пошли!
– Ага.
Вот он, конец неизвестности. Пошли.
Вперед!
Ломай ворота!
Город наш! Вперед!
Бабы!
Мужики!
Борис Никитич, майор Рыдванов здесь.
Припозднились вы, товарищ майор.
Ну, как говорится, лучше
поздно, чем никогда.
Ну, что? Надо начинать!
Давайте к телефону.
Аэропорт, что у вас? Доложите!
Бунт? Это я сам понимаю, что бунт.
Давайте поднимайте всех!
Полная мобилизация!
И сказал Господь, вопль
содомский и гоморский, велик он.
И грех их
тяжел он весьма.
На кого ж ты нас, сыночка, оставил?
Господи, Господи, спаси и сохрани.
Помилуй, Господи.
Дай силы, Господи.
Старовата сучка. Эта маловата.
Другую, где прячешь? Всё равно найдём.
Где цацки прячешь?
Нет! На.
О, сука старая. Давай, всё, рвём!
Шевелись!
Ой, мама! Мамочка!
Вот она, сучка. Иди сюда!
Здесь нет ничего.
Ничего. Наш город!
Не хорошо тебе, холодно?
А мне холоднее было, когда ты
меня на Соловецкой губе,
вместе с Касторкиным бросил.
Вором ты был, вором ты и остался.
Ты, что думаешь, вор не человек,
ему холодно не бывает и голодно?
У гадов кровь всегда холодная.
Оказывается, и у гадов кровь тёплая.
Я, когда Касторкина скушал,
тёплая у него кровь оказалась.
Ладно, некогда нам с тобой прошлое
вспоминать, плыть нам надо.
А, чтоб уголёк ярче горел,
я тобою протоплю, как героем Лазо.
Тут один добрый морячок подсказал,
что выход в море заминирован.
Чего?
Добрые люди в штабе охраны
подскажут. Ты пока бары разводи.
Давай.
Рыдванов! Уводите людей из порта!
Всех людей из порта!
Чурбанов! Хорошо, молодец, что отзвонился.
Штурмуют? Укрепляйте и ждите!
Перебьют? Нет, всех не перебьют!
Всех моряков под ружьё! Всех
сознательных рабочих под ружьё!
Значит так, товарищи,
долго говорить не буду.
Вы солдаты, идёт война
и до нас она проклятая дотянулась.
И не думайте, что у этого врага,
можно допроситься пощады.
Бейтесь смело за жизнь свою
и за честь свою!
Товарищ Иванов, Москва.
Да, слушаю. Да, пока держимся.
Погано у нас, на сознательности
революционной держимся.
Да, слушаю, понял. Да, записываю.
Последняя расшифровка, очень внимательно.
Вали быстрее. Давай, давай.
И всё?
Навались!
Погнали! Вперед!
Давай!
Огонь, товарищи!
Только пулеметов им не давай, слышишь?
Пулеметов, говорю, не давай!
Ломай, взрывай, только пулеметов не давай!
Пока всех в ружье, до особых
распоряжений. Нет, недолго!
Надо пробиваться к Иванову, у него
всего десяток людей и те не вояки.
Давайте и вы с нами, бегом!
Ломай дверь!
Сколько ж вы дел понаделали,
сколько живых людей уничтожили.
Вот, держите.
Не густо.
Чем богаты, как говорится,
тем и рады. Всё отдали фронту.
Что, Кроткий, робеешь?
Думал, буду робеть, а что-то не робеется.
Да ты прям не Кроткий, ты неукротимый.
Давайте и мне, что ли.
Ой, матушки вы мои
и вы в герои, батюшка?
А как же непротивление злу насилием?
Так ведь Пересвет хоть и прибывал
в монашестве, а как лихо пришло,
пошёл на Куликово поле. Но я всего
лишь приходской священник.
Понятно.
Господь простит.
Ну, а вы чего, орлы? Боитесь, так
вон идите, где-нибудь схоронитесь.
Нам такие «Аники-воины" не нужны.
– Да, чего уж там, пойдём.
– Угу.
Пойдём.
Ну что, прощайте, подмётные письма.


Серия 8

[Сказали мужи те Лоту: кто у тебя
есть ещё здесь? Зять ли, сыновья ли твои,]
[дочери ли твои, и кто бы ни был у тебя
в городе, всех выведи из сего места.]
Ибо мы истребим сие место, потому что
велик вопль на жителей его к Господу.
И Господь послал нас истребить его.
Бывали в таких переделках?
Случалось.
Лицо мне почему-то ваше, товарищ, знакомо.
Может, Дальний Восток.
Может, Туркестан.
А, Туркестан. В Термесе не бывали?
Бывал, в 32-ом и в 34-ом.
Тоже мне Соньки Золотые Ручки.
Специалисты-медвежатники.
Так, инструмента нет.
Скажешь, где ключ, сука?
Что били, мразь? Я уж и так
скоро с товарищами встречусь.
В коммунизме встретишься, в бесплатном
магазине, где всё бери, не хочу. Ну!
Там, где труд в радость и отдых
с мечтой в завтрашнем утре.
А, поскорей бы подъём и на работу.
Так вот, я из этого рая сбежал.
А ты туда, сука, только направляешься.
Понял? Иди сюда, сука.
– Отпустите!
– Не скули, мразь!
Сучара, под лестницей шкерился, а.
О, а ведь ты не будешь молчать.
Да? Скажешь нам, где ключ?
Молчи, сволочь.
Скажешь? Ты ведь не хочешь стать
министром молчания в зэковской республике.
Ну, ну, где ключ? Где?!
Отвали!
Костыли. Так.
Гирло в сплошную заминировано.
Проход знает только товарищ Гульд.
Только обломаешь три зуба о Гульда.
Он упёртый, товарищ зэк, очень упёртый.
А, ты подскажи товарищу. Ну. Ну-ну.
Баба, баба у него есть в Северянине,
на бабу его взять можно.
Спасибо, хороший ты товарищ,
только болтливый очень.
Не берут таких в министры молчания.
Бегом! Сюда, сюда!
Отойди! Ломай!
Давай вперед! Давай, давай!
Ты идёшь со мной!
Никуда я не пойду!
Всё, уходим! Пойдем-пойдем! Уходим!
Быстрее, сваливаем, сваливаем!
Быстрее давай!
А может, товарища Изюбова
приходилось встречать?
Изюбова? Нет, не знаком.
У меня было деликатное задание.
Понятно.
Ладно, товарищ, потом повспоминаем.
Ну что, Кроткий, прогуляемся?
А, суки!
[И пролил Господь на Содом и Гоморру
дождем серу и огонь от Господа с неба,]
[и ниспроверг города сии, и всю
окрестность, и всех жителей городов,]
[и произрастания земли.]
Кроткий, сзади!
Это не сложно, Кроткий,
это совсем не сложно.
Рука — продолжение взгляда,
взгляд — продолжение мысли!
Те, кто впереди, тот враг.
Кто сзади? Тоже враг!
Всем встать кучнее, держитесь спина
к спине! Плотней держитесь, слышите?
Товарищ Буртасов, патроны
кончились, это конец.
Ложись!
Дед, ложись!
Все живы?
Да, товарищ Чурбанов, живы-живы.
Пускай собак!
[Взять их! Фас! Вперед, вперед!]
Вот они. Вали их сук.
Товарищ Гульд, бунт, страшный бунт.
Насекомые не могут бунтовать,
их удел — смотреть снизу вверх.
Они уже в Северянине.
Насекомые, это моя машина.
Силюков, Порщин,
собрать всё оружие!
Вовремя, товарищ Чурбанов.
Никого не зацепило?
Где ж я вас мог видеть?
Потом, потом. Всё потом, товарищ
Буртасов. Кроткий, бегом!
– Вяткин, ты как?
– Жив, вроде.
Раненые есть? Будем
пробиваться в штаб конвоя.
Есть, товарищ капитан.
Молодец. Вовремя, душа моя.
Товарищ Хруничева, товарищ Хруничева!
Это мой корабль.
Это не твой корабль, Гульд.
Прыгай в воду, насекомое.
Прыгай в воду.
А ты и вправду заговорённый.
Прыгай, я сказал.
Ты не бог и не чёрт. Ты человек,
как бы ты не хорохорился.
Она зэчка, значит, это её судьба.
Судьба? Нет, Гульд,
не сталкивай всё на бога.
Нет на небесах стаи машинисток
с талмудами людских судеб.
Есть только я и ты, и никого больше.
Одно твоё слово нет, и она умрёт.
Ну что, Гульд, ты готов
загубить ещё одну душу?
У него карта минных полей.
Волна "Ревтрибунала" — это
настройка на радиомаяк.
Я думаю, он постарается захватить
буксир и по сигналу буя вывести
немецкие лодки на чистые воды.
Но выход из Енисея тоже заминирован.
Гульд знает выход через Зубастый Лок.
Он выведет буксир в открытое море.
Гульд? Никогда!
Никогда не говори никогда.
Уходит. Беги, Кроткий, беги! Я за тобой!
Быстрее, быстрее грузим!
Загрузите эту, подгоняйте
следующую к шестому причалу.
– Буртасов.
– Да, да.
Я слышу, слышу, товарищ Мамонтов.
Что с городом?
Порядок с трудом,
но всё-таки устанавливаем.
Это хорошо.
Главное, что зачинщиков
отделили от основной массы.
А, что с Ивановым? Почему не докладывает?
Товарищ Иванов…
Алло, алло, Буртасов.
Пал смертью храбрых.
Убит?
Да.
С тобой будет говорить
следователь Петренко.
Товарищ из СМЕРШа. Да, я жду.
Что?
На связи, жду.
Товарищ Рыдванов.
Товарищ Рыдванов. А-а-а!
Господи.
Подашь, Господи, оставление грехов
ныне поминаемым рабам твоим,
убиенному Василию, убиенному Николаю,
убиенному Ивану,
убиенному Матфею, убиенному…
Прихотской! Кто попа видел?
Сейчас, я сейчас.
Иду. Иду!
Господи, помилуй. Господи,
помилуй. Господи, помилуй.
С кого-то надо начинать.
Господи, помилуй меня грешного.
Подашь, Господи, оставление грехов,
ныне поминаемым убиенным рабам твоим.
Сердце моё говорит от тебя,
ищите лица моего.
И я буду искать лица твоего, Господи.
Не скрой от меня лица твоего.
Сыне божий, помилуй меня
окаянного, Господи.
Кроткий, помоги.
Сейчас, товарищ Рыдванов.
Кроткий.
Господи, сыне божий. Иисусе Христе,
помилуй меня грешного.
Господи, прости мне грех
смертоубийств, прости меня окаянного.
Спасибо, Кроткий.
Ох, и здоровый гад.
Хорошо, что у тебя
оказался пистолет. Дай-ка.
Да, уважаемый товарищ. Ну, я же
вам докладываю, что он мёртв.
Точно мёртв?
Я сам видел, я и пульс ему щупал.
Почему не обеспечили охрану
объекта? Ответите лично.
Разберёмся после тщательного расследования.
Хорошо.
Уполномоченный из Москвы вылетает.
Господи, помилуй нас.
Господи, помилуй нас грешных.
Боже мой, что это?
Господи, помилуй меня грешного.
Господи, Иисусе Христе.
Что же это такое творится?
Причина равносильна следствию.
Бодягин?!
Бодягин, Кроткий, Бодягин.
Он же Мерген, он же Ягер.
А где товарищ Рыдванов?
Товарищ Рыдванов, отдыхает
с номером 6137 на ноге,
под именем Бодягин Роман Виссарионович.
Как вам это удалось?
А, это давняя история. 10 лет тому
назад я покинул борт "Цеппелина".
Три года я мёрз на забытых богом островах,
составлял карты движения льдов,
изучал погоду, измерял глубины
в бухтах и травил айхонов.
Чтобы когда-нибудь в этих водах
появились наши подлодки.
Эх, Кроткий, Кроткий, почему-то каждый
думает, что только он любит свою Родину,
честно и бескорыстно. Представь себе,
я тоже люблю свою Родину,
и тоже честно и не бескорыстно. Когда
меня подобрала команда с "Адмирала Шпее",
я не поехал домой, чтобы
пожинать лавры, а остался здесь,
потому что знал, что мои силы и знания,
понадобятся моей Родине.
Всего двух лет, Кроткий, мне хватило,
чтобы создать агентуру на Лубянке!
И ни одна живая душа, Кроткий,
не догадалась, что
резидентом является конченный
пропойца, санитар морга Бодягин.
Так, почему вы не бежали?
Не успел. Надо признать, ваши
НКВДшники иногда работают неплохо.
И вот, я здесь. Эх, Кроткий, я мог бы уже
тысячу раз убежать, но не сделал этого,
потому что знал, война не за горами.
Я знал, что рано или поздно,
этот богом забытый уголок
станет очень важен, и я ждал.
Три месяца назад я узнал о конвое.
Установить связь было не сложно.
В музее я выкрал радиобуй.
Потом подпоил Храбочкого.
Теперь у меня был канал связи.
Я знал, что моя Германия
по-прежнему верит мне. Я знал,
что наши корабли появятся
в четырнадцатом квадрате. И должен
был обезопасить их от чужого глаза.
Хлорокись фосфора я делаю,
Кроткий, у вас прямо под носом.
И никто не спросил заключённого
Бодягина, чем он занимается,
потому что всем нужен был спирт.
Бодяг, может, спиртицу?
Я попозже зайду?
Зайди.
Вечерком.
Товарищ Рыдванов был хороший
специалист, это его ты видел в порту.
И искал он там вот это, и нашёл.
Но главное, он обнаружил меня.
Однако товарищ Рыдванов совершил ошибку.
Во-первых, он дал… Куда?
Во-первых, он дал обнаружить себя,
а во-вторых, поступил не по правилам.
Вызови он роту комендачей,
я бы уже три дня давал показания.
Но он решил взять меня сам, глупый
товарищ Рыдванов. Не надо, лейтенант.
Вот так, вот так. Спокойно.
Вот так вот. Где тут?
Где оно здесь? Вот. Вот так.
Так.
Гражданским долгом сообщить,
что враг скрывается под личиной
иностранного журналиста Хантера.
Вот так вот.
Вот так вот.
Зачем вы это сделали?
Вы должны были подозревать
друг друга. Недоверие — это хаос,
где легко можно убрать всех,
кто тебе не нужен.
Бобриков видел меня в 31-ом году.
Малодечна знал Рыдванова в лицо,
а Айлун и Бурте видели Мергена.
А Храбочков?
Храбочков, смешно. Когда я вскрывал
почтовый ящик рыбзавода,
я понял, что мной интересуется
ещё один человек,
капитан разведки ВМФ США Семиул Хантер.
И вот тогда я понял, что
тебя, Кроткий, убивать рано.
По водосточной трубе ушёл,
товарищ Рыдванов.
– Отойди от окна, Кроткий.
– Угу.
Не надо света, Кроткий.
Мастер перевоплощений.
Здесь должны быть визы.
Ложись!
Ты должен был стать моим щитом
от Хантера и сделал это отлично.
Ты не боишься их одних оставлять?
Не боюсь, он сломан.
Гнутый разогнётся.
Сломанный не жилец.
Ну, ну.
Товарищ Гульд, убейте их.
Ведь это так просто,
всего лишь не сворачивать.
Я больше не могу не сворачивать.
Они всё равно не пожалеют меня.
А если даже и да, то,
что такое жизнь рядом с ними?
Жизнь, это всё равно жизнь, а не бездна.
Это не бездна, это избавление.
Слышь! Мы вышли! Мы в море!
Эти зэки думают, что они самые хитрые,
но весь бунт, Кроткий, весь бунт
от начала до конца устроил я. Только
для того, чтобы они взяли карту
и провели буксир через этот
чёртов Зубастый Лок.
А там мой радиобуй попадёт
в зону действия наших лодок.
И где ваш буй?
На буксире. Попал туда вместе с угольком.
Ты знаешь, Кроткий, человек может
изменить мир, и сейчас ты лежишь у ног
этого человека. Мы уничтожим конвой.
Уничтожим. Советскому Союзу откажут
в поставках, потом наши войска
возьмут Сталинград, Кавказ,
затем Ленинград и Москву. И наступит
новый мир, новый мир.
Ты чувствуешь, Кроткий, свою
причастность к великому событию?
Но ты не просто свидетель, ты участник.
Даже может быть, твоё имя останется
в истории. Пойдём со мной, Кроткий.
Ты умён, честен, ты умеешь быть преданным.
Ты лучше, чем миллионы людей в этой стране.
Такие солдаты, как ты,
нужны великой Германии.
У меня есть моя Родина! Мне просто
очень стыдно, что я подвёл свою страну.
Это ты называешь страной?
Нет, Кроткий, это не страна.
Это, это территория. Даже нет, это айсберг,
громадный, белый и бесплодный.
Здесь можно переждать,
как пингвины, но здесь нельзя жить.
Зачем же вам наш айсберг?
Он мешает. И иногда топит Титаники.
Засиделся ты в гробовщиках. Сволочь!
Жаль, прямо в сердце.
Пора бы уж.
Бегунок, мы вышли, вышли, Бегунок!
Ты что не радуешься, дурак?
Хреновое у меня предчувствие.
Предчувствие.
Бегуно…
Не дышите.
Живучий народ.
Живучий.
Шайзе. Ты что, Кроткий, бессмертный?
Я ж тебе в сердце стрелял.
Разве вас не учили делать
контрольный в голову?
Наши сердца крепче, чем ваши головы.
Это хорошо, что вы хватанули не много.
Много я хватанул, Кроткий, слишком много.
Перейдите на баржу, там еда есть,
вода и ждите, помощь должна подойти.
Не безжизненное же это море. Мне пора.
Это мой корабль.
Вы не можете мне приказывать
у вас лейтенантская должность,
а я старший лейтенант
в должности полковника…
Уйди, я сам поведу его на мины.
Какой мягкий свет.
А я дров принёс настоящих.
Там к берегу щепки прибило,
а то солярка пахнет неважно,
а вам это вредно.
Кровит.
Ерунда.
Сейчас есть будем. У нас
тушенки много, 20 банок,
крупы ещё видимо, не видимо.
Вам сейчас нужно очень много есть и
очень много пить.
Я люблю вас.
Провёл ночь с женщиной,
а всё её на "вы" называешь?
Налей мне спирта.
Вам вредно, у вас сейчас
очень слабые лёгкие.
Да мне осталось дня два-три,
не больше. Уже ничего не изменишь.
Позволь мне прожить это
время так, как я хочу.
Что же вы меня обманываете?
Нарочно хотите меня расстроить,
чтоб потом посмеяться?
Как же это ничего не изменишь?
Вон, у меня глубокое проникающее,
а я ж не умираю и не думаю даже.
В 21 я тоже не думала. А мне ведь 36.
Налей, налей.
А то я сейчас истерику закачу.
Ты знаешь, какие я истерики закатываю?
Нет? О-о-о. Дома знаешь, как посуду била?
Это, пожалуйста, у нас миски
оловянные. Их вообще трудно разбить.
А я разобью.
Только обязательно чайком запейте.
Себе налей.
Ещё налей.
Мне не выпить, я растереться хочу.
Не хочу холодной быть,
когда ты ко мне ляжешь.
С детства не терплю холодных ног.
Я хочу, чтоб ты меня видел.
Мужчины любят смотреть на свою женщину.
Кто вы?
Мы потревожили вас?
У меня здесь теперь ничего нет?
Вы можете вылечить её?
Почему?
Он всё знает.
Что он знает? Ничего он не знает.
Лучше мне уже не будет.
А у тебя ещё всё впереди.
Идут, идут кораблики, идут.
Идут.
На фронте, ты видишь,
не очень всё хорошо,
так хоть за землю стали цепляться.
А как с подлодками, есть известия?
Знаешь, время от времени выносит
всякую требуху на поверхность.
Ну, уж все они там сгинули
или нет, кто знает.
Ну, а так вроде тьфу-тьфу-тьфу,
как говорится. Всё чисто.
Ничего, главное, что порт работает хорошо.
Я вместо Фурмана поставил
тоже одного из зэков.
Но вроде приличный человек,
в отличии от того.
А, что полковник американский?
Ты не поверишь, он по-русски стал
лопотать, почти как мы с тобой,
но главное, депеши шлёт, какие нам надо.
Вот, Хантера к ордену
представили, посмертно.
Да. Тебе тоже медаль обеспечена.
Только сам понимаешь, история
такая, что не для печати.
Я сам-то вроде тоже сухим из воды выскочил.
Штольца завклубом поставят.
Прихотской вот только,
столько проблем, он всё о душах молится.
Но я сквозь пальцы на это смотрю. Пускай.
Да, муж Хруничевой нашёлся.
Его там чуть ни к Герою представляли,
а он говорит, найдите жену и всё.
Так за ней персональный самолёт
выслали, а оно вот, как вышло.
Вот как.
Кроткий, ты какой-то тихий.
Ты мне такой не нравишься.
Пройдёт.
Пройдёт.
 

////////////////////////////