Скажи мне, кто я (2019 год). Цитаты и фразы из фильма

Tell Me Who I Am (2019)

Алекс, потеряв память, просит своего брата-близнеца Маркуса рассказать ему о прошлом. Но Маркус хранит мрачную семейную тайну.

Все фразы и цитаты

Я не знаю ничего о себе.
Не только свою историю,
но и то, кто я такой.
На самом деле.
Я молчал 20 лет.
Двадцать лет!
Столько я прятался.
Я должен был быть рядом, помогать ему.
Мы должны были делать всё вместе,
мы же полные близнецы, мы связаны.
Но это было так сильно,
что сломало нас.
Развело в стороны.
Меня интересуют секреты,
которые знает Маркус.
Но они так глубоко.
Идея открыть коробку его памяти
может показаться безрассудной —
а что мы там найдем?
Это ящик Пандоры,
его нельзя приоткрыть.
Но...
...поможет ли это мне? Шанс есть.
Я готов рискнуть.
АКТ ПЕРВЫЙ // АЛЕКС
Я очнулся,
помню, как я открыл глаза
и осмотрелся,
пытаясь разобраться, где я.
Затем я увидел своего брата-близнеца,
я сразу его узнал.
Алекс, это я!
Он сидел на кровати рядом со мной...
Всё нормально.
...я сказал:
«Маркус, привет».
Если у тебя есть близнец,
ты никогда не один.
И это очень много,
что бы с тобой ни случилось,
у тебя всегда есть вторая половина.
Хотя я толком не понимал,
что происходит вокруг меня,
я точно знал, что он мой брат,
и что я могу ему доверять.
Затем я обратил внимание на женщину,
которая стояла ближе всех к кровати...
У нее началась истерика
когда я очнулся.
«Ой, Али, ты очнулся, ты как?
Это я».
А я не знаю, как я, и кто ты такая.
«Ты же меня помнишь. Разве не помнишь?
Ты должен помнить, должен вспомнить».
Снова и снова.
Я спросил у Маркуса, кто она.
А он ответил,
что это наша мать.
Маркус спросил:
«Ты правда не узнаешь мать?»
Я сказал нет.
Потом он спросил:
«А ты знаешь, кто ты?
Как тебя зовут?»
Тут я начал понимать,
что я ничего не знаю.
Я не знал, где я.
Где я живу.
Что со мной случилось.
Даже как меня зовут.
Не осталось ничего.
Представьте себе черную пустоту.
Вы потеряли всё
и должны начать жить с чистого листа.
Представьте, насколько это страшно.
По словам врача, шлем соскочил
и не защитил голову
от удара о землю.
Из-за этого он оказался в коме,
и они толком не знали,
насколько поврежден мозг.
Забирать меня приехала мама.
Только по пути к машине
она 3?4 раза спросила,
помню ли я ее. «Нет, не помню».
Я спросил, куда мы едем?
Она сказала домой.
«Я везу тебя домой».
И вот я сижу в машине с незнакомкой,
которая везет меня не знаю куда
и заверяет, что это мой дом,
что я тут живу.
Там была большая дорожка,
посыпанная гравием.
Дом довольно большой,
вид его меня испугал.
Он был как в тумане,
не понимал, где находится.
Он ничего не понимал.
Ему тогда было 18 лет,
но по развитию он был как девятилетний.
Я помню, как объяснял ему,
что это кухня,
потом ванная, а потом отвел его
в спальню.
Твоя кровать слева, моя — справа.
Мне сказали,
что это мой дом,
это моя мать.
Но я этого не знаю.
Голова была пустая.
Все остальные помнят,
как ездили в отпуск,
как впервые упали с велосипеда,
первый поцелуй, первую любовь.
Человек состоит из этого всего.
Человеку нужны эти воспоминания.
У меня нет ничего.
Было очевидно,
что родители не знали,
что со мной делать.
Мой отец, я... он был очень отстраненным.
Он не обнял меня, ничего.
Просто пожал мне руку и сказал,
что он мой отец.
В больнице не навещал.
Да.
Ни разу.
Мать отказывалась верить,
что я потерял память.
Ей это казалось невообразимым.
Чтобы сын не узнавал свою мать.
Она не хотела в это верить.
Представляете,
ваш сын очнулся и не узнает вас?
Любая мать расстроилась бы.
Ее это очень ранило.
Итак, я был совершенно один
в этом доме, без какой-либо поддержки,
кроме брата.
Он меня понимает.
Я не должен ничего ему объяснять.
Он не усложняет мне жизнь.
Он дает мне всё, что мне нужно.
Если бы он не узнал и меня,
своего брата-близнеца,
он остался бы совсем один в этом мире
до конца жизни.
Но у него был я.
Мне надо было многому научиться,
и он быстро объяснил мне основное,
повседневное — это кухня,
это телевизор, это стол.
Мне пришлось показать, где его одежда,
как обуваться и завязывать шнурки,
как сделать тост.
Он мне подсказывал,
а я следовал его подсказкам.
Когда он чего-то не узнавал,
я ему рассказывал.
Потом пошли вещи посложнее,
типа ого, а что это?
Первые минуты это было странно,
но потом я понял, что справляюсь,
могу ехать на велике.
Да, помню, у него хорошо получалось.
Но он не знал, куда едет,
отъехав от дома, он ничего не узнавал.
Мир казался очень страшным.
Но с ним
всё было немного легче.
Телевизор меня потряс.
Всё казалось новым,
даже «Том и Джерри».
ТОМ И ДЖЕРРИ
Я пытался как можно больше выучить,
а также пытался понять свою семью,
что в ней происходило.
В рекламе бульонных кубиков я увидел,
как вся семья собралась за столом,
мне это понравилось,
и я подумал,
что у всех так,
ведь это показывали по телевизору.
С АРОМАТОМ КУРИЦЫ
Вскоре я понял, что мама была
в центре моего нового мира.
Она была довольно высокая,
больше 180 см,
и у нее были большие руки и ноги.
Огромный размер ноги.
Она была прикольная.
Она танцевала по кухне,
когда она входила, она восклицала:
«Вот и я, я пришла».
Она хохотала вот так.
Очень громко.
Мама унаследовала кучу чихуахуа
и наряжала их.
У них была своя одежда, шляпки, пальто,
она этим жила.
До аварии мы оба ненавидели этих собак.
Мы называли их крысами на ножках,
но когда Алекс вернулся домой,
он их полюбил.
Они мне понравились,
я же раньше их не видел,
а больше они никого не интересовали.
Я до сих пор их ненавижу. Мелкие гады.
Я быстро повзрослел, буквально за месяц
от шестилетнего возраста
до подросткового,
лет до 14?15,
и пора было перейти на новый уровень,
так что я начал задавать Маркусу
более личные вопросы.
Кто я на самом-то деле?
Я начал расспрашивать Маркуса
о нашем детстве.
Он спрашивал,
куда мы с семьей ездили в отпуск.
Я сказал:
«Мы ездили во Францию на море».
«Да, классно было?» «Да, было круто,
мы ходили на пляж, ели мороженое,
ты любил мороженое
с шоколадной крошкой».
«Да, здорово».
Маркус показал мне
нашу фотографию на пляже,
мне она понравилась,
обычные мальчишки
строят замки из песка,
и я подумал, что так было каждый год.
Он показывал фотографии,
а остальное я додумывал.
Он давал мне фото,
а я рисовал воспоминания
о нашем счастливом детстве на пляже.
Я, по сути,
возвращал ему воспоминания и детство,
отвечая на все вопросы
с самого начала, с младенчества
до 18 лет.
Когда ничего не помнишь,
все мельчайшие факты,
как рассказ о единственной поездке,
значат очень много,
ведь больше у меня ничего было.
И все эти крошечные фрагменты
легли в основу
моего нового самоощущения.
Жизнь мне нравилась.
Маркус нарисовал мне такую жизнь,
будто мы — привилегированная семья,
живущая в графстве рядом с Лондоном,
у нас нормальные родители,
званые ужины, и всё хорошо.
Он нарисовал идиллию.
Выучить домашние порядки
оказалось сложнее.
Нам нельзя было ходить наверх.
Мы не ели с родителями.
Нам не давали ключ от входной двери,
и, наверное,
лет с 14
мы жили в сарае в саду.
Как ни смешно, нам там нравилось,
это было наше царство.
Да, меня...
...меня смущал дом.
Везде были предметы декора.
В каждом шкафу, в каждом сарае,
на каждом чердаке, в каждом гараже.
В какие-то части дома нас не пускали,
мы не могли туда войти без разрешения,
особенно на стороне отца.
В его кабинет можно было войти
только когда позовут.
Он был довольно страшный,
с непростым характером.
Он громко кричал, бил по столу,
особенно по обеденному, я помню это.
Он у нас был огромный и длинный,
прямо в центре дома, и он по нему бил.
А потом велел тебе уйти.
Маркус сказал мне не лезть.
«Не вмешивайся и будь вежлив.
Говори только вежливо
и называй его "сэром"».
Я помню, он постоянно спрашивал,
почему так,
а я просто говорил,
что так принято.
В какой-то момент брат сказал,
что наши родители —
потомки аристократов.
У нас часто в гостях бывали
сэры, графини, лорды, дамы,
вот как мы жили.
Я не считал это странным,
всё казалось мне нормальным.
Нормально, что у нас такие родители.
Нормально жить в сарае.
Вопросов у меня не возникало.
Что вообще такое «нормально»?
Это твоя семья, то, к чему ты привык.
Я узнал свою историю.
Я позаимствовал ее у брата
и принял за свою,
и я стал с ней жить.
Через несколько месяцев Маркус решил,
что мне пора встретиться с друзьями.
И мы пошли в паб.
Это был еще один большой шаг.
В подростковом возрасте
не хочется выделяться из толпы.
Ты хочешь быть как все,
но все тебя знают, а ты их не знаешь.
И это очень непросто.
Мне было не по себе.
Все говорят:
«Да не так уж плохо потерять память».
Но это страшно.
Мне не за что держаться.
У меня нет никаких якорей,
никакой тихой гавани,
кроме Маркуса.
Мы с ним создали систему,
которая позволяла мне общаться
с людьми так, чтобы они не поняли,
что я их совершенно не знаю.
Мы шли к другу на ужин.
Перед дверью он говорил:
«Напомни мне еще раз».
Как их зовут? Как они выглядят?
Опиши каждого вкратце.
Это Дэйв, это Джон, это Крис.
А потом нам открывают дверь.
«Привет, рад тебя видеть».
И никто не догадывался.
И все думали:
«Смотри-ка, Алекс в порядке.
Он всех знает, всё понимает»,
хотя это было не так.
Я просто за 10 минут ему всё рассказал.
А потом он говорит:
«Кстати, у тебя есть девушка».
Я такой: «Девушка?»
Она была очень милая
и даже не заметила,
что я о ней ничего не помню.
Мы шутили, что одна и та же женщина
дважды лишила меня девственности.
Он увлекся фотографией,
потому что страшно боялся
потерять и новые воспоминания.
Я фотографировал, как люди веселятся.
На вечеринках,
всюду, куда мы ходили.
Мне хотелось заснять каждый момент
каждого месяца каждого года
до конца жизни.
Все мы фотографируем счастливое время,
исключая всё остальное.
Все так делают.
Мы фотографируем свадьбы,
но не похороны.
Папа умирал,
у него был рак
поджелудочной.
Я помню,
как он позвал нас в свой кабинет
и начал извиняться за то,
как он себя вел.
Он спросил,
простим ли мы его перед смертью?
И я сказал: «Да».
Алекс сказал бы что угодно.
Он был таким милым парнем.
А потом встал Маркус и сказал:
«Нет, я не прощу».
Развернулся и вышел.
Я помню, как вышел за ним и спросил:
«Почему?
Почему ты отказал умирающему
в его последней просьбе?
Он уходит, прости его».
А он говорит: «Нет. Зачем?»
«Потому что он попросил.
Попросил прощения. Почему нет?»
Он сказал: «Нет. Всё сложно.
Я не хочу».
А через пару дней отца не стало.
Я думал,
что после его смерти
дома всё изменится,
ведь он всех обижал,
он сочинял правила,
я думал, что после 20 лет
мы получим ключи от дома,
сможем туда ходить,
сможем есть там, когда захотим.
Что правила отменятся. Его же уже нет.
Но быстро стало ясно,
что правила не изменились.
Наоборот, они стали строже.
Мама не хотела, чтобы у нас был ключ.
Я спросил об этом Маркуса,
он сказал не переживать.
Я послушался.
Я пропущу пять лет.
Она лежала внизу на лестнице
без сознания.
У нее была опухоль мозга.
Летальная.
Меня это очень расстроило.
Я полюбил свою мать.
Мы стали очень близки.
Она сказала, что будет скучать
и что она нас любит.
И в этот момент она ушла.
Я довольно долго плакал.
А Маркус — нет.
Вообще ноль эмоций.
Я не чувствовал...
...ничего.
Я даже не чувствовал вины за то,
что ничего не чувствовал.
Ничего, ни грусти...
...ни облегчения. Просто ничего.
Я знаю брата как облупленного.
Мы же близнецы.
Мы знаем друг о друге всё,
но он совершенно по-другому
воспринял случившееся.
И меня это обеспокоило.
После похорон мы вернулись
в «герцогский коттедж»,
открыли дверь в свой дом своим ключом
и принялись разбирать этот огромный дом
и все дворовые постройки,
доверху забитые барахлом.
Мы начали выкидывать вещи
с нижнего этажа.
То и дело попадались стеклянные банки,
набитые банкнотами по 50 фунтов.
Еще деньги были вшиты в шторы.
Это показалось мне странноватым.
Потом мы взялись за ванные комнаты.
В одной был огромный шкаф,
забитый секс-игрушками.
Мы с Маркусом заглянули,
я был очень шокирован.
А он особо эмоций не проявил,
лишь уверял,
что не стоит придавать этому значения,
отложи, пошли дальше.
А на чердаке
оказалось наше детство.
Наши учебники, детская одежда,
многочисленные коробки с подарками
которые нам дарили на каждое рождество
и дни рождения
наши крестные отцы, тети, дяди.
Но мы подарков не получали. Ни от кого.
Она все их прятала.
Мать стала казаться намного сложнее.
Что она за женщина?
Чего еще я о ней не знаю?
Мы начали разбирать и ее комнату.
В глубине шкафа,
за тоннами шуб и другой одежды,
оказалась секретная дверца,
шкаф в шкафу.
Разумеется, закрытый.
Мы стали искать ключ.
Там оказалась фотография,
на ней я и Маркус,
нам лет по десять, мы голые,
а головы отрезаны.
Это было слишком странно.
Какого черта ей нужна фотография,
где мы с Маркусом голые и без головы?
Я не знал, что делать.
Я...
...не знал.
Да.
Жесть.
Просто жесть.
Боже.
Можно мне чаю?
АКТ ВТОРОЙ // МАРКУС
Я с самого первого дня начал
сочинять Алексу новую жизнь,
не такую, как было на самом деле.
Я нарисовал картину нормальной семьи.
Мы жили в хорошем доме.
Наши родители — хорошие приличные люди.
Но всё было не так.
Это была фантазия,
которую я создал для него,
и чем дальше,
тем она становилась больше.
Вернувшись из больницы,
Алекс не узнавал мать.
Не узнавал свой дом, свою комнату.
Не помнил свою девушку.
Не знал, что он в Англии.
Он ничего не знал.
Но он узнал меня.
Он знал, кто я.
Если у тебя есть только один факт,
что-то, что ты знаешь на 100%,
а не то, что тебе рассказали,
ты во всём опираешься на это.
Ему пришлось доверять мне,
потому что больше было некому.
Без меня у него ничего не было.
Когда он вернулся домой,
я начал с азов.
Кто твои родители,
где твоя комната, где твои вещи.
И так одно за одним по очереди.
И только где-то через полгода
до меня дошло,
что я имею власть над тем,
что он будет знать, а чего нет,
ведь он принимал на веру всё,
что я говорю.
Например, он спрашивал,
куда мы ездили в отпуск семьей.
А мы ни разу никуда не ездили вместе,
мы ездили с другими людьми,
но не с родителями,
и я не хотел ему это говорить,
потому что это было грустно,
печально и ненормально.
Я не стал говорить,
что мы никуда не ездили семьей,
потому что родители у нас говно.
Я сказал,
что мы ездили вместе постоянно.
Вот фото из поездки во Францию.
Папа говорил по-французски,
это казалось правдоподобным.
«Отлично, хорошо».
Мне даже удалось найти
наше фото на пляже.
Его это устроило.
Он не спросил, была ли с нами мама,
был ли с нами папа,
ездили ли мы семьей.
Он эти вопросы не задавал,
а я избегал подробностей.
Я дал ему фотографию.
Всё остальное он додумывал.
Я дал ему фотоальбом
со счастливыми воспоминаниями
о хороших временах.
Без говна.
Я старался ничего не выдумывать.
Просто не всё говорил.
Если бы он начал проверять,
всё бы развалилось,
он бы быстро понял,
что творится на самом деле.
Но не забывайте, он потерял память,
так что он никогда меня не проверял.
Я сказал, что мы ездили в отпуск,
значит, ездили.
И точка. Он не переспрашивал.
Я делал это до 32 лет.
Он слепо верил во всё,
что я ему говорил.
Ключевое слово тут — «доверие».
У меня не было причин не доверять
или сомневаться в нём.
И так...
Многие не могут поверить,
что такое вообще возможно,
но если веришь слепо, то возможно.
У меня не было причин сомневаться.
Поначалу всё шло легко,
у меня были все ответы.
Но со временем
вопросы становились сложнее,
конкретнее,
приходилось вспоминать,
что я ему говорил, чего не говорил,
и тогда я начал осознанно выбирать,
когда врать.
Он спрашивал: «У нас хорошая мама?»
Я говорил: «Да, она классная».
И вопрос был исчерпан.
Вы бы сказали,
что этот ответ не годится.
«Классная», что это значит?
Я хочу знать подробности.
Какая она? Как она о нас заботилась,
любила ли?
Она хорошая?
Но он не задавал таких вопросов,
он лишь хотел знать, классная ли она.
Да, классная.
Отлично. Запомню. Поехали дальше.
Удивительно, как я не замечал,
что истории не сходятся.
Поверить не могу,
что я ни разу ему не сказал:
«Что-то тут не так».
С 20 до 30 лет
у меня сомнений не возникало.
Как только я начал это делать,
утаивать от него правду,
я не мог прекратить.
Снежный ком разросся,
приходилось придерживаться того,
что я уже сказал.
Иначе я пришлось бы сознаться,
что я придумал жизнь,
которой на самом деле не было.
Врать брату нелегко.
И это меняет твое отношение к себе.
Я врал своему другу, партнеру,
своей второй половине
каждый божий день,
чувство вины было гигантским,
но сказать правду было бы
в тысячу раз хуже, чем солгать.
Из двух зол выбирают меньшее.
Мне пришлось сделать выбор.
И я решил,
что никогда не скажу ему правду
о его детстве.
Все думают,
что распознают педофила
с первого взгляда,
потому что на нём клеймо.
Но на самом деле это не так.
Наша мать насиловала нас
лет до 12?14.
И зачем мне это рассказывать?
Что это даст?
Если я вам скажу,
что это было с вами в детстве,
а вы не знали,
это испортит вам жизнь.
Зачем рассказывать 18-летнему парню,
которому и так трудно,
вещи, с которыми он не справится,
которые ему не надо знать?
Если бы я оказался на его месте,
я бы хотел,
чтобы он поступил так же.
Я бы разозлился,
если бы он не сделал этого.
Для меня это важный момент.
Кто-то считает,
что правда есть правда,
надо было всё сказать,
он бы ходил к терапевту,
разбирался бы с этим до конца жизни.
Не надо играть в бога,
не тебе лишать его воспоминаний,
но лично я...
у меня остались эти воспоминания,
и мне с ними хреново.
А у него этого нет.
Он не знает, что это за чувство.
Это дар неведения.
Для меня это дар.
Ценный подарок,
который каждый должен сделать тому,
кого любит.
Все бы так поступили.
Я жил этой жизнью ради Алекса
долгие годы,
делал всё, что надо,
чтобы не разрушить
созданной для него иллюзии.
В ее день рождения мы приезжали домой,
обнимались и целовались.
Я не знаю, что она думала.
«Я сломала пацанам жизнь,
а они поют мне "С днем рождения"».
У нас был торт, шум, песни,
всё как полагается в нормальной семье.
Алекс делал то, что описывали в книгах,
что показывали в кино.
Поцелуй маму, поцелуй эту женщину.
А я смотрел со стороны.
Меня буквально разрывало от боли!
Мне так сильно хотелось,
чтобы эта боль ушла,
что я и сам начал верить в то,
что придумал.
Я хотел жить,
как будто со мной этого не было.
Алекс потерял память случайно,
а я — по собственной воле.
И мне это нравилось. Я стал свободен.
Я мог избавиться от всего,
что она со мной сделала.
От всей причиненной ей боли, от стыда.
Это стыдно. Ты чувствуешь себя грязным.
Использованным.
И всё это исчезло.
У меня вдруг появилось
счастливое детство.
Хорошие родители.
Насилие исчезло.
Со мной ничего этого не было.
Я подарил ему другое детство,
в это же время я помогал и себе.
И это было волшебно.
Если закрыть глаза и сосредоточиться,
разумеется, всё вернется.
Но на поверхности, изо дня в день,
я жил так же, как он.
Для меня это было удобно,
это была необходимая...
...ложь во имя добра.
Назовите, как хотите.
Как только мать умерла,
когда ее закопали в землю,
вся эта история как будто закончилось.
Это фото повергло Алекса в недоумение.
А меня — в ужас от всего того,
что я пережил.
Другого варианта нет.
Это было не случайно.
Она не могла
случайно отрезать нам головы.
Это было нечто зловещее и страшное,
надо было немедленно
снова спрятать это подальше,
или рисковать провалиться
в эту пропасть.
Эта фотография изменила мою жизнь.
Я пошел прямиком на кухню.
Маркус стоял там, я спросил:
«Нас насиловали?»
Он обернулся и побледнел.
Он не знал, что делать.
Он держал в руке чашку чая,
и она упала на пол.
Моя иллюзия развеялась мгновенно.
Я этого не никогда забуду.
Я понял, что игре конец.
Он смотрел на меня молча.
Потом он кивнул.
Просто кивнул, ничего не сказав,
а потом повернулся ко мне спиной
и ушел в сад.
Я переспросил: «Мама насиловала нас?»
Он сказал да.
Он обнял меня одной рукой и сказал:
«Да, это так».
И мы заплакали, оба.
Я плакал и плакал. Целыми днями.
Много дней.
Я... просто не знал, что делать.
Я...
...не знал.
Я твердил:
«Нет, это не мама. Ты ошибся».
Наша мать не могла быть педофилом.
Она не такая.
Она была эксцентричная, но не такая.
Насколько я знаю, отец нас не трогал.
Он был ужасным человеком,
и я его сильно ненавидел,
но думаю, что он не знал,
что мать нас насилует.
Я хотел бы думать, что он знал,
он должен был что-то сделать,
но он не делал.
У нее был потрясающий дар,
она буквально гипнотизировала людей,
заставляя их делать то, что она хотела.
Все считали, что она чудесна,
но это было не так.
На самом деле
она была очень сложным человеком и...
...жестоким.
Мне было сложно принять то,
что сделала мама,
но еще сложнее было принять то,
что сделал Маркус.
Мой близнец меня обманывал.
Единственный человек,
которому я доверял на 100%,
предал меня.
Я злился на него.
Впервые в жизни
я очень на него разозлился.
Потому что мы всё знали друг о друге,
у нас не было секретов.
Мы всё делали вместе,
а он всё это время утаивал от меня это.
Как можно было скрывать?
У нас не было секретов. Мы близнецы.
Мы полные близнецы, мы связаны.
У нас не было раньше секретов,
им не место в наших отношениях.
Но они появились.
А я был почти свободен.
Я реально избавился от этого,
выкинул из головы,
а Алекс, мать его, откопал то,
что я так старательно прятал,
и швырнул на стол.
Мигом, вот так просто.
Я потребовал ответа,
а он просто сказал,
что он не готов об этом говорить.
Он сказал, что нас насиловали, и всё.
Больше ничего не сказал.
Он спрашивал. А я не отвечал.
Он спрашивал, но я ничего не говорил.
Я закрылся.
Я подтвердил, я сказал да,
это всё, что тебе надо знать.
И мы никогда это не обсуждали.
Я не справлялся.
Я просто не мог выносить эту боль,
эти мучения...
Я не знал, как с ними справляться.
Я хотел убежать и зарыться куда-то.
Это я и сделал.
Я остался один.
Возможно, впервые в жизни.
Я потерял своего близнеца.
Свою единственную связь
со всем своим существованием.
Я не знал деталей о том,
что делала мама,
о том, что в моей жизни реально было,
а чего не было.
Ничего не знал.
Беда было в том,
что вся моя жизнь
строилась на рассказах Маркуса.
Так что я потерял не только Маркуса,
я потерял и себя.
Я заново построил свою жизнь с 18 лет
из ничего.
Мне 32 года, и я начинаю сначала,
с нуля.
Я начинаю с начала во второй раз.
Насколько это возможно. Мне надо
перестроить всю свою жизнь заново!
Я начал пытаться выяснить
что-то о матери,
о том, кем она была,
какую тайную жизнь вела.
Я был буквально одержим этим.
Я начал собирать мозаику.
Я искал газетные вырезки тех времен,
когда мама только вышла в свет,
я собирал любую информацию.
Среди обычных писем
нашлось множество
и страстных любовных писем.
От военных, от полковников,
довольно известных людей.
Все они абсолютно обожали ее.
Я начал понимать, что вся ее жизнь
вращалась вокруг... секса.
Она их словно зачаровывала.
Я любил свою мать,
она была частью моей жизни.
И мне было очень трудно
свести этих двух мам воедино.
Ту, которую я знал, и о которой узнал.
Это оказалось...
...серьезнее, чем я думал.
Дальше всё покатилось под откос.
Что реально, а что нет?
А вдруг вообще всё...
...выдумка?
Это всё просто бред.
Чего еще я не знаю?
Я впал в такую депрессию,
я совсем не понимал,
кто я на самом деле.
Я даже думал о самоубийстве.
Я просто не справлялся
с повседневной жизнью.
Мне было...
...очень трудно...
...жить с этим.
Меня очень выручило,
что я повстречался со своей женой.
С женщиной,
которая приняла не только меня,
но и всю мою странную историю,
и помогла мне в моем поиске истины.
Мы поженились, родили двоих детей,
Маркус тоже женился,
у него тоже двое детей,
мы оба жили своей жизнью.
Я не хотел позволять этому влиять
на мою жизнь,
так что я запер прошлое в ящик Пандоры,
закрыл крышку и жил счастливо.
Я веселился, у меня были прекрасные
отношения, замечательная жена.
Я сделал столько всего невероятного,
игнорируя эту проблему,
спрятав ее подальше.
Вся эта история
становится страннее от того,
что мы всё делаем вместе,
последние 20 лет мы работали вместе,
мы вместе ведем наши компании,
делаем всё вместе.
Мы даже написали книгу о нашем опыте.
Но Маркус не открывался.
Он не хотел обсуждать то, что я хотел.
У меня были вопросы,
мне нужны были ответы,
а он не был готов их мне дать.
Он до сих пор не ответил.
Я 20 лет молчал о том,
что случилось на самом деле.
Я оглядываюсь назад и думаю,
что поступил ужасно.
Надо было обнять его,
сесть и поговорить о том,
как справиться с этим,
давай пойдем на терапию, давай вместе,
а я сделал наоборот.
Я бросил его одного.
Я просто не могу поверить,
что я мог так с ним поступить.
Мне стыдно за свой поступок.
Когда-нибудь он меня простит, но...
Это слишком.
Слишком.
АКТ ТРЕТИЙ // АЛЕКС И МАРКУС
Я до сих пор не знаю, кто я.
Я хочу, чтобы брат начал говорить.
Чтобы я разобрался,
что реально, а что нет.
Чтобы он отдал мне
последний кусок мозаики.
Что дома творилось
на самом деле
столько лет назад.
Слишком близко.
- Вот так.
- Да. Немного.
Потрясающе,
что мы столько сделали вместе,
столько всего прошли,
но ни разу не сели
и не обсудили, что тогда произошло.
Я не чувствовал в этом нужды.
Мне казалось,
что ты достаточно мне доверяешь,
и уважаешь,
чтобы обойтись без подробностей.
Да. Я принимал на веру всё,
что ты говорил,
но чем больше я узнавал
об этой истории,
тем больше удивлялся тому,
что я не сомневался в твоих словах.
Лично мне это обошлось
очень дорого.
Для меня это оказалось гораздо труднее,
чем ты думал,
если ты вообще хоть раз задумался.
Твоя скрытность
плохо на мне отразилась,
потому что у нас всё общее,
мы близнецы,
у нас одинаковое видение, у нас связь,
но между нами этот невероятный
барьер из молчания.
Я отчаянно задаю вопросы,
а ты отчаянно избегаешь ответы.
Мне кажется,
что когда я получу эти ответы,
я смогу закончить свой поиск.
Ты понимаешь? Я хочу его закончить.
Я хочу прекратить поиски,
а ты, наконец, выкинешь это из головы,
нам обоим это будет на пользу.
- И мы вновь обретем друг друга.
- Я знаю.
Понимаешь, я никогда не забуду,
как ты пришел тогда и спросил,
насиловала ли нас мать.
Я сказал лишь да, без подробностей.
Я думал, что этого достаточно,
и ты сможешь жить дальше.
Нет. Мне этого было мало.
Этот момент
дорого мне обошелся.
И мне, Алекс.
Когда я тебе это сказал,
это всё вернулось ко мне,
я, блин, годами пытался
от этого избавиться.
Я закапывал и закапывал всё это.
Молчал и молчал.
Да, но это позволило мне жить свободно.
Как и тебе.
Без истории насилия.
Забрав его у тебя,
я и сам от него избавился.
Ты не понимаешь?
Я молчал ради себя.
Ради себя.
Если бы я напомнил всё тебе,
я бы вспомнил и сам,
но я не был готов нарушить молчание.
Молчание — это ложь,
и я 20 лет обманывал себя,
якобы меня не насиловали.
Это мой защитный механизм.
Ложь. Молчание — это ложь,
а ответы на твои вопросы
нарушили бы молчание.
- Любая информация?
- Любая, Алекс,
всё, что больше чем
«Да, мать насиловала нас».
Я тебе сказал. Ты спросил, я ответил.
Всё остальное — лишнее.
Я не мог с этим справляться.
Али, ты не понимаешь?
Нет. Я не понимал.
- Вот почему.
- Я не понимал.
Вот в чём дело.
Я просто не мог.
Я боялся.
Я был полным трусом.
Я боялся тебе рассказывать
хоть что-то.
А я 20 лет искал.
Сходил с ума.
Тратил часы на разговоры,
на поиски обрывков информации.
- Всю жизнь этому посвятил.
- Почему ты не мог это отпустить?
- Не мог просто принять?
- Не мог.
Я не мог это отпустить.
Но ты понимаешь,
- почему я молчал?
- Да.
Понимаю.
Я молча искал,
а ты молча скрывал.
- У меня не было выбора.
- Это затянулось
- на годы.
- У меня не было выбора.
Нам по 54 года.
Твою мать, 54.
И сейчас об этом говорить?
Надо было в 20 лет обсуждать.
Блин, 30 лет коту под хвост!
Серьезно.
Но вот мы здесь.
Да.
Я...
...не уверен,
что отважусь сказать тебе в лицо,
как это было.
Но я рассказал об этом на камеру,
может, тебе стоит посмотреть,
тогда ты узнаешь всё, что хочешь.
Ты будешь рад, если я посмотрю?
Рад не буду, но у меня есть чувство,
- что так надо.
- Надо.
Надо, Алекс.
Пора кончать с ложью.
Посмотри.
Но в глаза я тебе не скажу, Али.
Я уйду, а ты посмотри.
И на этом всё.
- Хорошо.
- Ты готов?
Да.
Ты меня напугал, но...
Я не понимаю, зачем тебе это.
До сих пор не понимаю.
Чтобы мы снова были одним целым, Марки.
- Пожалуй.
- Я не хочу больше лжи.
И я хочу настоящую жизнь.
Пока она ненастоящая.
Пока это то, что ты рассказал.
Это жизнь, которую хотел ты.
Моя жизнь рассказана тобой.
Я должен жить своей жизнью.
- Ясно. Хорошо.
- Хорошо?
Я еще никому не говорил,
что произошло.
Я и себе не напоминал.
А ты просишь рассказать то,
чего я никому не говорил.
Ладно.
Хрен с ней. Поехали.
Мать заводила нас к себе в комнату,
клала с собой в постель.
Она заставляла нас трогать друг друга.
Играть друг с другом.
Она трогала нас, мастурбировала нам.
Она делала такое, что ни одна мать
не должна делать с ребенком.
И дальше — хуже.
Она не просто сама так развлекалась,
потом она передала нас друзьям.
Она возила нас к друзьям,
ужинала, выпивала бокал вина
и оставляла нас там.
Не вместе, по одному.
И чужой человек,
которого я видел впервые,
тащил меня в свою постель, трогал меня,
грубо насиловал меня.
Ради своего удовольствия.
Мама приезжала за мной утром
и отвозила домой.
Всегда молча.
Что я делал в машине? Я молчал.
Я всегда сидел тихонько.
И это повторялось снова и снова.
А потом она увозила Алекса.
Я лежал у себя в кровати.
А Алекса, моего близнеца, не было.
Его увезли к очередному другу.
Это происходило регулярно.
Мы с этим выросли.
И мы принимали это.
Дети принимают всё.
Дети согласны на всё,
ведь они любят родителей
и считают частью нормальной жизни всё,
что родители делают.
Мы не способны осознать,
что это неправильно.
Даже сейчас, столько лет спустя,
я думаю про себя:
«Ты скотина, мама,
ты не охренела думать,
что со мной так можно?»
Но ее уже нет. Она умерла.
Ей сошло это с рук,
и я не могу это ей сказать.
Я сожалею об этом.
Очень сильно сожалею.
Но теперь я говорю.
Я рассказываю вам.
Я с вами не знаком, я вас не знаю,
но вы знаете мою мать.
И вы знаете, что она поступала плохо.
И это очень сильно.
Мне это нужно.
Нам всем это нужно.
Что-то я знал.
Догадался. Думал, и понял.
Но не осознавал масштаба.
Что всё настолько плохо.
Как мы выбрались из этого дома целыми?
Ты хочешь это услышать?
Мы сейчас здесь.
Больше мы так не сядем.
Когда меня последний раз...
...сдали в пользование,
не знаю, как еще сказать,
мама отвезла меня в Лондон.
Она поужинала с одним парнем,
каким-то художником.
Полагаю, довольно известным.
Мы поужинали.
Она ушла.
А я остался у него.
Потом он вошел в мою...
в эту комнату с картинами
и кроватью с балдахином,
лег со мной и начал трогать меня.
Мне было 14 лет,
когда он добрался до гениталий...
...я сел и сказал: «Нет.
Я не хочу. Мне это не нравится».
Я оттолкнул его,
он взбесился, но мне удалось убежать.
- Я вернулся домой.
- Как ты добрался?
Как это возможно?
Я пошел к метро.
Я проскочил, не заплатив,
тогда это было возможно.
Сел на поезд без денег.
Потом пешком.
И постучал в окно, и ты меня впустил.
Я лег в кровать и уснул.
- А назавтра мы как обычно...
- А мама что сказала?
Как она могла не знать,
что ты вернулся?
Ничего. Я утром вышел, мы позавтракали.
Она удивилась, увидев меня.
Я посмотрел на нее. Она — на меня.
И это прекратилось.
- На этом всё закончилось.
- Молча?
Молча.
Охренеть.
И от тебя она отстала.
Никуда с тех пор не увозила.
Это закончилось.
Вот так.
Теперь ты знаешь всё.
Это всё, Али.
Это и было мне нужно.
Да.
Больше никакой лжи.
Ни молчания, ни секретов.
И теперь мы с тобой снова будем вместе.
Я не смогу отблагодарить его за то,
что он для меня сделал.
Нет слов, чтобы это передать.
Но он знает.
И этого достаточно.
Всё кончено.
Наконец-то.
Жизнь продолжается.
 

////////////////////////////