Анна Ахматова. Вечное присутствие (2019 год). Цитаты и фразы из фильма

В документальном фильме, приуроченном к дню рождения Анны Ахматовой (23 июня), — две неизвестные съемки с похорон поэтессы. Обе проходили подпольно, но с разными целями — одна, чтобы сохранить для истории похороны великого деятеля, другая — чтобы следить за теми, кто на них пришел. В фильме показана, возможно, единственная уцелевшая оперативная съемка КГБ: крупными планами Надежда Мандельштам, Лев Гумилев, Арсений Тарковский, Иосиф Бродский.

Все фразы и цитаты

ГОЛОС АХМАТОВОЙ: Когда в тоске
самоубийства
Народ гостей немецких ждал,
И дух суровый византийства
От русской церкви отлетал,
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: "Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда".
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.
-Первый раз голос Ахматовой был
записан в Петрограде в 1920 году.
Она пришла в Институт живого слова
к Сергею Бернштейну, основателю
русской аудиоархивистики, и прочитала
в раструб фонографа несколько
стихотворений, сохраненных на этих
восковых валиках. Ахматову привел
Гумилев. Их брак уже был разорван,
но они были связаны судьбой
и записывались друг за другом:
Ахматова - 22 апреля,
Гумилев - 24-го. Через год Гумилева
арестуют и расстреляют. О его аресте
она узнает на похоронах Блока.
Хоронил Блока весь Петербург,
гроб несли на руках до Смоленского
кладбища. В августе 1921 года
кончился их Серебряный век.
И драгоценный альбом посвященных
ей стихов превратится в мартиролог
потерь и расставаний.
Замученный в лагере Осип Мандельштам,
друг с юности и до последних его
дней. Расстрелянный
первый муж Николай Гумилев.
Художник Борис Анреп, роковой ее
возлюбленный, покинувший Россию
в 1917 году. Владимир Шилейко,
второй ее муж, великий востоковед,
умерший в 1930-м.
И тень Летнего сада, начертанного
рукою Добужинского, возле которого
они жили с Олечкой Судейкиной,
подругой, танцоркой, Коломбиной
из "Поэмы без героя". Она умрет
в Париже, покинутая всеми, в 1945-м.
И все еще звучит музыка любимого
ими обеими Артура Лурье, окончившего
жизнь в Нью-Йорке. И московский
адрес Марины Цветаевой, записанный
Ахматовой на обложке. Она переживет
их всех и скажет: "Я не знала,
что задумана так надолго".
-Было вот это чувство великой потери
и действительно чувство
окончательного слома эпох.
Все, Анна Андреевна - последняя.
Нет этой великой Анны Андреевны
Ахматовой, на которой пересекались
лучи, идущие из Серебряного века.
Потому что пока она была,
был жив и этот великий век.
С ее уходом, стуком земли
о гроб, в общем, это кончилось.
-В России похороны поэтов всегда были
каким-то очень важным событием.
Пушкин - его почти разлюбили
читатели, и вдруг хлынули все
к дому, к церкви Конюшенной. А как
Некрасова хоронили! Пастернак,
можно сказать, на наших глазах...
Так и похороны Ахматовой.
Для интеллигенции это была трагедия,
ну и для меня это было просто
каким-то личным горем.
-В тот день, когда хоронили
Ахматову, Шостакович произнес:
"Королева русской поэзии".
И, потрясенный ее смертью,
начал писать 2-й виолончельный
концерт. Это о его музыке она
как-то сказала:
"Когда последний друг отвел глаза,
Она была со мной в моей могиле".
Отпевали Анну Ахматову в Никольском
морском соборе в ее родном городе.
Густой и мокрый мартовский снег
засыпал пришедших проститься с ней.
Их было столько, что собор не смог
вместить всех. Необъявленные
похороны, несанкционированная
съемка. Эти кадры вы видите впервые.
Они не вошли в фильм Семена Арановича
"Личное дело Анны Ахматовой",
который он сделал уже в 1989-м.
А тогда, в 1966-м, на свой страх
и риск он и его операторы на пленку
и камеры, выделенные
для фильма о Горьком,
снимали похороны Ахматовой.
-Deus conservat omnia.
"Бог сохраняет все".
Это был девиз на гербе Фонтанного
дома бывших графов Шереметьевых,
где с 1917 года жила Ахматова.
-Эти слова-Deus conservat omnia,
"Бог сохраняет все" - Ахматова
сделала эпиграфом к своей
"Поэме без героя". И пояснила:
"Девиз в гербе на воротах дома,
в котором я жила, когда писала
поэму". Дворец графов Шереметьевых,
знаменитый Фонтанный дом, фасадом
выходит на речку Фонтанку,
отчего и получил свое название.
А за его спиной тянется до Литейного
проспекта сама Шереметьевская
усадьба - служебные флигели и сад.
С этим пространством и была связана
жизнь Ахматовой целых 35 лет.
-Она пришла сюда жить впервые
поздней осенью 1917 года.
Вон туда, поселилась вон там.
Эти окошки, скорее всего,
на втором этаже, в бывшем
Конюшенном флигеле. Она жила там
с Владимиром Казимировичем Шилейко.
Он перед революцией был учителем
внуков старого графа Шереметьева
и, как учитель, имел комнату здесь.
Она называла эту комнату
"шумерийская кофейня".
На полу были разбросаны осколки
древних клинописных табличек,
и он подымал их и прямо с листа
диктовал ей свои переводы
древнеассирийского эпоса.
Она три года писала под диктовку,
как будто замкнув слух на то,
что происходило вокруг, - революцию
и страшные годы после революции.
Потом она напишет:
"Тебе покорной? Ты сошел с ума!
Покорна я одной Господней воле.
Я не хочу ни трепета, ни боли,
Мне муж - палач, а дом его - тюрьма.
Но видишь ли! Ведь я пришла сама...
Декабрь рождался, ветры выли в поле,
И было так светло в твоей неволе,
А за окошком сторожила тьма".
Она в 1021-м ушла от Шилейко
и скиталась по разным адресам:
Казанская, Фонтанка, 18,
Фонтанка, 2, Сергиевская, 7,
Мраморный дворец... Недаром
в записных книжках ее последних лет
есть такая запись:
"Мои дворцы и нищая жизнь в них".
Вот так и получалось, что она живет
в Шереметьевском, в Мраморном,
в особняке Волконских на Фонтанке
(это Сергиевская,7), а, в общем-то,
ходит через проходные дворы,
подымается по темным лестницам,
идет по коммунальным коридорам...
- Через несколько лет Ахматова
вернулась в Фонтанный дом,
в южный флигель. Окна глядели
на северный, где когда-то она жила
с Шилейко. Сюда ее привел роман
с искусствоведом Николаем Пуниным,
а можно сказать, судьба.
Старый граф Шереметьев в 1917 году,
опасаясь разорения дворца, отдал
его большевикам. Здесь возник первый
при новой власти Музей дворянского
быта. Флигель был отдан
под служебные квартиры, и Пунин,
как сотрудник Русского музея,
поселился там с семьей. Пунин женат
на Анне Аренс, выпускнице женского
медицинского института,
у них маленькая дочь Ирина.
И он разрывается между чувством
горькой вины перед своим
"милым доктором"
и страстью к Анне Ахматовой.
"Люблю и не хочу без тебя,
если бы даже и мог".
-Первый раз (дата осталась в дневнике
Пунина) в эту дверь Ахматова вошла
19 (прям пушкинская дата)
октября 1922 года. А когда она
поселилась здесь, на вопрос
подросшей Иры Пуниной она отвечала
обычно: "Постепенно". Еще не сразу,
не сразу начнется ее жизнь в этом
доме вместе с этой странной семьей,
вот здесь, за этими окнами.
-Сколько раз она потом поднималась
по этой лестнице в квартиру Пуниных,
ставшую ее домом, в анфиладу комнат,
устроенных в начале 20-го века
к свадьбе дочери
графа Шереметьева!
"Что там - в сумраках чужих?
Шереметьевские липы...
Перекличка домовых..."
В кабинете Пунина она проживет с ним
16 лет - дольше, чем с кем-либо
другим. Эти фотографии, сделанные
Пуниным, освещены его любовью.
А на столе стоят портреты жены
и дочери. Анна Аренс переехала к Ире
в детскую, и в этом мучительном,
но внешне благополучном треугольнике
они обречены жить долгие годы.
-Я родилась в Фонтанном доме
до войны, в 1939 году, когда
отношения Николая Николаевича
и Анны Андреевны были исчерпаны.
Несмотря на это, Анна Андреевна
осталась жить в нашем доме.
С Анной Андреевной, забегая далеко
вперед, я прожила до ее смерти,
то есть свои 25 лет. А тогда,
в середине 1920-х годов, в столовой
стоял большой обеденный стол,
и за этим столом собирались все.
Есть несколько фотографий, сделанных
Николаем Николаевичем за столом,
и там сидит Анна Андреевна,
Анна Евгеньевна Аренс... То есть
это вот такой большой семейный
круг. Николай Николаевич любил
фотографировать, он делал
великолепные фото Анны Андреевны.
Почти все фотографии - периода НЭПа.
Потому что в НЭП появилась бумага,
появились пластины стеклянные,
на которых можно было делать
негативы. Причем эти пластины
мама моя маленькая получала
от Николая Николаевича минут
на тридцать и с ними ходила,
пока они проявлялись.
Это было ее любимое занятие.
Фотолабораторий особенно не было.
Занимался Николай Николаевич
в ванной, потому что это было
самое легкое для затемнения место,
там было одно небольшое окно наверху.
Анна Андреевна сфотографировала
Николая Николаевича
у входа и сфотографировала
Николая Николаевича в кресле.
Он ее в этом кресле сфотографировал,
а потом она его. Но чтобы Анна
Андреевна проявляла и выдерживала
с таким терпением - это вряд ли.
-Так возник фотоальбом их жизни.
Ахматова - монашенка, Ахматова -
сфинкс, Ахматова - прекрасная дама.
Пунин без конца снимает ее
в декорациях Фонтанного дома.
"Как важно тебе жить на Фонтанке,
где много Петербурга! Не важен
свет и еда - а важен Петербург", -
писал он ей. И место их постоянных
прогулок с фотографическим
аппаратом - Царское Село их детства
и юности, где Ахматова училась
в гимназии, где Пушкинский лицей, где
был крещен ее с Гумилевым сын Лева.
А.АХМАТОВА: Настоящую оду
Нашептало... Постой,
Царскосельскую одурь
Прячу в ящик пустой,
В роковую шкатулку,
В кипарисный ларец,
А тому переулку
Наступает конец.
Здесь не Темник, не Шуя, -
Город парков и зал,
Но тебя опишу я,
Как свой Витебск - Шагал.
-Лев Николаевич Гумилев, которого я
называла "дядя Лева", появился
в Фонтанном доме в 1929 году.
Его выписала Анна Андреевна
из Бежецка, где он жил у родной
бабушки, матери Николая Степановича
Анны Ивановны, и ее сестры, тети
Шуры. Тетя Шура была категорически
против того, чтобы Леву выписать
в Ленинград. Она безумно боялась,
что его будет ждать та же участь,
что и Николая Степановича.
-Леву поселили в коридоре,
отгородили ему комнатку занавеской.
Он пришпилил к стене портрет
отца и стал жить. Так возник
Левин тупичок. В перенаселенной
квартире Пуниных другого выхода
не было, но он все равно обижался.
В 1934 году его, сына расстрелянного
поэта Гумилева, наконец приняли
в университет. Ровно через год
Пунина и Леву в одну ночь арестовали
в Фонтанном доме за "создание
контрреволюционной террористической
организации". Ахматова едет в Москву
и пишет от руки письмо Сталину.
"Я живу в СССР с начала революции.
Я никогда не хотела покинуть страну,
с которой связана разумом и сердцем.
Несмотря на то что стихи мои
не печатаются, я продолжала работать.
Я прошу вернуть мне мужа и сына".
Относит письмо в Кутафью башню
и ждет ответа.
"Она была с таким ужасным лицом,
до того исхудавшая, что я ее
не узнала и Миша тоже", - вспоминала
Елена Сергеевна Булгакова.
Борис Пастернак, в свою очередь,
написал Сталину: "Жизнь Ахматовой
мне дорога как моя собственная".
Резолюция Сталина на письме
Ахматовой: "Освободить Пунина
и Гумилева и сообщить об исполнении".
На следующий день Ахматова
получила телеграмму из Ленинграда,
что муж и сын дома.
А.АХМАТОВА: Уводили тебя на рассвете,
За тобой, как на выносе, шла,
В темной горнице плакали дети,
У божницы свеча оплыла.
На губах твоих холод иконки.
Смертный пот на челе... не забыть!
Буду я, как стрелецкие женки,
Под кремлевскими башнями выть.
-1938 год страшный для Ахматовой.
3 марта в последний раз приехал
в Ленинград Мандельштам.
Они с Надеждой Яковлевной ночевали
в Фонтанном доме. Все старались
их развеселить, но понимали,
перед чем он стоит. "Время
было апокалиптическое, - писала
Ахматова. - Беда ходила
по пятам за всеми нами".
10 марта повторно
арестовали Льва Гумилева
и отвезли в Шпалерку -
тюрьму при Большом доме,
как питерцы называли здание НКВД.
А 10 мая был арестован Мандельштам.
"В это время мой сын сидел
на Шпалерной уже два месяца", -
записала она. О пытках говорили все
громче. Второе ее письмо Сталину
не помогло. Началась пора ее
тюремных очередей, Шпалерка,
Кресты, пересылка.
А.АХМАТОВА: Показать бы тебе,
насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случится с жизнью твоей.
Как трехсотая, с передачею,
Под Крестами будешь стоять
И своей слезою горячею
Новогодний лед прожигать.
-Осенью 1938-го Ахматова ушла
от Пунина. Возникли отношения
с доктором Владимиром Гаршиным.
Она переехала из кабинета Пунина
в бывшую детскую. "А жизнь приводит
под уздцы такого Пегаса, который
напоминает апокалиптического
Бледного Коня". В этой пепельнице
она сжигает стихи из будущего
"Реквиема". Записывает на листке,
дает прочесть, чтобы запомнили,
друзьям и исполняет черный ритуал,
по выражению Лидии Чуковской.
3 декабря Гумилева отправили
на Беломорканал. 27 декабря
умер в лагере Мандельштам.
К сыну в тюрьму она ездила
на трамвае, и сопровождавшая ее
Чуковская писала: "Трамвай
как трамвай, люди как люди,
и никто не видит,
что она - Ахматова".
-Ахматова говорила,
что слава бывает двух типов.
Одна слава - когда ты в парижском
наряде в ландо едешь по Невскому,
а тебе вслед: "Ахматова едет!
Ахматова едет!" Это, наверное,
пик ее славы 1914 года, когда ее
знали абсолютно все после этого
взрыва 1912-1913 годов, когда
выходили первые ее сборники.
"Вторая слава, - говорит она, -
когда ты в очереди стоишь
за ржавой селедкой и ни одна
живая душа не подозревает,
что ты поэт... и когда
наконец открывается
эта долгожданная дверь,
а оттуда специфический запах
залежавшейся, ржавой селедки,
тебе кто-то в спину с юмором:
"Свежо и остро пахли морем
На блюде устрицы во льду".
Ахматова уже перестала с 1925 года
писать стихи. На 10 лет она
замолчала. Вот 1913 год - ее пик.
И 1940 год - пик творчества.
Но совершенно другой. Абсолютно
другая поступь, другая трагедия
и другое осмысление жизни.
К 1940 году эта трагедия выявилась
в "Реквиеме", "Поэме без героя".
-Вот это Белый зал.
Белый зал Шереметьевского дворца,
Белый зал Фонтанного дома.
Это место действия "Поэмы без героя".
Через площадку от квартиры Пунина.
Ахматова сюда проходила просто так,
повернув ключ в дверях.
Действительно, были фонарь и связка
ключей - так, как потом будет
в "Поэме без героя"...
Она никуда не ушла. Вот я совершенно
не мистического склада человек.
Но почему-то вечером в белые ночи...
ты вдруг чувствуешь, что над тобой
наверху присутствуют какие-то
тени, люди, имена, звуки.
Я не знаю, как это объяснить.
Вот именно в это время...
Как-то я все время переживаю то,
что называется... определяется
словами "вечное присутствие".
Вот она есть всегда.
Она будет всегда.
Именно здесь, в этом месте, как
в никаком другом. Я имею в виду сад.
И, может быть, Белый зал. Ей так
важно было именно сюда привести тени
Николая Гумилева, Осипа Мандельштама,
Николая Клюева, Мейерхольда,
Ольги Глебовой-Судейкиной -
тени людей своей молодости,
тени 1913 года. Вот они здесь все
отражаются в зеркалах на фоне
окон и этого сада. Они придут к ней
в декабре 1940 года под Рождество
следующего, 1941-го.
Тени из 1913 года -
накануне 1914-го... первой войны.
А потом будет вторая.
Для нее это очень важные измерения
настоящего некалендарного 20-го века.
-Новогодний вечер. Фонтанный Дом.
Приходят тени из тринадцатого
года под видом ряженых.
Белый зеркальный зал.
Я зажгла заветные свечи,
Чтобы этот светился вечер,
И с тобою, ко мне не пришедшим,
Сорок первый встречаю год.
-22 июня Ахматова, как вспоминал
Пунин, услышав по радио
о начале войны, вбежала к нему в
кабинет. Она красила противопожарной
смесью балки на чердаке
Шереметьевского дворца, дежурила
с противогазом у ворот Фонтанного
дома и под вой сирены и учащенное
дыхание метронома бросалась
к бомбоубежищу.
-Около портика, под старым дубом,
были вырыты щели поздним летом
1941 года. И Ахматова спускалась
туда, держа на руках соседского
мальчика Вовку Шакаликова...
"Щели в саду вырыты,
Не горят огни.
Питерские сироты,
Детоньки мои!"
Вот эти щели - это бомбоубежище.
Спасаясь от смерти, как будто туда,
в преисподнюю спускались люди.
Вот тут это было.
-"Из года сорокового,
Как с башни на все гляжу.
Как будто прощаюсь снова
С тем, с чем давно простилась,
Как будто перекрестилась
И под темные своды схожу".
25 августа 1941 года, осажденный
Ленинград. Записано лестницей,
строчка... Как спуск вниз,
в подвал памяти.
-31 августа покончила с собой Марина
Цветаева в Елабуге. В тот же день
Анна Ахматова, не в силах вынести
ужаса бомбежек, покинула Фонтанный
дом, ушла к своим друзьям Томашевским
в Писательский дом на канале
Грибоедова. По дороге их застала
воздушная тревога. Она кинулись
в первое попавшееся бомбоубежище
и одновременно выдохнули: "Собака!"
Это был тот самый подвал "Бродячей
собаки", литературного кафе
их юности, где отзвенел их Серебряный
век. Вскоре бомба едва не снесла
дом на канале Грибоедова, и Ахматова
ушла жить в подвал в дворницкую.
Она попросила дворника купить ей
пачку "Беломора". Он вышел и был
убит снарядом. Этот день она
помнила всю жизнь. Навестившая ее
Ольга Берггольц записала
в дневнике...
-"24 сентября 1941-го.
Зашла к Ахматовой. Она живет
у дворника, убитого артснарядом,
в подвале, в темном-темном углу
прихожей, в вонючем таком,
совершенно достоевщицком. На досках,
находящих друг на друга, -
матрасишко, на краю закутанная
в платок, с ввалившимися глазами -
Анна Ахматова, муза плача,
гордость русской поэзии.
Неповторимый, большой, сияющий поэт.
Она почти голодает, больная,
испуганная. Она сидит в кромешной
тьме. Даже читать не может.
Сидит как в камере смертников. И как
хорошо она сказала: "Я ненавижу
Гитлера. Я ненавижу Сталина.
Я ненавижу тех, кто кидает бомбы
на Ленинград и на Берлин. Всех, кто
ведет эту войну, позорную, страшную".
-По этой лестнице они поднялись на
четвертый этаж в квартиру Зощенко,
чтобы записать для радио обращение
Ахматовой к ленинградкам.
Дом содрогался от сильнейшего
артобстрела. В этой квартире
Ольга Берггольц писала под диктовку
Ахматовой ее выступления.
"Мои дорогие согражданки, матери,
жены и сестры Ленинграда!.."
Берггольц вспоминала, как через
несколько часов понесся над притихшим
городом глубокий, трагический
и гордый голос музы плача.
28 сентября Ахматову на самолете
вывезли в Москву. Вместе с ней летел
Зощенко. Так судьба начала соединять
их имена. Из Москвы в эвакуацию
Ахматова решила ехать в Ташкент
к Чуковской. Путь ее лежал через
Чистополь, куда в начале войны
эвакуировали писательских детей.
-Первый раз я ее видела в Чистополе.
Я была еще девчонка. И она зашла
к нашим в подвал, где мама снимала
комнату. Она была высокая, стройная,
похожая на змею, очень красивая
и чрезвычайно худая.
-С Ахматовой я познакомился
в Ташкенте. Я помню, что она
прочитала стихи,
как первый снаряд взорвался
в Ленинграде. Еще несколько
стихов вокруг Ленинграда и начала
войны... Было такое большое
общежитие писателей, и там жили
Анна Андреевна Ахматова
и Надежда Яковлевна Мандельштам
в одной комнате. И там же был
литературный салон, который устроил
поэт Уткин. Мама меня и брата взяла,
и мы там увидели Ахматову, которая
только приехала из Чистополя
довольно сложным путем, мимо Урала.
Это обходной путь, поэтому долго...
И она об этом пишет
в "Поэме без героя".
"Загремел сумасшедший Урал" там есть.
На самом деле, по карте если
смотреть, то непонятно. Но это
потому, что поезд шел как бы
в Сибирь, а потом поворачивал на юг.
А.АХМАТОВА: А веселое слово дома -
Никому теперь не знакомо,
Все в чужое глядят окно.
Кто в Ташкенте, а кто в Нью-Йорке,
И изгнания воздух горький -
Как отравленное вино.
И открылась мне та дорога,
По которой ушло так много,
По которой сына везли,
И был долог путь погребальный
Средь торжественной и хрустальной
Тишины Сибирской Земли.
От того, что сделалась прахом,
Обуянная смертным страхом
И отмщения зная срок,
Опустивши глаза сухие
И ломая руки, Россия
Предо мною шла на восток.
Окончено в Ташкенте
18 августа 1942 года.
-В эвакуации наша семья была
в Самарканде. И, возвращаясь
в Ленинград в январе 1944 года,
мы проезжали через Ташкент.
Мы с мамой ходили по платформе, зная,
что Анна Андреевна должна прийти
к поезду. Потом решили пойти
в вагон, где оставался мой дедушка
Николай Николаевич Пунин.
И оказалось, что Анна Андреевна,
которую я называла Акума, уже пришла
и сидела с Николаем Николаевичем
в купе. Увидев Акуму, я залезла
к ней на колени и сказала: "Акумочка,
я тебя видела во сне". Акума сидела
около окна, она протянула мне
вот так вот на ладошке... Стояла
маленькая чугунная собака.
Эта рука и эта собака мне запомнились
на фоне каких-то бескрайних песков
ташкентских. И это первое,
что я помню, что было связано
С Анной Андреевной.
-Акумой Ахматову назвал Шилейко
в 1920-е годы. И с тех пор имя это
закрепилось за ней в домашнем кругу.
Когда в 1927-м Пунин повез выставку
русских художников в Японию,
и портрет Ахматовой работы
Петрова-Водкина в их числе,
он хотел отправить ей телеграмму.
Но японец на почте наотрез отказался,
потому что по-японски "Акума"
означает "демон".
Сама Ахматова считала, что это слово
обладает магической силой и оберегает
ее от самого страшного, чего она
больше всего боялась, - от тюрьмы.
-Мы приехали в Ленинград в середине
лета 1944 года. Мы шли пешком
от вокзала до Фонтанного дома.
Когда мы поравнялись
с Екатерининским институтом,
в то время госпиталем военных лет,
вдали показалась какая-то стройная,
довольно высокая фигура.
Почти у конца ограды Фонтанного дома
мы поравнялись. И это оказалась
Анна Андреевна.
Она шла с маленьким букетом цветов,
который тут же отдала мне и сказала:
"Анюта, это я тебе принесла. Я здесь,
в Фонтанном доме, жить не буду.
Но я очень рада вашему возвращению".
-Ахматова вернулась в Ленинград
из эвакуации чуть раньше,
в июне 1944-го, когда "на всем печать
лежала великих бед недавних гроз".
На вокзале ее встретил Гаршин,
за которого она собиралась замуж.
Но Гаршин пережил страшный опыт.
Он был главным патологоанатомом
блокадного Ленинграда. К его
прозекторской свозили трупы
из военных госпиталей и со всего
города. Что-то надломилось
в его душе, и он с ней порвал.
И в сентябре 1944-го Ахматова
вернулась к Пуниным на Фонтанку,
в разоренную войной квартиру,
с выбитыми бомбежкой стеклами,
без электричества и воды.
Этой же осенью ее сын Лев Гумилев
добился, чтобы его отправили
из туруханской ссылки на фронт. "Мы,
Гумилевы, каста военных", - скажет
он и дойдет до Берлина.
-1945 год принесет победу, и
вернется Лева, сын Анны Андреевны,
16 ноября. Он приехал в армейском
ватнике, с чемоданом. Для Акумы
это было просто потрясением,
бесконечно волнительным, необычным
состоянием, которое для нее было
характерно в моменты какого-то
очень высшего напряжения и подъема.
-В марте 1946 года был подписан
в печать сборник ее стихов
в Гослите. Вскоре его уничтожат
по постановлению ЦК ВКП(б).
Это один из чудом уцелевших
экземпляров. Пустят под нож
и 100-тысячный тираж книжки
"Библиотеки "Огонька".
А пока ее попросили поздравить
ленинградок с 8 Марта в газете
"Вечерний Ленинград" и чтобы рядом
была фотография двух первых
поэтесс города - Ахматовой
и Берггольц.
-Но в последний момент Акума
отказалась от фотографии
с Ольгой Федоровной и позвала
мою маму и меня. И сказала: "Ирка,
поди одень сейчас же Аньку как-нибудь
поприличнее и приведи ее сюда".
Я этот момент очень хорошо помню,
потому что у меня были жуткие
валенки на ногах. И конечно,
я ими боялась попасть в кадр,
именно чтобы они были видны.
Поэтому я, когда забралась на стул
и села на корточки, то есть
на коленки, постаралась закрыть их
платьем. Фотография получилась очень
хорошая. Акума очень ее любила.
Она у нее стояла на столе очень
долгое время. С публикации
в "Ленинградской правде"
Акума меня...
стала называть внучкой. Потом
в апреле Акума едет в числе
ленинградских поэтов в Москву
и выступает в Колонном зале.
Есть фотография с Пастернаком,
они вдвоем. И есть фотография
отдельно читающей свои стихи Акумы.
Позже Акума говорила: "Это я
зарабатываю постановление".
-Это те самые номера журналов
"Звезда" и "Ленинград",
публикация в которых послужила
поводом для того,
чтобы расправиться
с Ахматовой и Зощенко.
Постановление "О журналах "Звезда"
и "Ленинград" от 14 августа
1946 года, принятое с личной подачи
Сталина, перевернуло жизнь Ахматовой.
Первый секретарь Ленинградского
горкома Жданов собрал писателей
в Смольном и докладывал им о чуждой
нашему народу пустой, безыдейной
поэзии. Ахматову и Зощенко немедленно
исключили из Союза писателей
и лишили на время
продовольственных карточек.
Прочитав доклад Жданова, люди
спрашивали шепотом: "А что,
Ахматова и Зощенко еще на свободе?"
-Акума рассказывала, что она
шла по одной стороне улицы,
а по другой стороне шел Зощенко.
Они таким образом встретились.
Зощенко подбежал к ней и говорит:
"Анна Андреевна, как же нам жить
дальше? Как же нам жить?"
Он уже знал о постановлении. А Акума
ничего не знала еще. Она говорила:
"Мишенька, ничего особенного.
Жить дальше как жили".
-После постановления 1946 года
к ней пришел некто и велел
ей не выходить из дома,
но подходить каждый день к окну
и демонстрировать, что она жива,
не кончила жизнь самоубийством.
Здесь, в саду, сидели опера
и наблюдали за ней. На центральной
аллее встал на постаменте
памятник Сталину. И Ахматова из окна
вот этого вождя народов видела
всегда. Каково ей было?
-После постановления Анна Андреевна
ни с кем не виделась, не хотела
никого принимать. Я сидела почти
все время около кровати Акумы
на маленькой скамеечке. Акума
лежала в таком тяжелом состоянии
расстройства. Ольга Федоровна
Берггольц приносила еду.
Она приподнималась, пила чай.
И в какой-то момент я ей говорю:
"Акума, а я знаю один секрет".
Акума спрашивает меня, что и как...
Я говорю: "Только мне не разрешено
говорить. Я тебе только скажу.
Зощенко и Ахматова..."
Это... Акума засмеялась и сказала:
"Никому-никому больше не говори".
И после 1946 года я часто видела,
как Акума уничтожала свой архив.
Большие рукописи она сжигала в печке.
В Акуминой комнате была круглая
зеленая печка. Она садилась
на скамейку. Рядом лежала стопка
из ее архива. И она небольшими
порциями отправляла безжалостной
рукой в печку и кочергой мешала,
чтобы разгорались. А когда печка
не топилась и когда ей надо было
обязательно что-то уничтожить,
она вырывала лист из тетради,
разрывала на мелкие клочья,
укладывала сюда и затем спичкой
поджигала. Мы с Акумой смотрели
и ждали, когда все эти остатки бумаги
превратятся в пепел. До сих пор,
по-моему, пахнет то ли пеплом,
то ли табаком.
-И проходят десятилетья,
Пытки, казни и ссылки.
Петь я в этом ужасе не могу.
Торжествами гражданской смерти
Я по горло сыта. Поверьте,
Вижу их, что ни ночь, во сне.
Ты спроси у моих современниц,
Каторжанок, стопятниц, пленниц,
И тебе порасскажем мы,
Как в беспамятном жили страхе,
Как растили детей для плахи,
Для застенка и для тюрьмы.
-26 августа 1949-го снова арестовали
Пунина и на глазах Ахматовой
увели из Фонтанного дома. В это
время его семья отдыхала на Рижском
взморье. Это их последняя
общая фотография.
-Уводили обычно ночью. А здесь
почему-то за ним пришли днем. И так
случилось, что Анна Андреевна
одна была здесь, дома. И она
проводила его. Акума написала
стихи, "Колыбельную".
Я над этой колыбелью
Наклонилась черной елью.
Бай, бай, бай, бай!
Ай, ай, ай, ай...
Я не вижу сокола
Ни вдали, ни около.
26 августа днем. День и час ареста
Николая Николаевича Пунина.
-Пунин больше не вернется. Он умрет
в лагере в августе 1953 года
и будет похоронен среди других
заключенных на этом кладбище
в поселке Абезь за полярным кругом.
-6 ноября пришли за Левой.
Я помню этот момент жуткий, когда
происходил обыск в наших комнатах,
и огромные вот такие сапоги, как мне
казалось, великанов каких-то.
Проходили мимо меня...
И, сдернув с меня одеяло на какое-то
мгновенье... Я обратно его на себя
надела. И тут же подошла мама,
сказала: "Что вы делаете? Девочка
больна". Акума лежала в своей
комнате, а мама металась между мной
и Левой. Начальник их маме сказал:
"Позаботьтесь об Анне Андреевне.
И дайте теплых вещей Льву
Николаевичу". Мама с антресолей
достала тулуп Левин, который
она дала ему с собой, и...
...поцеловала его, и его увели.
Мама пришла за мной, мы пошли к Акуме
и сидели около Акуминой кровати.
Но передать Акумино состояние,
мамино состояние невозможно.
Но ни одна из них не плакала никогда.
Я не видела, чтобы мама или...
Анна Андреевна плакали.
Это ощущение какого-то...
непередаваемого холодного ужаса,
которое разлилось по комнате...
-Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад.
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.
-А жизнь шла своим чередом.
Этих принцесс Ахматова рисовала
вместе Аней Каминской, когда та
заболела скарлатиной и она ее
выхаживала. Потом она подарит
девочке альбом со своими детскими
фотографиями. Первая ее фотография
в Павловске. Ей 11 месяцев, но она
уже Ахматова. На этой уникальной
фотографии она в первом классе
Мариинской гимназии, обритая
наголо после болезни.
А это она в Царском Селе со своими
родителями и рано ушедшими
сестрами и братом.
-Акума, когда вечером меня
укладывала, пела детские свои
песенки: "Тень-тень, выше города
плетень. Глянь на небо,
птички летят, колокольчики звенят.
А у старого Егора часы говорят".
-После войны все это помещение занял
Режимный институт Арктики
и Северного морского пути.
Вот эти помещения
под Белым залом были все заняты
под ледовый бассейн. Здесь шли
всякие эксперименты... В вестибюле
на каменном старинном полу стояла
будка. И там дежурили вохровцы,
вооруженная охрана, и требовали
предъявить пропуск. Пунин и Ахматова
здесь не работали, а жили, и в графе
"должность" написано слово "жилец".
-После ареста Пунина и Льва Гумилева
жильцы неблагонадежной 44-й квартиры
окончательно перестали устраивать
Арктический институт. Их стали
откровенно выживать. И в марте
1952-го они попрощались с Фонтанным
домом и навсегда закрыли эту дверь.
-И Анна Андреевна вместе с мамой
и со мной переехала в квартиру
на Красной Коннице. Улица Красной
Конницы. Но Виктор Ефимович Ардов
нас иначе, как Красная Конница,
не называл - ни в письмах,
ни в телеграммах... Это всегда было
безумно смешно, когда он, например,
писал: "Привет всей Красной Коннице!"
И посылал такую телеграмму:
"Немедленно, Красная Конница,
приезжайте!"
-В доме на Красной Коннице, которая
до революции, как и теперь,
именовалась Кавалергардской,
Ахматова проживет девять лет.
Квартира была коммунальной.
Кроме них, в ней жила недобитая
баронесса Эссен. Но здесь им дышалось
легче. Не было пропускного режима,
да и времена изменились. Эту квартиру
они называли "дом открытых дверей".
И не только потому, что все двери
выходили в коридор и никогда
не закрывались, но и потому,
что гости теперь могли свободно
приходить к Ахматовой.
-А марте 1961 года Лидия Яковлевна
Гинзбург привела нас на улицу
Красной Конницы в гости к Ахматовой.
Боже мой! Более замечательного
имени из живущих поэтов не было.
Только еще Пастернак. И все.
Вот и все. И никакое литературное
начальство ленинградское для нас,
молодых поэтов, не имело значения,
потому что мы знали, что в городе
живет Анна Ахматова. Меня поразил
дом. Такой неказистый. Поднялись.
Открылась дверь. Анна Андреевна
провела нас к себе в комнату.
Бросилась в глаза какая-то бедная
обстановка. Сидела Анна Андреевна,
у нее за спиной электрическая
проводка такая, шнур.
Но портрет Модильяни. Хотя существует
огромное количество ее портретов.
Я попробую передать свои собственные
ощущения. Она мне показалась
хотя и пожилой женщиной, даже, может
быть, почти старой, но красивой.
И верхняя губа как-то была меньше
нижней. И горбинка на носу.
Но не это главное, нет.
Голос. Вот такого голоса я
никогда до тех пор не слышал.
Это был какой-то особенный голос,
какой-то... Ой! Как будто
созданный для стихов.
-Это единственная любительская съемка
Ахматовой, которая была сделана
летом 1958-го ее литературным
секретарем Никой Глен
в подмосковном Доме писателей
в Голицыно. Мы показываем ее впервые.
А.АХМАТОВА: Подумаешь, тоже работа, -
Беспечное это житье:
Подслушать у музыки что-то
И выдать шутя за свое.
А после подслушать у леса,
У сосен, молчальниц на вид,
Пока дымовая завеса
Тумана повсюду стоит.
Налево беру и направо,
И даже, без чувства вины,
Немного у жизни лукавой,
И все - у ночной тишины.
-Знаменитая ахматовская трость
была подарена ей поэтом
Арсением Тарковским,
с которым они очень дружили.
-Это такие особые отношения!
Это такой красоты был дуэт!
Он невероятного рыцарства,
деликатности.
А Анна Андреевна игрунья была с ним.
-Дружба Ахматовой с писателем
Виктором Ардовым и его женой
Ниной Ольшевской началась
в 1934 году. Они были соседями
Мандельштамов, и у них
останавливался Лев Гумилев.
Родными для нее стали
и их мальчики: Алексей Баталов,
Миша и Боря Ардовы. Когда они
переехали на Ордынку, эта квартира
была ее московским домом.
-Уже после того, как меня
изгнали из Московского университета
за дружбу с Пастернаком,
мне кто-то передал, что Анна
Андреевна хотела бы, чтобы я
к ней пришел. Она очень часто
приезжала в Москву, проводила
в Москве, может быть, даже больше
времени, во всяком случае,
в нелетние месяцы, чем в Ленинграде.
Потом начиная с этого времени
и до самой ее смерти мы с ней
встречались очень много.
Я могу сказать, что был одним
из близких к ней людей.
Она читала на нескольких европейских
языках и была замечательная,
интересная собеседница. Она была
подругой Надежды Яковлевны
Мандельштам. Так что какие-то
из наших встреч были вместе
с Ахматовой и Мандельштам.
В частности, в нашем доме
на Лаврушинском на 8-м этаже
на квартире у Шкловского.
-К Анне Андреевне в нашем доме...
Даже собака становилась
на задние лапы сразу. Анна Андреевна,
когда приезжала в Москву, жила
у Ардовых на Ордынке. И это было
в двух шагах от Лаврушинского.
Надежда Яковлевна жила у нас.
Она приводила ее к нам.
Это очень было серьезно. Нельзя было
промахнуться, куда-нибудь ее
сводить... в какое-нибудь
сомнительное семейство.
Наше семейство было не сомнительным.
И было ощущение, что вот чудо...
пришла Анна Андреевна.
-И вот ручка, за которую она
держалась. Впрочем, за нее
держался и Мандельштам, и все...
друзья Шкловского. Как известно,
отпечатки рук остаются навсегда.
-Никите было лет шесть. Она сказала:
"Конечно, тебе сейчас некогда,
у тебя занятия..."
И он вдруг повернулся к ней
и сказал: "Анна Андреевна, для вас
у меня всегда найдется время".
-Баба Надя брала меня за руку, и мы
с ней с Лаврушинского отправлялись
мимо церкви Всех скорбящих Радости
к Ахматовой на Ордынку,
мимо особняка, в котором был детдом,
мимо поломанных заборов,
темных подворотен -
одна переходила в другую.
Узкий подъезд, заваленная рухлядью
прихожая, проходная комната,
в которой был какой-то стол
и сидела Анна Андреевна.
Но это была королева.
Как раз я был, когда ей прислали
на бересте сделанную книжечку,
в которой кто-то написал
по памяти ее стихи в лагере.
-Ахматова говорила, что есть чему
поучиться у Пушкина в его поведении,
а именно, что Пушкин поддерживал
всех молодых поэтов.
И потом возник Бродский как поэт,
которого она ценила,
и потом он со мной подружился,
и как-то тоже это сплеталось
с Ахматовой, с ее дружбой с маленьким
кружком молодых ленинградских поэтов.
-Было трое приятелей, все они
учились в Технологическом институте.
Толя Найман, Дима Бобышев
и Женя Рейн.
Они были не только соучениками,
приятелями, но и поэтами.
Потом с ними познакомился
Ося Бродский.
Ей, очевидно, это было очень важно -
эти четыре молодых талантливых
человека. Кроме Иосифа, который
тогда еще, как он сам говорил,
не очень себе представлял,
кто такая Ахматова,
и вообще не был уверен, что она жива,
эти трое очень начитанных
в поэтическом отношении ребят
знали, с кем они имеют дело.
-Первым на Красной Коннице
у Ахматовой появился Анатолий Найман.
Вскоре он станет ее литературным
секретарем и близким человеком
до конца ее жизни. В мае 1961-го
к ней пришел Евгений Рейн.
Она готовилась к переезду на другую
квартиру, попросила помочь упаковать
библиотеку, и он привел
Дмитрия Бобышева.
А в августе 1961-го Рейн привез
к ней в "будку" Бродского.
Эта фотография сделана в момент
его знакомства с Ахматовой.
-Ну "будка" - это словечко
Ахматовой. Очень в ее духе.
Это домик, где Ахматова последние
годы жизни проводила лето.
Не ее домик, он принадлежал
Литфонду, то есть Союзу писателей.
Мы сюда приходили с Найманом. Если
вечером - покупалась бутылка водки.
Ахматова очень красиво выпивала.
Она маленькую рюмочку, закидывая
голову свою прекрасную,
опрокидывала в себя.
Найман говорит: "За счастье
видеть вас!" Она говорит:
"За моих молодых друзей!"
-Было событие, когда надо было
выгуливать Анну Андреевну в Комарове.
Она придумала себе столько всего,
чтобы только не выходить,
только бы не спускаться
со ступенек веранды!
Но как только она появлялась
на природе, природа к ней бежала
навстречу. Так, на этом участке
она собирала грибы.
Она палкой указывала: "Возьми здесь".
Никто никогда, кроме нее, не собирал
там грибы. Их не было, а при ней
они прямо из земли появлялись.
Мальчики построили скамейку
на Озерной улице, с тем чтобы она
могла присесть. Беседы велись
на веранде. Когда входил Иосиф -
вокруг нее ореол сияния. Это
совершенно поразительное отношение
их друг к другу. Между ними 50 лет.
Судьба привела их к тому,
что вдруг они скрестились в этой
жизни и оказались необходимыми
и ровесниками друг другу.
Иосиф ее фотографировал.
Есть замечательные фотографии
Анны Андреевны Ахматовой,
сделанные им там, в Комарове.
Иосиф сделал фотографии стола
Анны Андреевны. Там окно с "дырявой"
занавеской. Это окно выходило
на улицу. И она могла видеть тех,
кто идет к ней. И она всегда
делала рукою... или "да", или "стоп".
-Так Комарово стало центром
ахматовского притяжения.
Туда потянулись молодые неформальные
поэты, писатели, режиссеры,
ее старые друзья - тот особый
интеллектуальный круг,
который сопровождал ее всю жизнь.
Зимой она часто жила
в Доме творчества писателей
"Комарово", всегда в одном номере,
который держали для нее,
королевы-бродяги,
как называли ее друзья. "Мы шли
к ней, потому что она наши души
приводила в движение", -
скажет потом Бродский.
-Это было в Доме творчества
в Комарово. Она нам сказала:
"А вот, Саша, достаньте
с полочки книжечку.
Книжечка у меня вышла в Нью-Йорке".
Я раскрыл книжку - фотография:
она сидит в платке, белом таком,
вязаном, рядом деревья.
И она мне говорит: "Ну видите,
им это очень нравится. Вот я
как помещица сижу, тут березки,
сейчас придут коровы,
скажут "Му!" - Россия!"
Она остроумна была,
замечательно умна.
-Из комаровских таких штук в
"будке"... во-первых, дни рождения.
Выпадают на белые ночи.
Всегда приезжает Москва
в Дом творчества,
всегда на дне рождения
у Анны Андреевны собираются
и всегда жгут костры. Когда
Анне Андреевне исполнилось 75 лет,
на юбилейном дне рождения были
Фаина Раневская и много всяких
замечательных людей. Я была там
с утра. Первыми, кто пришел
поздравлять Анну Андреевну, были
Александр Прокофьев, поэт,
глава Союза ленинградских писателей,
и его заместитель Михаил Дудин.
Они пришли с невероятной красоты
и неохватности букетом пионов.
Мы каждый раз, проходя к себе,
шли мимо дачи Прокопа,
и я норовила украсть хоть один пион.
Так вот он все срезал и принес!
Но это же Иосиф в ссылке,
в норинской.
Прокоп затеял эту самую штуку.
Не сказал "нет", а развернул ее.
И вот я сижу где-то на табуреточке,
Анна Андреевна сидит абсолютно
неподвижно, а эти два человека стоят
перед ней, говорят адрес какой-то.
Она ни слова. Они эти цветы -
она ни слова.
Она мне сказала: "Эра, если можно,
какое-нибудь ведро для этих цветов".
И я принесла ведро с водой,
и эта роскошь стояла здесь.
Только они ушли, Анна Андреевна
сказала: "Выбросить на помойку!"
-В Комарово у Ахматовой есть
возможность чаще видеться
с Шостаковичем, которого она знает
с молодых лет. Здесь у него дача,
и он летом приезжает сюда из Москвы.
Урожденный питерец, он скучает
по заливу, по ленинградским друзьям,
по комаровскому воздуху.
Он первый в музыке,
она первая в поэзии.
Оба познали великую славу
и горечь унижения,
были растоптаны властями
и сохранили достоинство.
Это ему она напишет: "Дмитрию
Дмитриевичу Шостаковичу,
в чью эпоху я живу на земле".
-Иногда Акума просила меня
на велосипеде доехать до дачи
Шостаковичей и узнать, приехал
Шостакович или нет.
Я Акуму провожала к Шостаковичу.
Мы отправлялись из "будки".
Я очень хорошо помню дорогу.
Это солнечное Комарово, сосны...
Когда мы подходили к даче, он
выходил, спускался по лестнице,
целовал ей руку, предлагал ей
опереться на его руку
и помогал подняться по этим двум-трем
ступеням, ведущим на веранду,
а затем в столовую, где Акума
доставала из своей сумочки
"Поэму без героя" и читала ему новые
куски. Для него звучание поэмы,
ее музыкальность были созвучны его
внутреннему музыкальному настрою.
-Осенью 1961 года Ахматова
переехала с Красной Конницы
на улицу Ленина, которую в ее кругу
продолжали называть дореволюционным
именем - Широкая. Здесь в только что
отстроенном писательском доме
им с Ириной Пуниной и Аней Каминской
дали отдельную квартиру.
Она станет последней квартирой
Анны Ахматовой.
-Анна Андреевна в этой квартире жила
по существу в двух комнатах -
в этой комнате, в которой мы сейчас
находимся, а вторая комната
в глубине, за дверью, на которой
вы можете видеть дракона.
В этой комнате Анна Андреевна
принимала гостей.
Когда приезжала Нина Антоновна
Ольшевская, она останавливалась
в этой комнате. Здесь стоял большой
обеденный стол, который раздвигается
в длину. Здесь - огромное зеркало,
которое досталось ей
от Ольги Афанасьевны Судейкиной,
когда она в 1924 году
уехала во Францию. Эта комната
окнами выходила на параллельную
улицу Ленина, и здесь росли тополя.
Когда мы въехали, Акума сказала,
что эта комната очень
напоминает Фонтанку.
-Она панически относилась
к выходу из дома.
Самый спокойный, самый
уравновешенный человек,
она панически возбуждалась,
когда надо было ехать на вокзал.
И потом она надевала не пальто,
а салоп. Ее вели под белы руки.
Она принимала валерьянку, она все
время спрашивала, не забыли ли это...
Это касалось лекарств. Потому что
ридикюль был набит, во-первых,
письмами, а во-вторых, лекарствами.
Усаживали в машину.
Когда она в Москву уезжала -
это сцена из Островского.
У нее не было вещей никогда. То,
что на ней, и знаменитый чемоданчик,
который она таскала всегда с собою,
чтобы ничего не случилось.
И этот чемодан был наполнен
какими-то ее тетрадями.
Вы знаете, что она оставила
после себя огромное количество
записных книжек.
-Это записные книжки
Ахматовой.
Простенькие блокноты, которые
покупала Аня Каминская,
и в изысканных переплетах -
подарки друзей.
Первая датирована 1958-м.
Потом она вела их до конца жизни.
"Теперь, когда все позади,
даже старость, и остались
только дряхлость и смерть,
все как-то мучительно проясняется -
люди, события, поступки".
Ирина Томашевская, работавшая
в издательстве, подарила ей
для записей макет тома Лермонтова,
где уже набрали часть его стихов,
но остались чистые страницы.
Так возникло выражение
"писать в Лермонтове".
В этой "Тысяче и одной ночи"
она вела книгу своей жизни.
"Но видеть без головокружения
90-е годы 19-го века с высоты
середины 20-го почти
невозможно", - записала она.
А.АХМАТОВА: Я видела
сына Пушкина, когда открывали
памятник в Царском. Приехали
лицеисты, привезли массу цветов.
Анненский читал речь. И приехал
сын, старенький генерал
Александр Александрович.
Очень некрасивый,
такие отставные погоны.
-Ахматову, читающую стихи, много раз
записывали на магнитофон.
Но существует единственная запись
ее бытовой беседы.
Ее сделал в мае 1965-го
ее друг Иван Рожанский,
без ведома Ахматовой.
Она даже рассердилась.
Но благодаря ему сохранился
этот бесценный разговор
за чайным столом. Из тех,
кто тогда был в доме Рожанских,
сегодня осталась только
Соня Богатырева.
-Я очень хорошо помню,
как это выглядело.
Анна Андреевна сидела во главе стола.
Стол был длинный овальный,
а Иван Дмитриевич
почти наискосок от нее, но ближе
к дверям в кабинет.
Он несколько раз вставал и уходил.
По-видимому, он проверял,
как идет запись. Мы знаем, что
Ахматова была серьезным пушкинистом.
Началась речь о Пушкине.
И соединение двух этих имен -
Ахматовой, которую мы видели
и которая говорила о Пушкине, -
подняло этот вечер на ту духовную
высоту, которая запоминается
на всю жизнь.
-Она хотела, чтобы я прочел по
телевизору отрывок "Пушкин и дети".
Это поразительный отрывок.
"Но произошло нечто беспримерное.
Дети, игравшие в сквере
вокруг памятника,
подняли такой рев, что пришлось
позвонить куда следует
и спросить, как быть.
Ответили: "Оставьте им памятник".
Можно с полной уверенностью сказать,
что у доброй половины этих малышей
уже не было в то тяжелое время пап,
а у многих и мам. Но охранять
Пушкина они считали
своей священной обязанностью".
-В 1965 году Оксфордский университет
присвоил Ахматовой
звание почетного доктора
филологических наук.
Это означало международное признание
и было важно для нее.
-Мы вдвоем ехали. Мы сели в поезд
в Москве и доехали до Бреста,
где пограничники пришли к Акуме
с книжками, чтобы она подписала.
И Акума была совершенно потрясена
этим. Когда поезд пришел в Лондон,
Акуму встречало очень много
корреспондентов, фотографов,
наше посольство, английский ПЕН-клуб,
Пушкинский клуб лондонский.
Толпа была. Когда Акума
увидела их всех, она сказала:
"Зачем я не умерла, когда
была маленькая?"
Оксфордская церемония была красивая
и торжественная.
Нас ввели в полукруглый зал
Театра Шелдона.
Сначала выступал ректор университета.
Он читал по-латыни,
затем по-английски. Потом
предоставил слово Анне Андреевне.
И Анна Андреевна в мантии поднялась
на подиум. Из наших там был
очень неожиданно Аркадий Райкин,
который был в это время в Лондоне,
и, узнав о приезде Анны Андреевны
(он был хорошо знаком по Ордынке
с Анной Андреевной), он пришел
на эту церемонию.
-В июне Ахматова вернулась в Москву
в свой день рождения, как оказалось,
последний. "Победа отражалась
в каждом ее слове, в каждом жесте", -
вспоминали друзья. На вокзале
ее встретила Люба Большинцова,
подруга еще с довоенного Питера,
и после Ордынки забрала к себе
в Сокольники. Еще один ахматовский
московский дом.
-Пятый этаж у нас.
Как сейчас помню, 110 ступенек.
Любовь Давыдовна взяла Анну Андреевну
и приехала в Сокольники.
А мне сказала: "Возьми стул.
Тебе не откажет Анна Андреевна.
На каждом пролете лестницы
предложи ей сесть".
Анна Андреевна поднималась и на мои
предложения не соглашалась
ни на одном этаже, ни на одном
пролете. Так и поднялись:
я - с пустым стулом, она -
на пятый этаж.
День рождения Анны Андреевны
1965 года.
Я поехал на Преображенский рынок
и купил Анне Андреевне букет
розовых и красных пионов.
Я взял фотоаппарат, пришел
в большую комнату. Там была
Эмма Григорьевна Герштейн
и Надежда Яковлевна Мандельштам,
Анна Андреевна и Любовь Давыдовна -
в такой компании. Когда я делал
фотографии Анны Андреевны,
то виден и кусочек этого стола
с пионами, и виден тот секретер.
-В тот же день Давид сделал
на магнитофон последнюю запись
ее стихов.
-Где-то часов в шесть Любовь
Давыдовна мне сказала:
"Послушай, а Анна Андреевна
хочет прочитать стихи".
И я на столик поставил
свой магнитофон "Днепр".
Села Анна Андреевна, я сел рядом.
Она взяла книгу "Бег времени"
и из "Бега времени" стала читать.
А.АХМАТОВА:
Словно дальнему голосу внемлю,
А вокруг никого, ничего.
В эту добрую теплую землю
Вы положите тело его.
Ни гранит, ни плакучая ива
Прах легчайший не осенят,
Только ветры морские с залива,
Чтоб оплакать его, прилетят...
-Зощенко ушел из жизни
в июле 1958-го.
Ахматова умерла 5 марта 1966-го,
в день смерти Сталина,
который всегда отмечала как праздник.
Всю осень и зиму она провела
в Боткинской больнице.
Приехала в Москву и сразу попала
туда с инфарктом, четвертым по счету.
И в Лермонтове записывала
историю своей болезни.
В феврале ее отпустили
к Ардовым на Ордынку.
3 марта они уехали с Ниной Ольшевской
в подмосковный санаторий
"Домодедово". 4 марта она сделала
последнюю запись в дневнике.
-4 марта я была последний раз
у Акумы, в "Домодедово".
Акума просила, чтоб я привезла Библию
и журнал "Ариэль". Ей было безумно
интересно про кумранские рукописи,
которые были обнаружены
не так давно. На следующий день,
5 марта, в 10:00 утра я вышла
из квартиры Ардовых и по диагонали
пересекала к воротам...
Я встретила Борю Ардова, который шел
к себе домой. Он, поравнявшись
со мной, сказал: "Старуха умерла".
Я, честно говоря, даже не поняла,
о ком он это говорит.
Я продолжала идти дальше к воротам,
когда поняла, что должна расшифровать
эту фразу. Я говорю:
"Боря, что это значит? Кто умер?"
Он говорит: "Ну Акума.
Что, ты не понимаешь?"
Я, конечно... Мне очень трудно
говорить об этом моменте,
потому что это было так... Я взяла
такси и поехала в "Домодедово".
Это роскошный дом отдыха, санаторий.
Когда вы входите, это огромный
солнцем пронизанный вестибюль.
Там сразу стоит такая вешалка.
Это не гардероб с номерочками,
а свободная вешалка, куда вы
вешаете свое пальто и проходите
в нужный номер. Я прошла
в этот номер в тот момент,
когда санитары снимали
Акумино уже тело...
и перекладывали на носилки
на колесах.
И...
Я по...
Последний выдох воздуха Акумин
я застала.
Я не знаю, что это было.
Они отвезли ее тело
в бельевую кладовку.
Я сидела в этой кладовке
в течение нескольких часов
с Акумой...
Потому что...
так было положено. И главное,
надо было скрыть от всех
живущих в санатории,
что умерла Анна Андреевна Ахматова.
Потом приехала специальная машина...
на которой я с Акумой
уехала в Москву
в Склифосовский морг.
-Институт Склифосовского, бывший
Странноприимный дом графов
Шереметьевых, стал ее последним
московским пристанищем.
Как жила она под их гербом,
так и мертвая пролежала три дня.
Из-за 8 Марта, женского праздника,
похороны откладывались.
Утром 9 марта в маленьком зале
при Склифосовском морге
Москва простилась с Ахматовой.
-Дальше свинцовый гроб...
обколоченный досками, повезли
самолетом в Ленинград.
Много друзей было. Почти весь
самолет был знакомых.
У меня были с собой Акумины
записные книжки.
Провожал нас Володя Медведев.
Это художник, который оформлял
"Бег времени", последнюю
книжку Акумину.
И я ему сказала, что, если
с самолетом что-то случится,
записные книжки у меня с собой.
Но мы благополучно долетели.
Есть кинохроника...
как нас выгружают... как мы
выгружаемся из самолета.
Ее снимал сотрудник КГБ.
-Это та самая съемка 5-го отдела КГБ
по борьбе с инакомыслящими.
Обычно оперативная съемка спустя
время уничтожалась за ненадобностью.
Но тут даже они поняли ее ценность,
и пленка уцелела.
Гроб с телом Ахматовой привезли
обычным рейсом.
Поэтому сначала камера фиксирует
просто пассажиров.
Но вот на трапе появляются те, кто
прилетел проститься с Ахматовой.
Выходит Аня Каминская,
за ней Анатолий Найман.
Следом Надежда Мандельштам
и Эмма Герштейн.
Спускается по трапу, прихрамывая,
Арсений Тарковский.
Объектив нацелен на оператора
из группы Арановича,
который снимает не таясь. Сами они
ведут съемку скрытой камерой
из машины. Самолет подрулил близко
к зданию аэровокзала,
и встречающим ленинградцам разрешили
выйти на летное поле.
Кто-то из них вспоминал,
как из багажного отсека,
как из трюма, выплыл страшный ящик
и его водрузили на грузовик.
Из аэропорта операторы КГБ
проследовали за всеми
в Никольский собор. Зафиксировали
Льва Гумилева у гроба матери,
прошерстили толпу, выловили
Бродского, но он быстро
скрылся от них среди людей.
-Никак не удавалось договориться
с властями о месте для похорон.
Наконец получили разрешение
на кладбище в Комарове.
Но не было уверенности, что будет
вовремя выкопана могила.
И так как отец мне дал свою машину,
то прямо из церкви мы с Бродским
поехали в Комарово - проследить,
все ли тут в порядке.
-В Никольском соборе снимали
свинцовый гроб.
Причем в церкви не нашлось
никакого ножа,
никакого инструмента,
чтобы снять нормально.
Консервным ножом открывали.
Это для нас было тяжелым испытанием.
-Поток людей шел просто невероятный.
В церкви не было никакого места.
Толчея была настолько страшная!..
Кто-то меня все же продвинул,
не знаю кто, и я оказалась у гроба.
А гроб стоял на козлах.
И сдвинули гроб! Лев Николаевич
запрещал всем снимать.
Напал и просто разбил одну камеру.
-Молва за сутки облетела город,
и к Никольскому собору пришли
пять тысяч человек. Пленка сохранила
это общее горестное противостояние
нежеланию властей, чтобы
Ахматову провожал народ.
Льва Гумилева, который воспринял
съемки в храме как кощунственную
суету, убедили, что снимают
для истории.
У автобуса с гробом - Найман, Рейн,
Бобышев, Бродский -
четверка поэтов, которых потом
назовут "ахматовские сироты".
Надежда Мандельштам вспоминала:
в толпе были старухи-современницы,
но больше молодых незнакомых лиц.
Гражданская панихида прошла
в Доме писателей, тоже бывшем
особняке Шереметьевых.
У дверей возникла толкучка.
Внутрь больше никого не пускали.
Гроб утопал в цветах. Самый большой
венок был от Шостаковича.
Дальше было Комарово.
-Мама попросила шофера повернуть
не на мост, что в Комарово...
Как только шофер повернул автобус
влево, раздались возгласы
в рупор милицейские о том,
что не двигаться, ни с места,
только на мост.
А мама хотела подъехать
к Фонтанному дому,
чтобы Акумин гроб постоял минутку.
-И все-таки Ахматову в последний раз
привезли на Фонтанку.
Потом заехали на улицу Ленина,
чтобы забрать деревянный крест.
Его принес накануне и положил
в коридоре на сундук Судейкиной
Алексей Баталов. Он тогда снимал
на "Ленфильме" "Трех толстяков"
и заказал в бутафорских мастерских
крест на ее могилу.
И потянулся траурный кортеж
в Комарово:
автобусы, такси с друзьями,
милицейские машины.
"И мама не без фельдъегеря", -
заметил Лев Гумилев.
Камера КГБ фиксирует ее последнюю
дорогу мимо Сестрорецкого кладбища,
где упокоился Зощенко.
Отныне им лежать навеки рядом -
ему в Сестрорецке, ей в Комарово.
-Входили тогда с главной аллеи,
потом заворачивали сюда.
Несли гроб на руках.
Гроб стоял где-то здесь,
со всех сторон окруженный людьми.
И, по-моему, пол-аллеи
еще было занято людьми.
А яма была выкопана там,
где теперь скамеечка.
-Уже смеркалось, было очень холодно.
Официальную речь по бумажке прочел
Сергей Михалков. Пронзительно
говорил Арсений Тарковский.
У ее могилы стояли те, кто провел
рядом с ней жизнь.
"Мои друзья, осталось вас немного".
Дальше они должны были жить без нее.
-Я стояла рядом с Арсением
Александровичем Тарковским,
который держал меня за руку.
В одной руке у него палка,
а в другой я, потому что он был
в очень плохом состоянии.
И там на поминках выходил
на крыльцо. Я была свидетелем того,
как он поцеловал ступень. Он думал,
что он один, а я пошла за водой -
ему лекарство принести.
"И тот, кто назначен, не может
не целовать воздушный след" -
я увидела это воочию.
-С кладбища самые близкие ее друзья
поехали в "будку", чтобы помянуть
ее там. Стоял март, "будка" была
нетопленая и промерзшая.
Они хотели разжечь костры,
как она любила,
но костры не разгорались.
-Здесь все меня переживет,
Все, даже ветхие скворешни
И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелет.
И голос вечности зовет
С неодолимостью нездешней.
И над цветущею черешней
Сиянье хладный месяц льет.
И кажется такой нетрудной,
Белея в чаще изумрудной,
Дорога не скажу куда...
Там меж стволами все белее,
И так похоже на аллею
У царскосельского пруда.
 

////////////////////////////